I. How do I kill myself?

«сколько раз я должен сломаться, прежде чем ты поймёшь это?

я не хочу быть тем, что ты помнишь.

мой здравый смысл и моё счастье — оно, блядь, не о тебе».

      В Киото душно.       В Киото зной коптится в воздухе, будто природа бьётся в очередной истерике и разом вскрывает себе вены. Они расползаются трещинами по земной коре, пока магма выплескивается из расколотого ядра. Вот настолько жарко.       Или это ад, сочащийся из бетонных стен под однотонными обоями. Дзигоку, сжатый в тесном пространстве непримечательной и маленькой квартиры Утахиме Иори. Её персональное пекло, созданное по подобию её разума. Кажется, что в Дзигоку гораздо прохладнее, оттого шальная мысль оборвать всё и спуститься туда не кажется теперь такой уж плохой.       Но нет. Утахиме не такая — не безответственная, не слабая и безвольная. Вес её ранее принятого решения — свинцовый, но она держит его на своих плечах со стойкостью воина. И себя она тоже держит. Строго и сдержанно, как и положено взрослой женщине, пользующейся уважением среди учеников и коллег.       У неё множество причин не проклясть Сугуру, пройдясь по всей его родне. Множество причин — жизнь её учеников, система шаманского мира, старейшины. Перед ними всеми нужно держать лицо. И своё слово, запечатанное в её рту вместе с токсичной слюной Сугуру, тоже надо держать. У них договор, скреплённый отнюдь не чернилами, но разъедающими кожу поцелуями и напористыми касаниями.       У Утахиме нет ни одной добровольной причины проверять телефон каждую пятницу, ожидая сообщения. Она быстро его прочтёт и так же быстро удалит. А затем поедет за сотни километров от города, надев перед этим красивое чёрное платье с вырезом на спине. Заколет волосы в небрежный пучок с распущенной чёлкой, а затем получит колкий комплимент — раз она так старается быть похожей на него, то могла бы просто присоединиться к его культу.       У Утахиме нет причин садиться в машину, которую Сугуру присылает. Имя водителя она не знает. Не знает даже, как выглядит его лицо и как звучит его голос. Всё это скрыто за толстым слоем тонированного стекла. Водитель рулит резво и одновременно бережно, словно по наказу довести быстро, но аккуратно.       Они мчатся по постепенно опустошающейся дороге, ведь только ненормальному взбредёт в голову тащиться на окраину города — в самую глушь, где даже сеть не ловит. Утахиме не сомневается в своём безумстве, ведь на это — иронично — тоже нет причин. Вместо того, чтобы сдать Сугуру старейшинам и перекинуть все сообщения Сатору, она надевает откровенное платье, садится в машину и приезжает в этот маленький дом каждую чёртовую пятницу.       В нём пахнет древесиной и сырым дымом сигарет. Утахиме ненавидит, когда Сугуру курит, но не осуждает, ведь это всё, что осталось у него от Сёко. Чёртовы сигареты, наверняка купленные в ближайшем магазине. Жалкая отсрочка от безумия. Утахиме, как такой же способ вспомнить юность, помощнее сигарет будет.       Но на её месте должен быть другой человек, она знает. Сугуру говорил это не раз и не два. Должна быть не она — не брюнетка с невзрачной внешностью, шрамированным лицом, но, как говорит Сугуру, на удивление красивой фигурой. Пышные бёдра, мягкая грудь, привлекательная талия. Пожалуй, члену Сугуру такое нравится, но вот душа и сердце желают другого. Гораздо выше ростом, гораздо сильнее и красивее.       Она — вынужденная замена, но Сугуру смотрит на неё со всей губительной мягкостью, от которой сжимается грудная клетка. За все те десятки встреч она так и не поняла, откуда сквозит эта пугающая нежность.       Утахиме привыкла приезжать к Сугуру под конец рабочей недели. Привыкла ждать вечер пятницы ради одного единственного сообщения, от которого учащается пульс и пересыхает в горле. Привыкла, что в середине ночи она будет смывать с себя липкие следы мучительной близости.       А в понедельник Утахиме наденет под косодэ белую водолазку и в который раз сделает вид, что ничего не произошло. Будет смотреть в глаза коллегам, улыбаться ученикам и раздражаться от шуток Сатору, которому нравится звонить ей по понедельникам, чтобы испортить настроение.       Ей тоже хочется его испортить. В отместку. Пустить месть, точно кровь по его непростительно идеальной коже. Сбить спесь. А она собьётся с лихвой и ощущаться будет, как удар под рёбра, ведь Сатору вряд ли останется прежним после фразы: «Я трахаюсь с твоим лучший другом».       Но Утахиме тягостно проглатывает эту колкость. Она дала обещание Сугуру никому об этом не рассказывать. Заключила сделку с дьяволом, продав своё тело в обмен на безопасность учеников. Знал бы Сатору, чего ей это стоило. Знал бы — возможно, перестал бы считать слабой. Возможно, возненавидел бы — за то, что это она спит Сугуру, а не он. За то, что это она смывает кипятком его запах.       За то, что она знает, где Сугуру и что с ним, но не рассказывает это Сатору. И стонет ядовитое имя самого позорного шамана современности в звенящую пустоту, комкает простыни на его постели, закатывает глаза, когда он наваливается всем телом. Слишком сильно. Слишком больно.       Всё это он делает с ней, а Сатору…       Сатору звонит по понедельникам и спрашивает, хорошо ли Утахиме спалось в эти выходные. Лучше бы хорошо, а то вдруг какое проклятье забредёт, а она уставшая и слабая. Хотя она всегда слабая. Сатору смеётся, а Утахиме откашливается от шпильки, свербящей на языке: «Я сплю в отключке, потому что твой лучший друг трахает так, что отключаешься к чёртовой матери».       — Знаешь, — вдруг тянет Сатору, причмокнув. — Скорей бы фестиваль обмена. Я уже соскучился по тебе. А ты?       — А что я? — тихо, без эмоций.       Утахиме совсем не злится на его насмешки, потому что у неё нет на это сил. И слушает она лишь потому, что разговоры с ним отвлекают от неизбежного в конце недели. Рутинная жизнь, некогда скучная до безобразия, теперь кажется ей спасением. Возможность зарыться с головой в проблемы теперь для неё сродни отдыху.       — А ты по мне соскучилась?       — Нет.       «А знаешь кто соскучился?», — молниеносно проносится в её голове.       — Как жаль.       «То, чьё имя для тебя теперь — боль».       Но она ему этого не скажет. Лишь повесит трубку и пойдёт на работу. Проведёт все эти дни, не вылезая из бумаг и лекций для учеников, чтобы хоть как-то унять ожидание пятницы, под вечер которой ей снова придёт сообщение: «Машина будет через час». Утахиме соберётся за полчаса и будет ждать машину, поглядывая в окно. Раньше времени она никогда не выйдет, вдруг кто увидит её, разодетую, проскальзывающую на заднее сидение дорогой иномарки.       Утахиме называет это тактическим решением, а Сугуру — параноидальным страхом, ведь в её районе лишь пьяницы гремят бутылками да шатаются по округе. Район соответствует зарплате. Сугуру говорит не брать это в голову, поэтому Утахиме послушно берёт в рот. Сугуру говорит, что убьет любого, но постарается не убивать юных шаманов. У него с Утахиме сделка. Без подписей, печатей и расписанных, документально заверенных листов. Сделка на честном слове.       У Утахиме нет ни одной причины ему доверять, но она позволяет ему прижать её к своей груди и делает огромную, как сказал бы Йошинобу, глупость.       Верит.

***

      В этих встречах нет ничего хорошего — ни счастья, ни привязанности, ни любви. Лишь голая потребность и ублажение. Так, по крайней мере, видит Утахиме, когда смотрит на миловидную улыбку Сугуру, полную понимания и нежности.       На ней чёрное платье, расшитое кружевом с длинным вырезом на спине. Чопорная Утахиме такое не носит, но сдержанно принимает подарок, когда Сугуру протягивает его ей и говорит: «Примерь», а потом: «Всегда надевай его ко мне». А затем: «Без белья». Утахиме надевает его каждый раз, когда приезжает и каждый раз её тошнит от темнеющего взгляда, облизывающего каждый выступ её тела. Облепленная тонкой тканью, она чувствует себя беспомощно нагой. Без белья, как велит Сугуру.       Как-то раз, когда он принимал с ней ванну и мыл её волосы, отливающие глубокой синевой в мягком свете лампы, Утахиме спросила:       — Если ты скучаешь по юношеству, почему не хочешь, чтобы я надела свой наряд и заколола волосы?       — Ты имеешь в виду наряд Мико и те два хвостика? — тихо шепчет Сугуру, коснувшись губами её шеи. В его голосе сквозит насмешка.       — Да, — не менее тихо отвечает Утахиме, сглатывая слюну. Сугуру отпускает её волосы и ведет кончиками пальцев по груди.       — Я не настолько безумен, чтобы думать о тебе шестнадцатилетней, — хмыкает он и втягивает мочку уха до судорожного вздоха. — Я хочу тебя взрослую, развращённую.       — Вот как, — сдержанно хмыкает Утахиме, покрываясь мурашками. — Тебя заводит, когда я выгляжу, как проститутка?       — У тебя слишком длинный язык для проститутки, — смеётся Сугуру, мазнув губами по её плечу. — Но мне нравится эта твоя изюминка. Будучи серой мышкой, ты на удивление притягательна.       То была откровенная, прожжённая до самого нутра ложь. Утахиме знает его подноготную и сглатывает отвращение. Он ей не нравится. Утахиме ему тоже не нравится, она знает. Её привлекательность, кружевное платье, длинные волосы с заколотыми бантом прядями, — всё это лишь пустая оболочка.       Сугуру нужно тепло горячего тела и запах Сатору на её коже, одежде, волосах. Поэтому Утахиме оставляет обувь у входа и, отказавшись от приготовленных для неё туфель, следует за Манами Судой. Та улыбчиво проводит её до спальни и, учтиво открыв дверь, жестом приглашает внутрь. Сугуру Манами ничего не говорит, лишь дарит ему благодушную улыбку и покидает спальню.       Действия, отработанные до тошного автоматизма. В голове проносится шальная мысль — хочется узнать, что Манами думает о ней; что думает об их встречах и о помешательстве Сугуру. Позволено ли ей вообще думать об этом. Говорит ли она что-то Сугуру, или, быть может, втайне высмеивает Утахиме.       Впрочем, сейчас это становится не важным, как не важным становится настроение Утахиме, с которым она приезжает. Потому что Сугуру, несмотря ни на что, получит то, чего желает.       Утахиме останавливаются в паре шагов от него и смотрит холодным, равнодушным взглядом. В их встречи он одевается совсем по-другому — по-домашнему, отдавая предпочтение чёрной футболке и чёрным, свободным штанам. Они оба выглядят, будто пришли на поминки. У обоих волосы щекочут лопатки, а пряди заколоты на затылке. Их сходство смешит Утахиме, но она проглатывает смех и подавляет нервную улыбку.       — Рад тебя снова видеть. — Мягкая улыбка на его точёных губах оскорбляет её взор.       — Не могу ответить тем же, — коротко, тихо. Маска безразличия обжигает холодом её лишённое эмоций лицо.       — Как всегда холодна и сдержанна, госпожа Иори, — довольно подмечает Сугуру и отходит к столу. На нём уже блестит несколько банок пива. — Будешь?       — Сегодня саке, — Утахиме проходит к кровати и медленно опускается на край, сложив ладони на колени. Спину держит ровно, плотно сжимает ноги. Босые ступни тонут в мягком ворсе ковра.       — Тяжёлая выдалась неделя? — Сугуру вытаскивает из портативного холодильника холодную бутылку саке. По стеклянной поверхности текут капли конденсата. Горло в мгновение пересыхает и начинает першить.       — Как всегда, — Утахиме тяжело сглатывает.       — Поделишься? — Сугуру открывает бутылку в мгновение ока. Не сильнейший, но в его силе не сомневаешься. Он с лёгкостью может утопить мир в густой крови, и остановить его может, пожалуй, лишь тот, кто будет на порядок сильнее его. Утахиме знает только одного такого человека, но просить его помощи слишком опасно. Именно поэтому она здесь — у неё нет выхода. И Сугуру это прекрасно понимает, поэтому с особым наслаждением тянет: — Начальство донимает?       Он облокачивается на стол, с довольной улыбкой наблюдая, как Утахиме старается скрыть растерянный взгляд. Она мажет им то по нему, то по бутылке. Гадает, почему он не подходит, но сама же держит дистанцию. Сугуру не разрешал подходить.       — Нет. — Она сдержанно пожимает плечами, стараясь скрыть в голосе нервозность. — Просто много дел с документами.       — Помочь? У меня есть хорошие знакомые юристы среди обезьян, — Сугуру не сдерживает хриплый смех. Отвращение трогает его губы, искривляя их. У них оно на двоих. Сугуру брезгует людьми. Утахиме брезгует им, но оба вынуждены сосуществовать в этом мире, потому что когда-то их матери решили их родить. Вот так оно бывает.       — Я думала, ты не желаешь поддерживать связь с людьми.       — Приходится пачкать руки, чтобы обеспечить моей семье безопасность, — Сугуру говорит так, словно это слишком очевидно. Утахиме чувствует давление, будто её обвинили в непростительной глупости.       — Вот как, — тихо, ровно, без эмоций, словно ей до ужаса скучно. Она держится стойко. — Мои документы не связаны с юрисдикцией. А отчёты касаются лишь шаманского направления.       — Как интересно, — Сугуру иронично цокает языком. Сегодня у него весьма хорошее настроение.       Она собирается залить в себя алкоголь не для того, чтобы снять напряжения от тяжёлой недели, а потому, что просто не может спать с Сугуру без градусов в крови. Утахиме просто этого не вынесет, и он это знает. Поэтому оттягивает момент, чтобы понаблюдать за её реакцией. Играется с ней, как с птицей в маленькой клетке. Вытягивает из неё куцые реакции, вкушает мельком проскальзывающее эмоции.       — Ты прекрасна, когда пытаешься сделать вид, что тебе на всё плевать, — Сугуру ухмыляется и наклоняет голову набок. В глазах плещется игривый блеск. Не к добру. — Знаешь, Сатору как-то сказал, что на вкус твоя злость как вишнёвое моти с заварным кремом.       Утахиме нахмуривает брови. Язык прожигает желание спросить, с чего бы Сатору такое говорить, но она молчит.       — Это, наверное, потому, что ты красила губы тем вишнёвым блеском. Понимаешь сходство, да?       — Да, — выдыхает она, не меняясь в лице. Выдерживает маску стойкого равнодушия как может, зная, что Сугуру видит её насквозь.       — Но я не особо люблю сладкое, — флегматично пожимает плечами он.       «Как же так? Разве твоя одержимость Годжо не распространяется на его предпочтения?», — Утахиме едва сдерживает кривую улыбку от колкости, застревающей в горле.       — Поэтому твои эмоции для меня, как острый, тёртый перец на языке.       — Тоже плачешь и исходишь слюной? — Она пускает шпильку раньше, чем успевает осознать. Контроль над собой ускользает слишком быстро, и Утахиме спускает с тормозов желание ответить. На секунду в её глазах проскальзывает испуг, но в следующее мгновение он тонет в глубоком облегчении.       Сугуру заливисто смеётся.       — Твоя колкость действительно подобна острому перцу, — качает головой. — Но Утахиме. Плачешь и исходишь слюной ты, — и облизывает губы, перестукивая пальцами по поверхности стола. — И это всегда сопровождается оргазмом.       — Я заметила.       Конечно, он вернул ей шпильку и сделал это в присущей себе манере. Напомнил, почему она здесь и зачем. Напомнил, что несмотря на всю мерзость и отвращение, её тело следует смазанному алкоголем зову получить наслаждение.       И Сугуру это, чёрт возьми, знает, поэтому тянет губы в улыбке, а затем переводит взгляд на потеплевшую бутылку в его ладони.       — Знаешь, — медленно начинает он, — я пробовал саке в школьные годы.       — Вот как, — Утахиме чувствует, как дрожат плечи и ноет поясница от того, насколько сильно напряжение стягивает мышцы.       — Редкостная дрянь, — Сугуру делает шаг навстречу, заставляя Утахиме проглотить судорожный вздох. За все те дни, проведённые в одном доме с ним — в одной комнате с ним, в одной постели с ним, на нём и под ним — она так и не привыкла к его повадкам. Он непредсказуем и опасен. Опаснее Сатору.       Утахиме, по крайней мере, знает, когда он позвонит и во сколько. Это уже традиция: донимать её каждый понедельник ровно в три часа дня, когда начинается положенный перерыв. Но чего захочет Сугуру в новую их встречу, она не знает, оттого страшится каждого его шага.       — Но мне говорили, что нужно просто распробовать, — Сугуру подходит к ней практически вплотную, обхватывает пальцами её подбородок и осторожно запрокидывает голову. Они смотрят друг другу глаза в глаза. Утахиме пытается отыскать в тёмном блеске радужки намёки на то, что сейчас будет, но натыкается лишь на глубокую, затягивающую тьму. — У саке есть разный вкус. Клубника, лимон, вишня. Но я бы хотел добавить в него кое-что другое.       Он ведёт пальцем по её мягкой щеке, едва ощутимо оглаживает большим пальцем шероховатый шрам. Смотрит в блестящие глаза с трепещущимися ресницами. Утахиме чувствует его наслаждение её внешностью и знает: корни у этого упоения совсем другие.       — Что? — робко.       Сугуру внезапно наклоняется к ней и останавливается, когда между их лицами остаётся пара сантиметров. Утахиме тяжело сглатывает; сердце беснуется в грудной клетке, грозит вот-вот остановиться.       — Твою слюну.       — Хочешь, чтобы я плюнула в стакан? — она дёргает плечом и закусывает губу, маскируя в боли желание ухмыльнуться. Напряжение носит её на огромных волнах, как американские горки. Её кидает в желание сжаться до крошечной точки и затеряться в ворсе ковра. А затем — в желание ходить на острие ножа, отпуская одну шпильку за другой. И чтобы она ранила его под рёбра до судорожного вздоха.       Опыт у неё большой, Сатору постарался. Натренировал её на ответные колкости и теперь они срывались с её губ вредной привычкой.       С Сугуру нельзя, как Сатору, нет. Уступая ему в силе и господстве, он с лёгкостью превосходит его в опасности для учеников. Сатору никогда не поставит условие, грозящее детям. Злясь на его раздражающее поведение, Утахиме безмерно уважает то, что Сатору никогда не направит свою силу против невинных.       Он никогда не перейдёт эту черту, даже если будет полыхать в ярости. Сатору будет злиться, отзываться с толстым налётом скуки о слабых, но сделает всё возможное, чтобы они жили. Об этом ей тоже рассказала Сёко, как в подтверждении того, что Сатору — не плохой человек.       И теперь Утахиме это полностью понимает.       Как бы колко она не отвечала ему, как бы сильно не запускала в него предметы и как бы не одёргивала каждый раз, Сатору никогда не тронет её учеников в отместку. Никогда не перейдёт эту черту. Никогда даже в их сторону не посмотрит с мыслью сделать Утахиме больно в ответ. Никогда.       Но Сугуру… Сугуру совсем другой. Не тот, что раньше. Юный Сугуру, пожалуй, мог бы защитить её учеников. Мог бы быть достойным, любящим учителем, от которого все были бы в восторге. Мог бы быть тем, кто открыто осудил бы нынешнего Сугуру. Быть может, тогда Утахиме бы тоже его уважала, пусть и раздражалась бы так же, как и на Сатору.       Но такого Сугуру нет и вместо него — оболочка, полная ненависти и кипящей одержимости. Он помешан на желании перестроить этот мир с помощью силы, пролить кровь и начать войну. При этом тоска по прошлому кидает его в отчаяние и заставляет искать тусклые возможности хоть как-то почувствовать то, что было так давно.       Поэтому Утахиме как может старается держать язык за зубами, не позволяя себе лишнего. Топит тошноту от встреч в градусах и надевает маску безразличия, пряча за ней презрение. Сугуру чувствует её настрой, когда она трезва, поэтому ему нравится она пьяная. Утахиме тоже нравится она пьяная — хотя бы потому, что мозг отключается, утягивая за собой всю мерзость.       Сугуру смеётся, когда слышит её вопрос. Снисходительная улыбка, за которой скрывается хищный оскал кровожадного безумца. Но именно эта снисходительность позволяет облегчению развязать тугой узел в желудке.       Сугуру на неё не злится. Вопрос, сотканный из болезненного напряжения, ему нравится. Утахиме видит это по блеску, вспыхнувшему во тьме его радужки.       — У меня есть идея получше, — шепчет он и, вновь обхватив Утахиме за подбородок, приоткрывает её рот. Мажет большим пальцем по нижней, истерзанной укусами губе, скользит внутрь, мягкой подушечкой обводит зубы, прижимает палец к языку. Утахиме впивается в него испуганным взглядом и чувствует, как слюна заполняет рот. — Вот так… — хрипло тянет он. — Держи его открытым.       Утахиме послушно держит рот открытым и следит за каждым его движением. Вот он припадает губами к горлышку бутылки, вот жидкость вливается ему в рот. Вот он обхватывает её лицо ладонями и вот он резко прижимается к её губам, впрыскивая саке внутрь.       Утахиме вздрагивает, цепляется за его предплечья и проглатывает. Щёки мгновенно рдеют, горло полыхает, словно ей залили бензин и кинули в глотку подожжённую спичку. Сугуру проталкивает язык в её рот, тянется им в самую глубь. Утахиме жмурится и стонет, царапает ногтями его кожу и судорожно вскрикивает, стоит Сугуру резко отпустить её.       — Да, — с блаженством выдыхает он, причмокнув губами. — Так гораздо вкуснее. Утахиме прижимает ладонь к мокрому рту, судорожно дыша.       — Пожалуйста, — задыхается она, вытирая мокрый рот, содрогаясь всем телом. — Просто дай мне напиться.       Сугуру смиряет её хмурым взглядом, и та читает в нём горькое разочарование.       — Всё-таки какая же ты скучная порой, Иори, — цокает языком он и протягивает бутылку.       Утахиме опустошает её в мгновение ока и, секунды помолчав, чувствует, как градусы делают её тело ватным, а разум скользким и туманным. Быстрое опьянение, раздражающее её раньше, сейчас кажется божественной милостью. Ей не нужно больше тратить время на пустые разговоры. Ей не нужно дрожать от напряжения и мучительного ожидания, когда Сугуру наиграется.       Когда разум отключается, а телом начинают управлять рефлексы, Утахиме смелеет и теряет то мерзкое отвращение, с которым приезжает к нему вот уже который месяц.       — Да? — хмыкает она, растягивая мокрые губы в улыбке и поднимаясь с кровати. — Тогда избавь меня от этих разговоров и бери уже то, что хочешь.       — Рискованность тебе к лицу, — шепчет Сугуру и проводит большим пальцем по её пухлым губам. — Жаль, что она такая же напускная, как и твоя сдержанность.       Пьяная смелость, свербящая на её языке едким ответом, тонет в судорожном стоне, когда Сугуру притягивает Утахиме к себе и жадно целует. В его резкой грубости чувствуется одержимое желание обладать. Платье складками собирается на талии, тонкая ткань трещит в его тугих кулаках. Напористые касания, глубокие поцелуи, укусы, скольжение мокрого языка в её рту, — всё это пахнет бензином, залитым в беснующийся пожар. В нём трещит тоска по прошлому и тому единственному, любимому.       Это не её он должен целовать, но именно её мокрые губы он сминает, больно прикусывая. Широкие, огрубевшие ладони ложатся на её мягкие ягодицы и больно сжимают. Сугуру сильнее притягивает её к себе, и Утахиме чувствует низом живота его крепко стоящий член. Она задыхается в его плотных поцелуях, закатывает глаза и смаргивает слёзы.       Её губы ужасно мокрые — под стать её взмокшему телу, разогретому градусами. Концентрация спирта в крови постепенно отключает мысли, позволяя первобытным рефлексам толкнуть Утахиме в горячую грязь. От неё душа рвётся на куски и нутро внизу живота затягивается в раскалённую пружину. Вот-вот лопнет, ополоснув жаром внутренности.       Утахиме тоже жаждет лопнуть — когда чувствует шершавый язык Сугуру на своих ключицах, когда цепляется руками за его крепкие плечи, когда слышит надрывное дыхание возле своего уха.       — Ты так вкусно пахнешь, — задушено шепчет он, будто утопая в её аромате. Дурманящая смесь сахарной пудры и фруктового геля для душа. Невыносимо приторно.       Это не её фантолид. Она ни за что бы сама не стала носить на себе такой аромат, но Сугуру нравится. Сугуру в восторге. Сугуру трепещет и широко проводит языком по взмокшей коже. Руками оглаживает талию, комкает несчастные лоскуты платья в ладонях. Утахиме чувствует вибрацию его голоса в глотке, когда он ведёт губами по ключицам. Затем языком, затем зубами. Пробует каждый миллиметр тела, но Утахиме знает — он хочет не её.       И у них это взаимно, ведь она тоже его не хочет. Её тело плавится под его жёстким напором, но внутри запекается смесь отвращения — к себе, к миру. К Сугуру. К тому, что он поставил ей условие без права отказаться, ведь это означало бы смертный приговор юным шаманам.       Сугуру загоняет Утахиме в ловушку, сжимает тонкое горло, забирает последние надежды на былое благоразумие. В безумном взгляде когда-то блестела надёжность. Он был таким же придурком, как Сатору, но всегда казался учтивее и сдержаннее. Рассудительность и забота были ему к лицу; но они разъелись в чужой крови, как в кислоте, оставив после себя безумца. Для него Утахиме лишь короткодействующее лекарство от психоза.       Сугуру принимает её чётко по расписанию и не терпит никаких изменений. Он говорит, что ему с ней, на удивление, спокойно и приятно. Утахиме вкусно пахнет и такая же приятная на вкус. Она выгибается так, как ему нравится, и стонет, как ему нравится. Не сопротивляется, хоть и колет словами. Беззубо кусается, как маленький котёнок. Сугуру это нравится, его это заводит.       Сугуру плевать, как Утахиме расслабляет себя для него. Плевать, трезва ли она или ничтожно пьяна. В своём ли уме или так же безумна, как он. Ненавидит ли его каждой частичкой своей трусливой душонки или тайно любит. Утахиме для него — живая, горячая, сладкая. Плацебо от ноющей тоски с короткодействующим эффектом обезболивающего.       Сугуру подхватывает её под поясницу, впивается губами в пульс под взмокшей кожей на шее, ребром ладони проверяя влагу меж её ног. Утахиме мокрая, потому что это реакция тела и потому, что в ней бутылка спирта. Она устала, полностью выжата, безбожно пьяна и зажата в горячей ловушке красивого тела. Тело Сугуру дышит пеклом — таким же знойным и раскалённым, под стать Дзигоку.       Утахиме никогда не удивлялась его с Сатору популярности. Не удивлялась, почему девушки больше всего млели от Сугуру. Он нравился им своей сдержанностью, вежливостью, заботой. Миловидной улыбкой, приятным тембром голоса и тёплым, понимающим взглядом.       Утахиме хотела бы, чтобы Сугуру по-настоящему был таким — воспитанным юношей, уважающим старших. Хорошим другом, надёжным товарищем, примерным учителем. Не позором шаманского мира, не проклятым предателем. Не тем, кто не может прижать к себе Сатору, поэтому прижимает её.       Утахиме для него — отсрочка от безумия. Сугуру обещает не топить техникум в своём хаосе, а Утахиме обещает платить за эту цену. Секс с Сугуру — гарант безопасности ученикам. Она для него — глоток воздуха из прошлого. Блеклое пятно, мелькавшее в воспоминаниях. Утахиме всегда мелькала рядом с Сатору.       Гонялась за ним, как разъяренная собака, в тщетных попытках укусить. Всегда злая, раздраконенная, но никогда достаточно сильная, чтобы догнать и разукрасить острую скулу хлёсткой пощёчиной. Зато это с лихвой сделал Сугуру, а потом бесследно исчез, забрав с собой всё то, что их связывало. А позже нашёл маленькую лазейку — нашёл в простушке Утахиме обезболивающее. Витаминная капельница в вену после сильного обезвоживания. Не лечит, но с ней легче.       Абсолютно ненужные друг другу в любви, чужие и безразличные в чувствах. Сугуру необходимо человеческое тепло с запахом его юности, а Утахиме нужен гарант безопасности. Они близки, и эта близость топит в себе безумие Сугуру. Отсрочивает его горящую цель насильственно перевернуть шаманский мир. Утахиме видит в этом желании искрящуюся ненависть, поэтому хватается за возможность хотя бы на время притупить этот огонь.       Действует по его правилам и не нарушает их. Всё ради учеников. Ради них она пьёт противозачаточные вот уже какой месяц. Ради них она терпит поцелуи в губы, в подбородок, в шею. Терпит его укусы на ключицах и дрожащих плечах. Терпит, когда он с раздражением срывает остатки платья, скидывая их на пол. Под платьем нет белья. Утахиме помнит его «пожелания».       — Умница, — упоительно шепчет он, мягко целуя её в лоб. Утахиме прошибает током от того, насколько невинным выходит этот поцелуй. Флёр упоения кидает Сугуру в секундную нежность, а затем обратно, в маниакальное помешательство.       Он толкает её на пружинистый матрас, стягивает с себя одежду и тут же подминает под себя. Прижимается к ней, протиснув бёдра меж её разведённых ног. Крупная дрожь простреливает тело, когда Сугуру наматывает её волосы на кулак и оттягивает назад, упиваясь её надламывающимися бровями.       — Ты прекрасна, — шепчет он, сильнее натягивая волосы. Скальп горит под напором; в горле свербит крик; в стеклянных глазах стоят жгучие слёзы. Утахиме не сдерживается в жалобном всхлипе. Ей больно, но она не говорит об этом. Лишь лицо искажается в мученической гримасе, заставляя Сугуру блаженно застонать. — Как же ты прекрасна, дорогая.       Он отпускает её волосы, и Утахиме чувствует долгожданное облегчение, выталкивающее горячие слёзы из её красных глаз. Сугуру упоенно слизывает их с рдеющих щёк и широко скользит языком ниже — по уже заклеймённой его поцелуями шее, по искусанным ключицам. Он целует и лижет одновременно, раз за разом, не останавливаясь ни на секунду.       Спускается до её быстро вздымающейся груди и отрывается, чтобы с наслаждением сжать меж пальцев ноющие соски и смять грудь. Податливо мягкие, потяжелевшие от возбуждения. Сугуру такие нравятся, потому что Сатору тоже такие нравятся.       Затвердевшие соски покрываются мурашками, тянут его до губительного поцелуя. Сугуру не сдерживает себя в удовольствии припасть к ним и втянуть в рот в исступлении, в безумном желании обладать, в бешенстве, поразившем его головной мозг несколько лет назад.       Утахиме мечется по постели, будто это бешенство передалось ей. Впрыснулось в вены, молниеносно впиталось в нервную систему, выжгло волокна дотла. Невыносимое удовольствие, сотканное из притупленного сознания, смешивается с болью, погружая Утахиме в персональный ад.       Ей уже достаточно ощущений, но Сугуру мало. Просто чертовски мало. Он отпускает истерзанную грудь, чтобы опуститься вниз, резко раздвинуть её ноги и зарыться лицом между дрожащих бёдер.       — Чёрт! — вскрикивает Утахиме, когда Сугуру впивается в её мокрую щель, не оставляя ни миллиметра, до которого не дотянулся бы его язык. Толкается им в её горячее нутро, наслаждаясь сдавленными стонами.       — Громче! — Рявкает он и широко проводит языком, всасывая её скользкие губы в рот. Утахиме выгибается, шире разводит трясущиеся ноги, хватается пальцами за мятую простыню.       Выпитое саке идеально делает своё дело — полностью отключает голову вместе с чувствами, плещущимися внутри. Отвращение, тошнота, презрение, ненависть. Всё это стирается, оставляя лишь животное нутро, совсем не свойственное дисциплинированной Утахиме. Порок густится в воздухе резким запахом взмокших тел.       Кажется, от хватки Сугуру вот-вот треснут кости, а мокрое влагалище сотрётся в труху от того, как сильно он целует её там. Будто одержимость вылилась не в жажду крови, а в жажду её сладких соков во рту, на языке; вниз по горлу, в урчащий желудок. Утахиме судорожно стонет от грубых, несдержанных ласок. От того, как Сугуру впивается пальцами в её пухлые бёдра, как притягивает к себе, будто действительно хочет похоронить себя в её лоне.       Утахиме плачет от смеси боли и острого наслаждения, кусает губы и упирается пятками в матрас в жалкой попытке уйти от его языка. Сугуру утробно рычит, подхватывает её под ягодицы и выпрямляется, притягивая к себе. Утахиме выгибается и, упираясь макушкой в матрас, протяжно стонет. Он держит её бёдра на весу и вылизывает пульсирующую промежность с звериной яростью.       Её лихорадит, как на электрическом стуле, по позвоночнику ползёт ток, поднимая волосы дыбом. Сугуру ест её беспощадно сильно, впивается пальцами в саднящую кожу, зубами царапает губы и языком толкается в щель. Утахиме чувствует, как стремительно приближается оргазм. И когда до него остаётся пара секунд, Сугуру останавливается. Отрывается от неё с громким причмоком и отпускает её тело, как мешок.       Плюхнувшись обратно, Утахиме смаргивает горячую влагу с глаз и пытается разглядеть в размытом пятне его взгляд. Тьма смешивается с первобытным возбуждением. Крепкая грудь тяжело вздымается; её соки блестят на его лице, стекая каплями по щекам. Крепкий, увитый синими венами, член стоит так сильно, что с него уже капает смазка.       — Пожалуйста… — загнанно шепчет Утахиме, мучительно сводя брови.       — Пожалуйста что?       «Пожалуйста, не делай мне больно. Пожалуйста, не души меня. Пожалуйста, будь нежнее. Пожалуйста, не дай мне почувствовать невыносимую боль. Пожалуйста…», — лихорадочно думает она. Но говорит:       — Быстрее…       И жалобно всхлипывает, когда Сугуру резко переворачивает её на живот, наотмашь шлёпая по ягодице. Ещё раз и ещё. Удары сыплются один за другим, вырывая из разодранного горла крик за криком. Он сминает пунцовую кожу, тянет в стороны, затем ещё раз шлёпает, пока на ягодицах не остаётся ни сантиметра былой бледности. Утахиме топит крики в подушке, там же тонут её слёзы.       Дрожащие пальцы цепляются за края. Ей нечем дышать, но она не поворачивает голову. Не поворачивает даже тогда, когда Сугуру ставит её на четвереньки, проводит пальцами по мокрой промежности и цокает языком. Утахиме лихорадит, в голове не остаётся ничего, только мольба и ощущение неизбежного — зверского секса, после которого она будет отходить пару дней.       Она не знает, сколько проходит секунд, прежде чем Сугуру ведёт головкой члена меж её половых губ. Не знает, повечерело ли сейчас или уже наступила ночь. Не знает, остался ли кто в доме, помимо них, слышны ли им её громкие стоны. Она этого не знает, но зато точно знает — сейчас её горло будет кровоточить.       Потому что, когда Сугуру без промедления входит в неё одним рывком и сразу же берёт быстрый темп, Утахиме кричит громко, надрывно и протяжно. Тянущая боль смешивается с куцым наслаждением, затягивается внизу живота толстым узлом. Трясущиеся ноги разъезжаются, и Сугуру приходится придерживать её за бёдра, загоняя член до самого основания.       Утахиме скользит по мокрым простыням, чуть ли не бьётся макушкой об изголовье кровати и плачет, плачет, плачет. Кричит в подушку, задыхаясь. Натягивает наволочку, разрывая её меж пальцев.       Сквозь раздирающий уши набат она слышит его хриплые стоны и чувствует взмокшей спиной его довольную улыбку. Сугуру трахает её так, будто хочет пробить это чёртово препятствие в виде шейки матки и добраться до самой глубины.       Утахиме чувствует его чудовищно глубоко, сильно. Каждый нерв тела нещадно горит. Сугуру, словно по милостивой воле, вспоминает об её удовольствии и тянется рукой к клитору. Проводит пальцами, скребёт ногтем, круговыми движениями доводит её до выворачивающего наизнанку оргазма.       Утахиме содрогается так сильно, что Сугуру приходится приложить силу, чтобы удержать её, мокрую, измученную и сильно оргазмирующую. Она сжимает его так сильно, что он замедляется. И когда она наивно думает, что всё закончилось, Сугуру разводит её истерзанные ягодицы в стороны и сплёвывает.       — Что ты делаешь? — тяжёлый хрип срывается с кровоточащих губ, когда она всё-таки поворачивает голову.       Ужас сковывает её тело, снимая краску с лица.       — Что ты делаешь? — чуть громче повторяет Утахиме, а затем резко вздрагивает.       — Не шевелись, — горячий шепот на ухо. — Иначе будет очень больно, — Сугуру целует её в ухо, в шею, в плечо, а затем снова шепчет: — Но если сделаешь, как я скажу, тебе будет очень приятно. Поэтому не шевелись. — Он целует её в лопатку, широко проводя языком и слизывая капли пота. — Но можешь рыдать.       — Я не буду рыдать! — зло шипит Утахиме. Врёт. Просто нещадно врёт от отчаяния, злости и обиды. Врёт, чтобы уколоть, но в итоге лишь смешит.       — О, уверяю, — сладко тянет Сугуру и, поднявшись губами к мочке её уха, больно втягивает в рот. — Ты будешь.       Утахиме хочет ответить, но слова тонут в испуганном всхлипе. Сугуру выпрямляется и, снова разведя ягодицы, смачно сплёвывает, а затем медленно проталкивает большой палец.       — Нет! — ахает Утахиме сломленным голосом и заводит руку назад, упираясь ею в его бедро. — Нет, только не там, пожалуйста!       — Тише, — Сугуру кладёт ладонь на её поясницу, заставляя лечь обратно. Давит так сильно, что у Утахиме нет сил сопротивляться.       — Я прошу тебя, — хнычет она, когда он сменяет большой палец средним и безымянным и разводит их в стороны. Утахиме снова утыкается в подушку и громко плачет. Так сильно, что закладывает нос и в ушах стучит. — Я умоляю! Я умоляю… Я…       Утахиме проглатывает слова, когда Сугуру прижимает головку к разработанному входу и едва надавливает. Он погружается в неё сантиметр за сантиметр, медленно и глубоко. Выворачивает и тело, и душу, и святой дух наизнанку. Глотка кровоточит от протяжного крика, тонущего в подушке. Утахиме не может остановиться.       Сугуру погружается — и она кричит. Сугуру медленно раскачивается — и она рыдает. Сугуру целует её дрожащие, взмокшие плечи, ведёт губами по позвонкам, — и она трепещет. Сугуру скользит руками под её грудь, обхватывает её и медленно поднимается вместе с ней. Сугуру садится на пятки, утягивает Утахиме за собой и медленно опускает её на член.       Утахиме вскрикивает, царапает его бёдра, ломает ногти. Не знает, куда деться от ощущений. Они разрывают её тело, как на расстреле. Каждое ощущение — пуля сквозь плоть.       Сугуру опускает её до самого конца, держит одной рукой поперёк груди, а вторую кладёт на промежность. Осторожно оглаживает, скользит пальцами меж мокрых складок. Утахиме перед ним — растрёпанная, покрасневшая, выжатая и затраханная. Смотрит пустым взглядом в потолок и теряет связь с реальностью. Но лишь на мгновение, потому что потом Сугуру — по воле милостивой — начинает тереть её болезненно ноющий клитор, и Утахиме снова погружается в долгий, бесконечный крик.       — Моя девочка, — жарко нашёптывает он, разводит ноги в стороны и вскидывает бёдра. Утахиме содрогается всем телом, запрокидывает голову на его плечо и надрывно стонет. Невыносимый контраст её криков, смешивающихся с тягучим шепотом на ухо. Она медленно сходит с ума — от градусов, бурлящих в венах, от острых ощущений и тошнотворного бессилия. От того, как приторно и упоенно Сугуру шепчет: — Моя сладкая, моя хорошая. Моя милая. — Будто действительно имеет это в виду, будто не берёт её силой и не трахает вусмерть.       Будто действительно любит, как может любить мужчина желанную им женщину.       — Вот так… Вот так, Утахиме, — восхищённо стонет Сугуру, вскидывая бёдра и остервенело лаская клитор. Её громкие болезненные стоны для него музыка, лекарство и десерт одновременно. Наслаждение, которого он безумно жаждет.       — Я не могу. Я больше не могу, — плачет Утахиме, впиваясь пальцами в его предплечья. Она царапает их поломанными костями и дрожит, услышав хриплое дыхание возле уха.       — Ещё чуть-чуть. Совсем немного. — загнано шепчет Сугуру и тягуче целует в шею, прямо в бьющийся под кожей пульс. Ласкает пальцами её клитор, не сбиваясь с ритма.       Рывки становятся резче, глубже, болезненнее. Боль смешивается с тяжёлым наслаждением и погружает Утахиме в очередной хаос. Ей больно до слёз и ей до слёз хорошо. Между ног разливается пламя. Всё как Сугуру обещал, и от этого Утахиме тошнит ещё сильнее. Контраст, толкающий её в клыкастую пасть безумия. Договор, подписанный её достоинством.       Их договор.       О нём никто не узнает. Её крики никто не услышит, его сперму в ней никто не учует. Его засосы на её коже, словно ожоги, никто не увидит. Утахиме будет тщательно их скрывать. Запах его тела, его духов, его пота и спермы она будет тщательно смывать. Выдраивать тело дочиста, чтобы никто никогда не узнал, как часто она открывает рот по команде. И берёт в рот по команде. И ноги раздвигает тоже по команде. Никто не узнает, какая Утахиме командная девочка.       — Сугуру! — крик полнится мольбой к нему и отвращением к себе. Оно стоит в глаза там же, где и слёзы. Извергается из её глотки вместе с хриплыми стонами.       — Хорошая девочка… Хорошая. — Сбивчиво стонет Сугуру, до хруста костей притягивая к себе.       Пальцы сбиваются с темпа, ноготь больно скребёт по клитору. Утахиме нещадно лихорадит, и она в очередной раз теряет себя в слоях ада. Но тут серой не пахнет. Здесь пахнет потом, кровью и спермой. Здесь пахнет сексом с Сугуру.       Это хуже, чем ад.       — Кончай, — громко и хлёстко. Вот она — команда. Жёсткий приказ, требующий точного исполнения. Он не просит, не умоляет. Сугуру даёт ей чёткое указание и не терпит сопротивления: — Кончай, Утахиме!       И Утахиме кончает — сильно и громко. Кровь кипит, а разум разрывается на части. Уши закладывает и кажется, будто кричит вовсе не она. Не она плачет так сильно, что слёзы текут по её груди. Не она колотится в чужих руках, чувствуя распирающее давление.       Это не она позволила Сугуру забрать свою девственность, ведь она никогда раньше не пробовала такой секс. Это не она чувствует, как долго и обильно Сугуру кончает в неё, даже не вынув. Не она задыхается в духоте комнаты, не в силах сделать полноценный вдох. Кажется, что это всё не она.       И реальность — жестокая, злая, беспощадная — ударяет по ней раньше, чем Утахиме успевает прийти в себя. И есть в этом что-то спасительное, потому что организм, достигнув своего апогея, выключается, будто резко треснувшая лампочка.       Ничего больше не чувствуя, Утахиме заваливается вперёд, ничком падая на мокрые простыни. Даже не чувствует протяжного стона Сугуру, с которым он кончает на её спину.       Потом, проснувшись вымытой, закутанной в тёплый халат, она готова будет поклясться, что это теперь самое лучшее ощущение в её жизни.       Абсолютная пустота.

***

      Утахиме находит себя абсолютно выжатой, с гудящей, похмельной головой, с дикой жаждой и в то же время вымытой, завёрнутой в мягкий халат. Находит себя на той же постели с сухими, хрустящими под пальцами простынями. Запах цветущей вишни щекочет слизистую носа и застревает в глотке глухим хрипом. Всё говорит ей об одном — она всё ещё в этом проклятом доме и она всё ещё жива.       — Очнулась? — тихо спрашивает Сугуру. Утахиме чувствует как липкий страх ползёт по её коже, червём копошась в грудной клетке. Ей страшно, что Сугуру хочет продолжить. Кривая, нервная ухмылка трогает её губы.       Точно… Ватный мозг притупил первопричину, почему она здесь и зачем.       Её тело же — разменная монета. Плата за шаткий мир. Утахиме не знает, насколько долгим будет желание Сугуру наслаждаться отголосками прошлого в её лице, но надеется, что долго. Хотя бы до тех пор, пока ученики не станут достаточно сильными, чтобы противостоять одному из самых опасных шаманов.       — Сколько я спала?       — Достаточно, — Сугуру мажет взгляду по её оголённому плечу, с которого сползает бархатный халат. Утахиме поправляет ткань и медленно садится на кровать, подминая под себя ноги.       — Воды? — почти что насмешливо спрашивает он, когда та облизывает губы и сглатывает.       — Буду признательна, — сдержанно, тихо. Привычная маска стойкого хладнокровия и равнодушия сейчас жжёт её лицо, но Утахиме упорно держит лицо, словно если не будет этого делать — мир рухнет в одночасье.       Сугуру наливает прохладную воду из графина в стакан и протягивает ей. Она берёт стакан без промедления, пьёт медленными глотками и чувствует, как спадает сонная пелена и возвращается холодная реальность. Она такая же, как осень за окном — грустная, плаксивая, заливающая улицы затяжным дождём.       — Я… — Утахиме судорожно сглатывает, испугавшись внезапно нахлынувшего понимания: она не чувствует боли.       — Я вколол обезболивающее, — Сугуру считывает этот вопрос в растерянном взгляде, а затем достаёт из помятой пачки сигарету. — Хочешь?       Утахиме сдерживает нервный смешок. Ну конечно. После такого жёстокого секса только анестетик её и спасёт. А ещё, возможно, стакан крепкого саке и сигарета, но Утахиме отказывает себе в этом.       Сигареты — тоже отголосок прошлого. Жалкая попытка вернуть те ощущения, которые Сугуру испытывал, когда рядом была Сёко. Мятая пачка, зажигалка на подоконнике, смахивание пепла в пепельницу, переполненную окурками, — это почерк Сёко, Утахиме знает.       Она проглатывает ядовитую фразу, после которой её вероятнее всего задушат: «Если ты так скучаешь по прошлому, мог бы не устраивать геноцид и спокойно продолжать быть с Годжо и Сёко». Но она этого не говорит. Вместо этого почти что шепчет:       — Я не люблю сигареты.       — Жаль, — Сугуру слабо пожимает плечами, позволяя впиться взглядом в широкую спину, исполосованную шрамами. Они скользят от лопаток, вниз под резинку свободных штанов.       Утахиме с горечью признаёт — тело у него красивое, мощное, выточенное в тренировках. Под кожей перекатываются мускулы. В них уверенность, сила и желание брать, не оставляя после себя ничего, кроме беспорядка.       Сугуру курит в открытое окно, заставляя поёжится от задувающего ветра. Он тянет с собой прохладный запах осеннего озона и покрывает кожу мурашками. Утахиме не знает, как у Сугуру хватает сил стоять полуголым возле окна. Сама она лишь сильнее закутывается в тёплый халат и морщится от резкого запаха табака.       — Почему не предложил Сёко то же, что и мне? — Её голос тонет в внезапном, громком раскате грома, но Сугуру её слышит.       — Она бы отказалась и сдала бы меня Сатору, — он глубоко затягивается и выдыхает густой дым через нос.       — Мог бы выдвинуть ей условие, — хмыкает Утахиме, проглатывая колкое «как и мне».       — Ею нелегко манипулировать.       — А мной легко?       — Да, вполне, — он, наконец, смотрит на неё вполоборота, словно надеется найти на её лице яркую эмоцию, которую можно было бы смаковать на языке, но натыкается лишь на безразличие. Утахиме пусто смотрит на свои холодные ладони и молчит. Сугуру внезапно тянет: — Я тебе нравлюсь, Утахиме?       — Нет. — Тут же отвечает она, даже не задумываясь. Не врёт. Он ей совсем не нравится.       — А секс со мной?       «Это насилие», — думает, но говорит:       — У меня нет выбора.       Сугуру смотрит на неё с нескрываемой подлой улыбкой, в которой читается откровенное наслаждение этим разговором. Её снова чертовски тошнит.       — А мне нравится секс с тобой, — хмыкает он, подмигнув. Утахиме кривит губы и сильнее укутывается в плед.       — Иначе бы меня здесь не было. — Голос снова тонет в раскате грома. Гроза яростно заливает улицы, размазывая красивый вид на густой лес в тёмном пятне.       — Верно, — кивает, тушит сигарету о пепельницу и там же её оставляет. Плотно закрывает окно и возвращается в постель. Садится перед Утахиме, бережно заправляя прядь её волос за ухо. — А ещё ты симпатичная.       — Врёшь.       — Нет, — Сугуру улыбается. — Правда, симпатичная. — Он подсаживается ближе, берёт её холодную ладонь в свои и проводит большими пальцами по костяшкам. — Знаешь, если бы я хотел лишь секс с человеком из прошлого, я бы заплатил Мэй Мэй за все встречи и не беспокоился бы ни о чём.       Утахиме молчит, лишь послушно слушает, хотя подсознательно понимает, к чему он ведёт. Но всё равно молчит, не перебивает. Даёт ему хотя бы так отрефлексировать прошлое, как будто надеется, что это поможет его заржавевшим в безумии шестерёнкам заново заработать.       — С Мэй Мэй было бы проще. Я бы просто платил ей очень большие деньги и всё, — смеётся. — Поверь, ей было бы абсолютно плевать на безопасность учеников, если бы на её счёт перевели бы шесть нулей.       Утахиме тяжело сглатывает.       — Знаешь, почему я выбрал тебя? — шепчет он, целуя её ладони. Выбрал. Как игрушку в рождественском магазине. Подарок самому себе за будущее хорошее поведение. — Мне с тобой тепло. Ты живая, искренняя, добрая. Ты хороший человек, Утахиме.       Она морщится. Его комплименты звучат, как оскорбление, отвешенное размашистой пощёчиной. Хороший человек? Утахиме так не считает, хотя это не она выдвигает условия, это не она пользуется своим телом, как плацебой от безумия. Это не она берёт себя, не спрашивая, нравится ли, не больно ли. Это не она лихорадочно пытается не сойти с ума от тоски по тому, кого оставил в прошлом. Это не она пытается найти в чужом взгляде, тепле, запахе то, что принадлежит совсем не ей.       И это не она кончает, шепча на ухо совсем не её имя.       — А ещё ты пахнешь, как он, — добивает. Знает, что добивает, но всё равно говорит. Для себя, не для неё. Она это знать совсем не хочет, ей от этого мерзко. Но Сугуру продолжает, давит на нанесённую рану, но говорил так искренно. От этого Утахиме ещё больнее. — Я всё хотел тебя спросить, — тянет он, слабо ухмыляясь. — Ты с ним спишь?       Утахиме замирает. Борется с желанием резко выдернуть ладони и посмотреть со всем присущим отвращением, со всей яростью и отчаянием. Но всё, что она делает, — это едва заметно хватает треснутыми губами воздух.       — Я не против, если что, — пожимает плечами он и снова проводит большими пальцами по горящим костяшкам. У Утахиме горят не только они, но ещё и щёки, и шея, и плечи. Она покрывается пятнами и не понимает, отчего они — от шока, обиды или злости. Кажется, что от всего сразу.       Как такая мысль вообще пришла ему в голову? Утахиме злится на него до трясучки, а потом вспоминает — она для него не больше, чем муравей. Ничтожная обезьяна, которую даже шаманкой нельзя назвать. Всего лишь человек из прошлого, который мелькал в жизни Сугуру от силы пару раз.       Она никто для него, поэтому он не боится её обидеть и разозлить. Сугуру знает: Утахиме ничего ему не сделает и ничего не скажет. Потому что страх за своих учеников гораздо сильнее её глубочайшего презрения к Сугуру Гето.       Утахиме смиряется, проглатывает чувства, терпит и ненавидит, ненавидит, ненавидит.       Господи, как же сильно она ненавидит.       — Нет, я не сплю с ним, — шипит, как змея, но укусить не может. У неё нет яда, как и нет клыков. Утахиме в этой пищевой цепи не хищник. Она — добыча.       — Я бы этого хотел, — шепчет Сугуру.       Прекрати…       — Потому что его запах на тебе…       Прекрати!       — Это всё, что у меня осталось от него.       Замолчи!       — Ты и его следы на тебе — всё, что у меня есть из прошлого, — Сугуру тихо смеётся и целует её ладони. Утахиме клокочет от напряжения, того и гляди кровь из носа пойдёт. Но всё же послушно терпит всю мерзость от его касаний. Сугуру в своей проклятой исповеди не останавливается: — Я бы хотел целовать губы, которые целовал он. Целовать отметины, которые он оставил бы на твоей прекрасной коже. И…       — Кончать туда, куда кончал он, да? — Утахиме не сдерживается в остроте. Вопрос резко и быстро, точно пуля, срывается с губ раньше, чем Утахиме это осознаёт. Но отчего-то испуг не трогает её лицо, оставляя пустой, безразличный взгляд, словно её вопрос звучит непростительно риторически.       Впрочем, так оно и есть.       Сугуру не даёт ей повод думать иначе, поэтому когда он говорит:       — Да.       Она ничуть не удивляется. Лишь не сдерживается и ухмыляется — горько, измученно и ненавистно. Так, как Сугуру ухмыляется сейчас. Утахиме кажется, что он её тоже ненавидит.       За то, что она может видеться с Сатору. Может чувствовать запах его парфюма на одежде. Может видеть его полные жизни, губительно прекрасные глаза. Может наблюдать, как растягиваются в широкой улыбке его алые губы, так манящие до нежного, а потом до беспамятства грубого поцелуя.       За то, что она может к нему прикоснуться. Может почувствовать его на себе и в себе. Она не рассказывает ему о тех мелких взглядах, которые Сатору кидает, когда они видятся. О том, как с интересом он разглядывает её ладони, вытянутую шею и шрамированное лицо. О том, как улыбается и светится, когда она злится на него.       Утахиме чувствует эту ненависть, потому что Сатору не был бы против узнать, какого цвета её нижнее бельё, насколько сладкие у неё губы, насколько упругая грудь, насколько горячая и узкая щель.       Ненавидит, потому что Сатору безумно понравились бы стоны Утахиме, потому что в этом мире есть кое-что слаще его любимых моти. И Утахиме это тоже ненавидит, потому что знает — если она ему предложит, Сатору согласится.       Потому что ему тоже хочется этого чертового тепла. Ему тоже хочется чувствовать всё это, потому что у него тоже есть тоска по этой, будь она трижды проклята, юности. А Утахиме — способ туда вернуться хотя бы на мгновение. И, Господь ей свидетель, как сильно она это ненавидит, потому что собирается сделать ещё одну жертву. Сугуру умеет читать мысли по её глазам, оттого шепчет:       — Спасибо, — шепчет Сугуру, словно прочитав её мысли.       Его благодарность Утахиме, кстати, тоже до клокочущей злости, копошащейся в грудной клетке, как черви в крысе, ненавидит.

***

      Прохлада собственной квартиры в Киото превращается в душную серу, как будто Утахиме вернулась не домой, а в ад. Впрочем, по-другому сейчас она свою жизнь назвать не может. Дни превращаются в вязкую рутину, от которой хоть волком вой, хоть вешайся, — всё равно не поможет.       Работа, квартира, дом. Три неотъемлемые части её жизни.       Техникум, где она учит учеников строгой дисциплине и в дополнение — литературе, которую она так трепетно и нежно любит. Утахиме учит их базовым навыкам шаманства, хоть и знает: её ученики никогда не станут ровней ученикам Сатору. И этот факт — губительный, как змеиный яд, — ложится в копилку причин, почему Утахиме послушно раздвигает ноги и не возникает, когда к их договорному сексу присоединяется ещё один пункт.       Её молчание громкое, надрывное и оглушительное, как мучительный крик в пустоту. В её молчании пылает исступленная вера и отчаянное желание, чтобы её ученики, чёрт возьми, жили.       Чтобы насладились теплом золотистой осени, трескучим морозом зимы, цветением пробуждающейся весны и щедрым на жару летом. Чтобы наслаждались каждым днём, с улыбкой встречая трудности и не думая о том, что завтрашний день может стать последним; что следующий их вдох оборвётся на судорожном выдохе, а гулкое биение сердца пропустит стук и остановится.       Утахиме платит за это цену сполна. Она надеялась, что Сугуру этого хватит, но последняя встреча разорвала слепую веру на куски и похоронила их под толстым слоем ненасытности. Нежная улыбка, мягкий взгляд; голос струится, словно шёлк, но под фасадом располагающей осторожности прячется безумие берсерка. Утахиме никогда не была падкой на эту приторную маску, сложно ожидая, когда та спадёт и оголит звериный оскал. Быть может, поэтому она ничуть не удивилась, когда это произошло.       Лишь сожаление, сотканное из человеческого понимания и эмпатии, лилось из неё рекой, когда она впервые увидела хмурое лицо Сатору. Без улыбки и привычной издёвки. Со стальным блеском в ледяных глазах и острых скулах на сжатой челюсти. Утахиме впервые увидела его потерянным в собственной злости. Внезапная, колющая мысль мелькнула в её голове, точно током ударила — Сатору этого не заслужил. И это тоже впервые, когда Утахиме так о нём подумала.       Быть может, если бы Сатору узнал сейчас всё, он бы тоже решил, что Утахиме этого не заслужила. Быть может, защитил бы её. Она точно этого не знает, но и узнавать не хочет. У этого будет слишком высокая цена и расплатиться телом, как прежде, уже не получится. Её крови будет ужасающе мало, ведь за все эти встречи с Сугуру она узнала его аппетиты. Ему становится мало Утахиме даже сейчас, и это, как мучительная пытка, загоняет её в ещё большее отчаяние. Такая вот ирония.       Некогда маленькая, но очень любимая квартира размазывается блеклыми пятнами и не пахнет больше, как уютный дом, ждущий Утахиме после тяжёлого рабочего дня и встречающий её родным теплом. В ней становится пусто, и не потому что мало мебели, а потому, что в ней нет души Утахиме. Она утрамбовала её в себе, залила бетоном из напускного безразличия, чтобы хоть как-то ослабить боль.       Квартира для неё теперь лишь просто место, где она просто пережидает дни. Один за другим. Из этой же квартиры она едет в дом на окраине города в дорогой и полированной тачке с водителем, которого Утахиме тоже ненавидит. Как ненавидит эту машину, эту дорогую обивку, это шуршание шин, эту дорогу и этот свежий лесной запах, головокружением ударяющий в голову.       Или это от выпитого бокала вина, потому что на трезвую голову Утахиме не может. Её невыносимо сильно тошнит, но не потому, что тело не хочет. Оно реагирует, как по немой указке, — следует слепому желанию, родившемуся от алкоголя на голодный желудок. Но сама Утахиме — её подноготная, её некогда нежное, горячее нутро, — не хочет. Сама Утахиме — ненавидит.       Сердце покрывается шрамами а ккурат её кожа. Под ними не остаётся ничего, лишь пустота.       Утахиме тщетно пытается заполнить её отчаянным решением, принятым под чужой тяжестью, и бокалом вина после двухчасового отпаривания в ванной. Она сдирает с себя вкус чужой слюны на коже; отдраивает каждый сантиметр тела до жгущей красноты. Купирует чужой запах тошнотворно приторным гелем для душа и надеется, что тот не почувствует, не заподозрит, не догадается.       Словно в бреду берёт телефон, смаргивает влагу с глаз, шмыгает носом и печатает. Без приветствия, без объяснений, без предупреждения. Нажимает кнопку отправить и ждёт. Не проходит и минуты, как под коротким сообщением с одним словом — «приедешь?» — стоит две галочки. Ответ не заставляет себя ждать.       Годжо Сатору: «когда?»       Утахиме Иори: «сейчас».       Годжо Сатору: «буду через три часа у тебя».       Сатору не задаёт лишних вопросов, хотя на его бы месте Утахиме уже отправила бы, как минимум, десять сообщений, среди которых через один чередовалось бы — «ты в своём уме?».       Утахиме хмыкает уголком губ и прячет открытую бутылку вина в холодильник. Хватит и одного бокала, чтобы просто притупить пылающую голову и успокоить рвущееся наружу сердце. И хотя бы немного ослабить тошноту.       Она могла бы выпить всю бутылку и лечь под Сатору, не чувствуя ног. Могла бы. Сугуру был бы не против, ведь ему откровенно всё равно, но Сатору нет. Утахиме никогда бы не подумала, что ему не плевать, если бы не убедилась в этом на собственном опыте.       Годжо Сатору — высокомерный мерзавец со звездой во лбу, великим происхождением и божественным дарованием. Годжо Сатору, на кончиках пальцев которого балансирует весь мир, не спит с теми, кто чертовски пьян.       Утахиме узнала это случайно, когда впервые напилась вдрызг, не помня собственного имени. Её двадцать пятый день рождения стал одним из самых запоминающихся, потому что тогда в караоке пиво и саке лились рекой в её желудок, а потом содержимое желудка лилось рекой в унитаз. Кто-то держал её за волосы, кто-то вытирал её мокрый рот, кто-то вёл её, шатающуюся и еле передвигающуюся, до дома. Кто-то уложил её гудящую голову на подушку и кто-то смешливо сказал «боги, спи уже», когда она промямлила: «Давай переспим?».       Лишь спустя несколько дней она узнала от Сёко, что это был Сатору. И не верила ей до тех пор, пока не взглянула на видео, присланное как доказательство. Он и правда её и пальцем не тронул, когда она была готова стянуть с него ремень вместе со штанами. Стыд обжег щёки насыщенным бордовым.       Теперь Утахиме прекрасно знает — высокомерный мерзавец Годжо Сатору, рождённый со звездой во лбу, всё-таки мужчина. Даже не верится, но вот так оно бывает. Утахиме ненавидит его, он сидит у неё в печёнках, и она гоняется за ним по всему кампусу. Но именно его, спустя года, она находит мужчиной. Такая вот ирония.       Она соскребает со дна остатки самообладания, чтобы вынести это очередную «просьбу» Сугуру. Интересно, как бы Сатору отреагировал на это, узнай он об этой сделке? Как бы он отреагировал, узнай, что ради учеников Утахиме впервые пьёт противозачатку? Как бы он отреагировал, узнай, что Утахиме всегда сквозь агонию умоляет Сугуру остановиться, когда секс становится невыносимым, а после — теряет сознание.       Скажи она ему всё это, он бы понял? Или он был бы так на неё зол, что все шутки вмиг прекратились, открывая ей новую яркую эмоцию — ненависть к ней.       Утахиме не раз задумывалась — стал бы Сатору её ненавидеть, узнай, что она спит с его единственным лучшим другом, безбожно в него влюблённым. Поймёт ли Сатору её жертву?       Утахиме растягивает губы в горькой улыбке и обещает себе, что когда-нибудь спросит об этом его.       Если сможет.