II. Claws and blood

      Сатору привык получать всё самое лучшее — лучшую комнату во всём поместье клана; еду премиум класса; лучшие игрушки, привезённые из разных стран мира; лучшее воспитание; лучшая, дорогущая одежда. Всё самое дорогое, самое шикарное, самое изысканное, первое среди первых, лучшее среди лучших.       Одет как пижон, но ничего в этом удивительного нет. Он сдержан в официальных костюмах, но всегда изыскан. Его социальный статус и финансовое положение чувствуется в каждой нитке. Всё — с иголочки. Даже если приходит на неофициальные собрания в караоке нарядившись как подросток — на нём трёхмесячная зарплата Утахиме.       Он избалован донельзя с самого детства, не знает слово «нет», не знает личных границ, не знает, что такое «нет возможности» или «нет средств». Не знает, что такое нужда в чём-то, ведь у него всегда всё есть — деньги, влияние, зелёный свет в любое место в этом чёртовом мире и почётное место лучшего среди лучших, величайшего среди величайших. Первый во всём; всегда на вершине пищевой цепи.       Ему никто не ровня. Утахиме в этой длинной цепочке дорогого, изысканного и самого лучшего всего лишь фрагмент из прошлого, пахнущий так сладко, что слюной захлебнуться можно. Так Сугуру говорит. Утахиме такой запах ненавидит, но душится им, потому что так надо. Так надо.       И для Сатору так тоже надо.       Она знает, почему он согласился на эту встречу и почему не задал лишних вопросов. На мгновение ей кажется, предложи она ему встречу за границей, в дорогущем отеле на берегу моря — он бы оплатил и билеты, и перелёт в бизнес-классе, и дорогу до отеля, и дорогущий номер, ведь для Сатору нет понятия «слишком дорого».       Утахиме уверена — он никогда не получал отказ от простых женщин, не варящихся в шаманском мире. Ему не нужно платить, чтобы согреть женщинами постель, ведь он получит любую. Но ему нужно больше. Утахиме видела это по цепким взглядам, облизывающем её обтянутые хакама бёдра. Сатору часто шутил, что одевается та так скучно, что монашка застрелится, глядя на неё. Но в то же время он не упускал момента поедать её взглядом, как будто это не он пару минут назад назвал её вкус в одежде до ужаса скучным и простым.       Утахиме для него простушка из Киото, это не новость, но она чувствует, как Сатору тянет к ней. Дело не в её простецкой внешности и даже не в том, что таких избалованных мудаков, как Сатору, заводят вспыльчивые женщины. Дело в том, что она мелькнула в той самой злосчастной поре юношества Сатору и Сугуру — и тем самым подписала себе приговор. Утахиме частенько думала, что на её месте могла бы быть Сёко, будь у той другой характер, но нет.       Сёко послала бы и их, их запросы, потому что она не знает, что такое быть жертвой и что значит жертвовать ценным во имя чьих-то жизней. Утахиме её ничуть не винит. Никогда её не винила. Просто Сёко другая — другой характер, другой взгляд на жизнь, другие приоритеты. Утахиме с юных лет знала — для Сатору и Сугуру Сёко всегда была недостижимой, отстранённой и своенравной. Утахиме такая же, но есть нюанс.       Она жертвенная. Жертвенно терпит, жертвенно соглашается, жертвенно отдаёт своё тело, как монету. Сугуру её берёт, а потом отдаёт с отпечатками его пальцев. И тогда Утахиме передаёт её Сатору, чтобы потом снова забрать с отпечатками уже его пальцев поверх пальцев Сугуру. И пускай он подавится, пускай получит своё, захлебнётся в экстазе и сдохнет.       Утахиме трясёт головой, притупляя закипающую в голове ненависть. Желание надраться до пелены свербит под кожей и пенится в венах, но Утахиме стоически терпит это, как терпит всю ту мерзость от касаний Сугуру. Его отпечатки пальцев, укусы и засосы как гематомы на теле. Космос, перерисованный на кожу вместо полотна. Утахиме тошнит.       Сатору непременно спросит, откуда они, когда разденет, и Утахиме уже готовит убедительную ложь. И надеется — отчаянно надеется, — что Сатору проглотит это и не задаст лишних вопросов.       Она Сугуру не сдаст. Не расскажет, чьи пальцы оставили отметины на её бёдрах; чьи губы оставили припухлые засосы на плечах. Утахиме скрывает их под шелковой юкатой, но знает — когда Сатору стянет ткань, его интерес к её зацелованной коже будет сильнее возбуждения.       Избалованному кретину со звездой во лбу и аппетитом зверя нужно быть правильным в этом деле. Ему нужно будет остановиться и спросить, что это и, возможно, кто это сделал. Ему нужно будет задать тысячу вопросов, потому что Утахиме уже столько же раз поняла — неправильный, избалованный Годжо Сатору чертовски правильный в сексе. Такая вот ирония.       В квартире стоит звонкая тишина, как будто её привычные шумные соседи испарились. Ей бы хотелось, чтобы они гремели посудой и громко разговаривали, как обычно, потому что тогда Утахиме могла бы потопить себя в этом гвалте, как в белом шуме. И ей не пришлось бы так сильно думать о том, что будет дальше: когда Сатору приедет.       Утахиме на эту встречу не наряжается, потому что ни ему, ни ей этот фарс не нужен. Ей не нужно втискивать себя в маленькое чёрное платье, чтобы выглядеть возбуждающе. Она сушит мокрые после душа волосы, а после запахивается в шелковую розовую юкату, расписанную цветочными узорами. Подарок Мэй Мэй на её позапрошлый день рождения. Розовый, как её нежная кожа под шероховатым шрамом. Восхитительные камелии, как на том кимоно, в котором она пришла на выпускной к Сёко.       Утахиме сдержанно поблагодарила, хотя всё её нутро кричало об отвращении. В таких встречают любовников, чтобы порадовать, обольстить, угодить. Утахиме совсем не такая. Но кто же знал… Мэй Мэй как будто бы всё чувствовала.       Утахиме ещё раз трясёт головой, сильнее укутываясь в юкату. Когда всё это закончится — она сожжёт к чёртвой матери и этот халатик, и футон вместе с деревянной подставкой, и все подушки с одеялом. И, возможно, даже подстрижёт волосы и перекрасит их. В шатенку. Давно хотела попробовать что-то новое — и вот, видимо, время пришло.       И пока она дрейфит на волнах бесконечной рефлексии, в дверь звонят. Утахиме вздрагивает, тяжело сглатывает и сжимает челюсти. Делает пару вздохов, пока подходит к двери, собирает остатки самообладания и, облизнув пересохшие губы, открывает.       — Могла бы спросить, кто, — Сатору светится, как яркое солнце, и режет сетчатку, что впору солнцезащитные очки надевать. Опирается о дверной проём, донельзя довольный и лоснящийся. Напомаженный, будто приехал не в гости, а на важную встречу. Утахиме подмечает его простую чёрную кофту с неглубоким вырезом и строгие брюки. Видимо свою неизменную учительскую форму и повязку на глаза он оставляет там же, где Утахиме оставила свой наряд Мико. — Вдруг я маньяк.       — Я знала, что это ты, — тихо говорит она.       — Да? А ты что, тоже Шестиглазая? — Сатору достаточно одного слова, чтобы раздухариться и пустить колкость.       Утахиме давится возмущением и цедит сквозь зубы:       — Тебе обязательно бесить меня каждый раз, когда мы видимся?       — Мы так редко видимся, что я не могу сдержаться. — Он отмахивается от вопроса, как от самой очевидной на свете вещи. — Может, нам стоит встречаться почаще? — И смотрит так просто, так непринуждённо, как будто между ними годы крепкой дружбы. Ни капли смущения, ни капли сдержанности. — Ну так что? Впустишь меня?       Утахиме вздрагивает, как будто пристыженная этим вопросом. Жестом приглашает внутрь и поджимает губы, когда Сатору, хмыкнув, проскальзывает внутрь. Он весь светится, как рождественская гирлянда. Горят глаза, улыбка, даже кожа. Горит взгляд — прямой, лукавый, тяжёлый. Она под ним, как под толстым лучом прожектора. В самом центре; всё внимание ей одной.       Утахиме медленно закрывает дверь, чувствуя предательскую дрожь в пальцах.       — Чай или…       — Кофе. Некрепкий, без молока и шесть кубиков сахара, — резко перебивает он, попутно рассматривая комнату. Он минует узкий коридор и сразу проходит в гостиную-спальню. Квартира у Утахиме не богатая, но ей и не нужна помпезная роскошь. Удобная кровать, кухня и хороший санузел — всё, что ей нужно, чтобы жить и не нуждаться. Её аппетиты умеренны, а у Сатору раздуты до смертельного голодания, потому что ему всегда, всегда, всегда-всегда-всегда мало.       — Я хотела сказать сок. Кофе нет, — жёстко цедит Утахиме, нахмурившись. — Я тебе не забегаловка. Будешь сок?       — А какой?       — Томатный.       — Фу! — Сатору кривит лицо в отвращении. — Только извращенцы пьют томатный сок.       — Ну а я пью, придурок. — Утахиме закатывает глаза так сильно, что глазные яблоки болят. — Будешь или нет?       — Нет. Возьми лучше это, — он протягивает ей белый пакет, и Утахиме недоверчиво косится. В голове сразу проносятся скользкие мысли. Алкоголь? Вряд ли. Презервативы? Вполне. Значит, всё понял. Значит, не нужно тратить время на куцые попытки соблазнить. Утахиме никогда не была в этом сильна, как и не была сильна в том, чтобы нравиться мужчинам. Она не считала это чем-то плохим. Напротив, это был её оберег.       Непримечательная и скучная, её находили недостойной внимания, поэтому никто никогда не лез к ней с попытками познакомиться.       Утахиме радовалась этому, пока не поняла, что её невзрачность и скукота ни чуть не отталкивают Сугуру. Ему вообще на это плевать, как плевать на то, нравится ли он Утахиме. У Утахиме острый язык, когда нужно, и сладкий голос, сладкий запах, когда очень сильно нужно, — и это всё, что волнует Сугуру.       — Что это? — Утахиме странно косится на бежевою коробку в пакете. Она никогда не видела презервативы в такой обёртке.       — Моти.       — Что?       — Моти, Утахиме. С клубникой, вишней, зелёным чаем и черникой. Клубнику и вишню я не отдам, они мои, но остальное можешь брать. — Сатору ставит пакет на стол и ухмыляется в привычной себе довольной манере.       — Зачем ты их принёс?       — Ну, я слышал, что с ними проще обсуждать проблемы. Ты можешь мне рассказывать, пока я ем, а потом я тебе отвечу, пока ты будешь есть.       — Какие ещё проблемы?       — Это ты мне расскажи. Пишешь мне, чтобы я сорвался и быстро приехал к тебе. Встречаешь меня в миленьком халатике. Даже свой любимый нарядик Мико надевать не стала. Ты в нём даже на миссии ходишь, да же? Бьюсь об заклад, что тебя в него после рождения завернули, оттого такая связь, — Сатору заливисто хохочет, пока Утахиме покрывается пятнами от раздражения. — А халатик твой красивый, ничего не скажешь. Сексуальный, я бы даже сказал. Но тут явно что-то случилось. Так что за проблемы?       — Это юката, придурок, — цедит Утахиме, выхватив пакет из рук и поставив его на стол. — Вообще-то я… Я…       — Ты же не позвала меня сюда ради… — он лукаво улыбается, наклонив голову. Вечное его состояние — ухмылка, насмешка, кичливая вежливость, демонстрируемая им забавы ради. Ему нравится выводить всем этим на эмоции и у него отлично получается, потому что Утахиме попадается на этот крючок каждый раз. И он это знает.       — Ради…? — повторяет она, нахмурив брови.       — Ой, да не будь такой девчонкой. — цокает языком и качает головой. Усмешка из забавной сменяется жалостливой. — Ради секса, Утахиме.       — Ты…       — Что? — он дёргает бровью, округляя глаза. Поддельно удивляется, будто это что-то запретное, непристойное. Сама непосредственность. — Всё-таки ради секса?       У Сатору есть ещё одна особенность, помимо его унаследованных сил. Он языком режет, как острым ножом. Бьёт словом под дых, как кулаком. Выбивает и воздух, и внутренности. Мозг вскипает и трясётся от лихорадочного раздражения, покрывающего кожу пятнами.       Утахиме зло поджимает губы и отворачивается. Всё-таки не надо было так внезапно его звать. Она думала, что это будет просто — предложить ему секс, не удивиться, когда он, конечно же, согласится. Раздвинуть ноги, потерпеть несколько минут, дав кончить в себя — потому что Сугуру это точно понравится, — а потом сказать ему свалить к чёртвой матери.       Наплести про ошибку, про сожаления и выставить его из квартиры. Забыть про него, про секс. И вспомнить лишь тогда, когда она снова будет пьяна и податлива, чтобы чужой толстый член снова вошёл в её щель.       Но это оказалось не просто. Затащить Сатору в постель ни черта не просто, потому что он, конечно же, будет смеяться над этой попыткой. Будет вальяжно смотреть на неё, снимать кожу, слой за слоем, чтобы добрать до её сердца. Он удивится, когда обнаружит его абсолютно холодным, покрытым льдом, точно как его глаза, когда он злится. У всех других радужки горят огнём, он плещется на дне их зрачка.       У Сатору они покрываются льдом и вонзаются в тело острыми глыбами. Хоть в чём-то они схожи — его глаза и её сердце.       Хотя виски могли бы разогреть её тело и сделать его готовым для него. Но её сердце, голова, разум ненавидели бы всё это каждой клеточкой тела.       Впрочем, Утахиме и так до последней нитки её разорванного в клочья достоинства Утахиме будет ненавидеть.       За то, что он смеётся над ней, издевается, поддевает кожу иголкой. И за то, что она не может ему ответить горькое, колкое, ядовитое: «Твоя бывшая любовь меня заставила тебя соблазнить. Знаешь почему? Потому что хочет кончать туда же, куда и ты. Целовать то же, что и ты, и хоть как-то чувствовать вкус твоей спермы на своём языке. Так что постарайся хорошенько кончить и залить меня всю. Ему понравится».       Утахиме проглатывает эту фразу, как раскалённый уголь, и едва сдерживается, чтобы не зарыдать навзрыд. Слушает его речи и сдерживается, чтобы не сморщиться и не выдать себя.       — Интересно, — хмыкает Сатору и, сощурив глаза, смотрит, сладко ухмыльнувшись. Думает, что видит её насквозь и знает наизусть, но понятия не имеет, сколько усилий Утахиме приложила, чтобы самого главного он так и не узнал. Поэтому Сатору хищно упивается своей властью: — Столько злости ко мне. Столько попыток снести мне голову чайным сервизом за казённые деньги, — поддельно оскорбительно цокает языком в своей типичной драматичной манере. — А теперь ты решила вызволить меня из другого города ради того, чтобы так эгоистично затащить меня в постель?       — Эгоистично? — Утахиме дёргает бровями.       Сатору наслаждается каждой её эмоцией, проскользнувшей на шрамированном, но всё-таки красивом личике. Утахиме научилась читать его мысли, чиркающими искрами вспыхивающие в блеске его радужки. Личико красивое, бледное, но исполосованное толстым шрамом. Но это не беда, ведь на её личике идеально может смотреться чей-то крепкий член.       — Воспользоваться моим телом, как игрушкой, — Сатору разрешает ей прочитать похоть в своих мутнеющих глазах. Позволяет желанию проникнуть в тихий, хриплый на гласных голос. Позволяет азарту заплясать в лукавой улыбке. — Хочешь использовать меня в угоду своей похоти?       — Замолчи, — шипит Утахиме. Всё не так. Всё совсем не так, и если бы он это знал, то сошёл бы с ума вместе с ней, потому что от услышанного у него бы стали волосы дыбом и кровь заледенела. И дело не в сделке, не в разменной монете в виде её тела. Дело в том, что она ни черта ему не сказала. Все эти месяца молчала, как проклятая. И даже сейчас ждала его выдраенная дочиста. Смыла с себя все запахи, выполоскала из себя всё, что могла. Сменила одежду на ту, в которой никогда к Сугуру не приезжала.       И если бы Сатору всё это знал, он бы схватил её за горло и вместо «хочешь меня трахнуть?» полилось бы — «где он? что с ним? как давно вы?», а потом «я убью тебя, если ты не скажешь». А она не скажет, нет.       И её молчание тоже — цена.       И Сатору не останавливается, потому что ничего не знает и даже не догадывается. Поэтому он шепчет:       — Брать меня до потери пульса, — без зазрения совести продолжает он. Наклоняется над её ухом, когда она отворачивается в сторону. Чёлка спадает на её взмокший лоб, сухие губы поджимаются. Желание отпихнуть свербит в дрожащих ладонях, но вместо этого:       — Заткнись, — цедит она сквозь зубы. Её предупреждение смешит Сатору.       — Хорошенько кончить и отпустить, — дыхание обжигает мочку уха. — Я прав?       — Ублюдок, — вымученно выдыхает Утахиме. Знает, что даже если оскорбит его, ничего не изменится. Это только рассмешит его и никак не помешает её плану. Нужно просто перетерпеть. Но Утахиме уже терпит, потому что знает — за этими насмешками пойдут действия.       — Неужели на фронте малышки Утахиме всё так плохо?       — Ты ничего обо мне не знаешь, — она дёргает головой, смахнув чёлку, и впервые за этот вечер смотрит Сатору в глаза. Смотрит и дрожит, утопая во мраке его зрачка и холоде его радужки.       В его глазах задыхаешься от нехватки сил сделать глоток воздуха, захлёбываешься глубокой синевой, погибаешь. И это уже не кажется чем-то таким уж ужасным. По сравнению с гибелью от рук Сугуру, это — бонусная благодать.       — Знаешь, — тянет Сатору, поджав губы. Оценивает дальнейшие слова, пробует их на вкус, раздумывая, каким же словом посильнее поддеть малышку Утахиме, чтобы она ещё больше раскраснелась. Утахиме видит это в его мудацкой ухмылке донельзя довольного собой красивого ублюдка. — Секс со злостью, значит? А как же любовь?       Утахиме замирает, впивается удивлённым взглядом, шлёпает губами от неподдельного удивление, выбившего весь воздух из её лёгких. Любовь? Какая любовь? Какая у неё может быть к нему, чёрт возьми, любовь?       Она хочет найти в его блестящем взгляде издёвку, глупую насмешку, желание дразнить в очередной раз, но отчего-то натыкается на тлеющую, точно угли в потухшем костре, печаль.       — А что ты знаешь о любви?       Утахиме правда интересно. Это не насмешка и не тщетная попытка вернуть острую шпильку. Это чистый интерес, продиктованный её расшатанным и безвыходным положением. Что Сатору знает о любви? Что знает о том, как любить? Кого любить и за что?       — Мало чего. — Его честность режет Утахиме, оттого она не скрывает удивления на побледневшем лице. — Оттого и опытен в сексе. Иронично, да?       Вот оно как.       Опыт в сексе заменил ему любовь, значит. Утахиме думает, что это весьма трагично. Она могла бы озвучит эту мысль и разделить с Сатору нахлынувшую печаль, но подвернувшийся момент требует иного действия — более расчетливо, ожидаемого для неё и для Сугуру.       — Докажи, — тихо срывается с её губ. Это шанс. Блеклый, едва проскользнувший шанс переспать с ним, сохранить тепло и преподнести его Сугуру с жирным, яростным подтекстом оголённого отвращения. В её голове проносятся тысяча вариантов отказа и ровно столько же вариантов манипуляций. Она поступает, как те жалкие мужчины, не знающие, как затащить женщину в постель. Но с Сатору ухищрений не нужно. Он сразу даёт ей понять — он этого тоже хочет, поэтому, когда Утахиме повторяет: — Докажи мне.       Он не находит причины отказать, как не нашёл причин не приехать, как не нашёл причин спросить напрямую, что с ней происходит. Сатору не видит в этом потребности, Утахиме знает и пользуется этим сполна.       Он сокращает расстояние слишком быстро и льнёт к её губам, запечатлевая на них так и не сорвавшийся выдох. Язык тут же скользит внутрь, он вылизывает им нёбо, толкается дальше, сплетается с её языком. Медленно, осторожно, будто боясь её вспугнуть. А затем уверенность крепчает в его действиях, заседает в касаниях. Они становятся твёрже, цепче, сильнее.       И вот Сатору целует её так, будто завтра не настанет. Слишком глубоко, слишком чувственно и томно. Утахиме едва мычит, крепко жмурится, едва держится на подкашивающихся ногах.       Сатору держит её так же крепко, как и целует. Не даёт продыху — толкается языком, всасывая губы. Утахиме дрожит, ожидая укусов, но Сатору лишь чередует язык, заставляя ту млеть от ощущений.       Ей сносит крышу так сильно, что вот-вот голова отключится. Поцелуй совсем не такой, как с Сугуру — не слюнявый и не грубый. Он выходит исступленным, полным бережливых чувств. Он выходит таким, какой ей нравится. Утахиме чувствует, что если он остановится, то она сойдёт с ума. Они оба сойдут с ума в ту же секунду.       Он утягивает её на маленькую кровать, усаживая сверху. Нетерпеливо мнёт в больших ладонях ткань её розовой юкаты, затем скользит ниже, пока не отодвигает в сторону полоску её хлопковых трусиков — медленно, постепенно.       — Быстрее, — шепчет Утахиме, зажмуриваясь. Сатору кружит пальцами возле клитора — неспешно, чувственно, осторожно.       — Нет.       — Прошу тебя, — жалобно умоляет. Пока есть запал, пока есть силы терпеть, пока есть хоть крохотное желание, выскабленное из огромного долга перед учениками.       Оберегай, учи, храни.       Раздвигай ноги, если нужно.       — Нет, — Сатору неумолим. И двигает пальцами он неумолимо медленно — скользит по половым губам, трёт их меж пальцев, едва оттягивает, заставляя грузную голову кружиться от острых ощущений.       Утахиме чувствует его въедливый взгляд — тот самый, которым он и до гола раздевает, и кожу слой за слоем снимает, и убивает. Сатору медленно проводит по складкам её влагалища — легко, неторопливо. То надавливает с сильным нажимом, то отпускает, медленно кружа.       Утахиме сжимает челюсти, когда чувствует пальцы Сатору, раздвигающие половые губы. Он касается её сжимающейся щели. Она резко втягивает воздух сквозь зубы и распахивает глаза.              — Пожалуйста…       — Я не стану спешить, — сладко шепчет он ей на ухо. — Я хочу, чтобы ты почувствовала всё в полной мере.       Его пальцы, горячие, длинные, доводящие до исступления, медленно проникают в её горячее нутро. Скользко, влажно. До самого конца. Утахиме откидывает голову, не в силах сдержать громкий стон. Юката сползает на плечи, оголяя оставленные Сугуру отметины, но Утахиме замечает это не сразу.       Зато замечает Сатору. Пальцы его замедляются, растягивая мучительное удовольствие.       — Кто это сделал? — хрипло спрашивает он. Утахиме зажмуривает глаза, не в силах выдержать его взгляд. Она знает, какой он пронзительный, пробирающий до самый костей. Она знает, как он на неё сейчас смотрит — с какой злостью и досадой. Хочет знать правду, но придётся проглотить горькую ложь, ведь Утахиме подаст её, как истину в последней инстанции.       — Бывший, — ахает она, облизнув губы. Сатору возвращает движения — с оттягом засаживает мокрые пальцы, наслаждаясь хлюпаньем её сочащегося естества.       — Хочешь отомстить ему с помощью меня? — без тени эмоций. Сухо, коротко, словно экзаменует, а не ласкает, не доводит до исступления и громкого упоения.       — Да, — практически выкрикивает Утахиме. Сатору обнимает её одной рукой, а второй скользит пальцами внутрь её пульсирующего влагалище, собирая влагу по краям и с остервенением засаживая сильнее.       Утахиме чувствует это нарастающее давление, эту внезапно взявшуюся злость. Сатору наверняка думает, кто этот бывший, перебирает варианты в голове, каждый рассматривая с Утахиме, как накидку — идёт, не идёт.       — Он жадный любовник, — сухо тянет Сатору. Утахиме чувствует себя слишком открыто: точно под микроскопом. На неё смотрят его простые глаза и его Шесть, чтобы вынуть подноготную, рассмотреть, раскрутить, узнать. — Он тебя обижал?       — Нет.       Лжёт. Не хватит слов, чтобы выразить, насколько ей омерзителен секс с Сугуру, но отчего-то близость с Сатору не вызывает у неё сильного внутреннего отторжения. Ей не хочется рвать волосы на голове от желания уйти, ей не хочется блевать в унитаз, чтобы только не чувствовать вкус его языка в своём рту. Её горячая щель принимает его пальцы — медленно, а затем быстро. Он чередует ритм с задаваемыми вопросами и, насладившись ответом, ускоряет темп.       Утахиме трясёт, как в лихорадке, и кажется, что она сейчас сойдёт с ума от острых ощущений. Сойдёт с ума от мысли, что получает удовольствие на трезвую голову, не прилагая при этом никаких усилий. Не напивается вдрызг, чтобы не помнить. Не уходит глубоко в себя, чтобы едва ли чувствовать.       Она страшится этих ощущений, потому что наслаждается ими. Сатору совершенно иной любовник. Не быстрый, не резкий, не берущий грубо и резко. Ирония вплетается в складываемую картину с каждым касанием.       Некогда безумно вежливый, учтивый, юный Сугуру, имеющий стойкие убеждения и непоколебимые принципы, бережно обращался с девушками, не давая их в обиду и проявляя себя настоящим джентльменом, каких поискать. Он был исключительным, оттого и пользовался популярностью. Его вежливость, как и слава, шли впереди него, делая ему изумительную репутацию галантного юноши.       Сатору же был другим. Он был резким, грубым, неотёсанным. Утахиме столько натерпелась, наглаталась от него. Столько нервов сожглись в её организме, когда она носилась за ним по коридорам, кидалась вещами, злилась, скрипя зубами. Столько слёз было пролито от обидных слов. Столько клокочущей злости было в груди. Огонь обиды лизал её сердце, голова кружилась от желания вцепиться в плоть и грызть её. Утахиме теряла с Сатору человеческий облик, скатываясь к животным порывам — к желанию убивать.       Сейчас же всё было наоборот. Некогда вежливый Сугуру окунал Утахиме в адское пекло, от которого кожа слезала и тело умирало. Душа выла волком, разодранная его зубами и одновременно зацелованная до смерти. Отметины на её теле походят на гниющую плоть. Так себя ощущает Утахиме — разлагающейся рядом с Сугуру.       Танатоморфоз замедленного действия.       Но с Сатору всё по-иному. Сатору не берёт её без продыху, не кидает на кровать и не засаживает язык до гланд, что хочется рвать. Он томительно смотрит на неё, заглядывает в глаза в попытке проникнуть внутрь головы, в мозг, выудить информацию, так тщательно ею скрываемую. Утахиме кажется, что он вот-вот её раскусит. Вот-вот задаст каверзный вопрос, и ответ Утахиме потопит её к чертям.       Но Сатору этого не делает. Вместо дальнейших вопросов — действия. Осторожные, аккуратные, медленные. Утахиме чувствует, как пульсирует клитор, как сжимается её влагалище вокруг пальцев. Она чувствует его движения — медленные и точные. Он то вводит до конца, то разводит пальцы в стороны, по поджимает фаланги. Утахиме хнычет ему на плечо, скидывает юкату, тянется дрожащими пальцами к его рубашке и вздрагивает, когда он перехватывает её ладони — быстро, но бережно. Утахиме хочется плакать.       — Нет, милая, — шепчет он ей на ухо и целует в щёку, в острый нос, в подбородок.       — Ну почему? — жалобно хнычет она и ахает, когда Сатору ещё раз сгибает пальцы, медленно проникая ими под определённым углом. У Утахиме плавится голова и, кажется, плавится тело. Ей безумно хорошо, что хочется рыдать навзрыд. Ей хочется лечь под Сатору и чтобы он обнимал её, пока берёт — не спеша, осторожно, нежно.       Ей хочется рассказать ему, какую ношу она носит в сердце, как сильно кипит её душа от боли. Ей хочется выплакаться ему, потому что она не знает больше никого, кому можно довериться. Ей больно и она в оглушительном отчаянии. Сердце беснуется в грудной клетке, колотится о рёбра, прыгает в глотку, нарываясь вырваться из клетки.       Её тело становится клеткой для ощущений, для разбухающих эмоций, для громкого плача, который Утахиме изо всех сил проглатывает. Ей шатает на переферии острого наслаждения и желания умолять Сатору защитить. Утахиме не знает, что делать, всего становится так много — ощущений, чувств, эмоций.       Грязный шепот на ухо поджигает фитиль заложенного под завязку взрывчатки. Утахиме на грани.       — Я хочу, чтобы ты сейчас кончила, — жарко шепчет он, оставляя робкий поцелуй на тонкой шее. Без засосов, без укусов. Нежное касание, полное чувственного наслаждения. И этого становится так много, что Утахиме теряется в тонне оргазменной лавины, накрывающей её с головой.       Она хнычет ему в плечо, прижимается всем телом и содрогается. Ощущений становится так много, что их просто некуда выплеснуть. Утахиме стонет его имя, точно одержимая, обнимает его и на ухо кричит. Сатору вот-вот оглохнет от её плача, но ей плевать.       Она готова рвать его барабанные перепонки, готова царапать его плечи, ломая ногти. Готова кусать его губы, язык, грудь, пресс. Готова полностью заглотить его член и впиться зубами у основания. И всё это потому, что она злится. Во всём её погребённом отчаянии есть его вина. Он не смог остановить Сугуру в тот злосчастный день. И теперь его безумие должна сдерживать слабая шаманка, у которой сил хватит лишь завесу поставить. Она даже изгнать никого не может. Немощная, жалкая и слабая.       Но такая нужная Сугуру.       А Сатору… Нужна ли она ему?       Утахиме дёргает головой, отгоняя мысли, а после вновь тянется к рубашке и вновь встречает очередной отказ.       — Нет.       Сатору останавливается. Смотрит и нежно улыбается, пробирая ласковым прищуром. Утахиме хочется кусаться, плеваться, драться. Хочется стереть эту ухмылку с лица. С чего ему так нежно на неё смотреть? С чего ему быть таким добреньким с ней? Таким учтивым? Он жалеет её? Утахиме не знает, за какую мысль хвататься. Они скачут в её голове, отчеканивась от черепной коробки.       Она вдруг тянется к нему за страстным поцелуем, но получает лишь осторожный, нежный, медленный. Утахиме пытается толкнуться языком, но встречает с преградой из плотно сжатых зубов. И вот она чувствует себя ужасно опустошённой, потому что Сатору вынимает из неё мокрые пальцы, забирая с собой оргазменную негу.       Неужели просто воспользовался?       — Почему ты остановился? — загнанно спрашивает Утахиме, а затем вздрагивает, когда Сатору осторожно приподнимает её, отсаживает в сторону, а сам встаёт, поправляя одежду и вытаскивая из кармана платок.       — Мы закончили, — резюмирует он, не снимая тёплой ухмылки. Утахиме не может понять, откуда идёт эта теплота и почему именно сейчас он решил поиграть в джентльмена. Мог бы вспомнить лихую молодость и воспользоваться её телом. Мог бы дать ещё тысячу поводов ненавидеть его и считать его таким же ублюдком, как и Сугуру.       Но нет. Сатору нужно быть уникальным во всём. Титул изумительного и учтивого в сексе он забирает себе, потому что, чёрт возьми, Сатору не спит не только с пьяными и не помнящими себя. Он ещё и с отчаявшимися не спит. Лишь засаживает в них пальцы в качестве терапии, а после губительно нежно смотрит, словно этого достаточно.       Достаточно ли? Что бы сказал Сугуру? Он бы наверняка отметил изменения Сатору. И был бы прав. Сатору изменился в лучшую сторону, обрёл человеческий облик. Сугуру же его потерял. В этом было их бешеное различие. В этом крылась причина ненависти Утахиме. Сатору её разменную монету в виде тела не принял. Сугуру очень хотел, а Сатору отказался.       Потому что увидел в ней человека? А, может, потому что всегда видел в ней человека, а не мясо для удовлетворения собственных демонов?       Впрочем, теперь Утахиме предстоит объяснить всё Сугуру так, чтобы не спровоцировать на кровавую ярость. Потому что фраза: «Вы с Годжо очень разные. Он — мужчина, а ты — ублюдок» ему совсем не понравится.       — Вот как, — тихо шепчет Утахиме, поджав губы и опустив голову. — Я думала, мы займёмся сексом.       — Это ни к чему, — Сатору качает головой. — Тебе нужна была месть — ты её совершила. Ты кончила с другим мужчиной, этого достаточно.       — Но я думала… Я…       — Утахиме, — вдруг начинает он, сев перед ней на корточки. Он берёт её ладони в свои, перебирает пальцы, отчего-то смеётся. Утахиме колотит крупной дрожью. Что он делает? Почему он это делает? — Ты считаешь меня мудаком, да же? Так вот. Я не настолько мудак, чтобы спать с отчаявшейся женщиной. Твои следы ещё свежи. Ты ещё не определилась, чего хочешь. Но теперь тебе должно быть легче, ведь твоя маленькая месть исполнилась.       — Вот как, — тихо повторяет Утахиме. Глаза жгут предательские слёзы. Она сдерживает всхлип и дрожащим голосом спрашивает: — А если я очень сильно попрошу?       — Я очень сильно откажусь, — весело тянет Сатору. — Тебе не нужен секс. Ты будешь плакать от боли, а я буду чувствовать себя последним ублюдком.       Утахиме сдерживает рвущийся наружу всхлип. Сатору осторожно смахивает льющиеся слёзы. Смотрит так бережно, так печально, что у Утахиме не хватает духу ответить на его взгляд. Она лишь зажмуривается и отворачивается, прикусывая губы. Чёрт бы побрал это всё. И чёрт бы побрал её саму.       — Моя милая, — нежно тянет он. — Иди ко мне, — тихо нашёптывает, хриплым тембром нарушая её неутешный плач.       — Нет… Не надо, — хнычет Утахиме, вскидывая руку.       Если он обнимет её… Если прижмёт к себе, погладит по голове и поцелует, то она потеряет самообладание. Она зарыдает, уткнувшись ему в шею и расскажет всё, что губит её душу. И тогда реакция Сатору будет непредсказуемой. Утахиме не знает, что он сделает — ворвётся к бывшему лучшему другу и втянет в ожесточённую драку. Или же обвинит во всём Утахиме. Или же скажет оставить всё, как есть, и сам подложит её под него. Не во имя безопасности учеников, но во имя Сугуру.       Утахиме не знает, что и думать, оттого боится, оттого и молчит — глотает рыдания вместе с острым желанием прижаться к горячему телу и выплакать всю обиду, всю скопленную боль.       Поймёт ли Сатору её жертву? Защитит ли или обвинит? Поддержит добрым словом или обругает, как последнюю дрянную девку? Утахиме мечется от желания к желанию, от боли к боли, не зная, какую сторону выбрать. Она всегда стояла на одном — на безопасности учеников, но сейчас ей хотелось простого эгоистичного — рискнуть всем и попросить защиты. Рискнуть своим положениям, понадеявшись, что реакция Сатору будет правильной.       Но Утахиме этого не делает, нет. Не осмеливается. У неё не хватает духу рискнуть учениками. Она лишь надеется, что платы телом хватит надолго и что Сугуру ещё долго будет насыщаться ею — соскребать языком запах Сатору с её кожи, толкаться им в её рот, лизать, кусать, брать её, пьяную, не соображающую ни черта.       Сугуру делает всё то, на что Сатору не осмеливается, и Утахиме плачет от этой горькой, проклятой иронии. Человек, которого она презирала всё своё юношество, оказался самым настоящим мужчиной, не осмелившимся заходить дальше условностей.       Он прикоснулся к её промежности — осторожно и нежно, довёл до оргазма и очертил линию, за которую не смог дальше пройти. Его желание упёрлось в принципы, потому что Утахиме чувствовала эту крепкую эрекцию. Ощущала палящий жар, исходящий от разогретого желанием тела. Он хотел её. Возможно, ещё хочет. Утахиме не смотрит. Лишь жмурится до ярких точек на изнанке век в надежде ослепнуть и больше никогда не видеть.       В моменты глубокого отчаяния ей это кажется самым правильным и единственным решением — ослепнуть и больше никогда не видеть сладкую рожу Сугуру, которому уже не терпится. Вдобавок можно ещё оглохнуть, чтобы не слышать ядовитые, хриплые речи, которыми он опаляет и губит, точно радиацией.       Но тогда Утахиме приходит к страху, что тогда она перестанет быть для Сугуру полезной и нужной, а она боится этого так сильно, что вся трясётся от одной мысли. И ещё сильнее плачет, не позволяя Сатору приблизиться. Он сидит перед ней на корточках, не зная, что делать и как реагировать, а она мысленно умоляет его почувствовать её боль и ответить, приласкать, сказать, что всё будет хорошо. Утахиме хочет, чтобы он поступил против её воли — наплевал на отказ и прижал её к себе, и чтобы выслушал, и чтобы уверил её в безопасности.       Она умоляет его почувствовать своё отчаяние и остановить Сугуру, но Сатору ничего не ощущает, кроме толстого налёта тягостной неловкости. Утахиме обрывает эту мучительную нить, освобождая Сатору от её компании.       — Уходи, — отчаянно шепчет она. Голос предательски дрожит вместе с телом. Её скручивает, ломает. Тело горит огнём, грудная клетка разрывается от надсадного крика, вибрирующего в глотке.       — Я могу залечить отметины… — вдруг говорит он. Мягко, бережно, будто это не Сатору вовсе.       Это не тот Сатору, которого Утахиме знала. Это не тот Сатору, которого она ненавидит. Этот Сатору вызывает в ней крохи уважения, и в глубине души она ненавидит его стойкие принципы, его губительную нежность, его осторожность, потому что самого его она больше ненавидеть не может.       Будучи тысячу раз неправильным, Сатору прекрасный мужчина в постели, и от этого понимания хочется выть волком. Сатору просто так в кровать не затащишь, через манипуляции сексом не займёшься. Утахиме упрашивает его сотню раз и сотню же раз встречает отказ.       Поэтому она вновь освобождает его от своей компании, повторяя громко:       — Уходи, умоляю. Я умоляю.       Отчаяние колоится в грудной клетке, свербит в глотке, жжёт в груди. Утахиме отворачивается, всхлипывая. Сдерживается изо всех сил, но истерика — тошная, громкая, невыносимая — подкатывает к горлу и ждёт своего начала.       Сатору её своей компанией не утруждает и сильнее не давит. Выполняет её просьбу тут же. Медленно встаёт, кидает жалостливый взгляд — Утахиме чувствует его каждой клеточкой тела. Хочет зашипеть, чтобы он не жалел её, ведь это она сделала такой выбор, но слова застревают в глотке.       Из неё некудышная шаманка. Слабая и трусливая. Сатору это знает. Но то, что Утахиме — отличная жертвенная овца на алтаре для грозного чёрного волка, он не знает. И никогда не узнает. Утахиме об этом позаботится.       Во имя учеников. Во имя баланса. Во имя будущего без крови.       Ненавижу, думает она. Ненавижу это всё.       — Прости, — шепчет Сатору. Тихо, едва слышно; кажется, что лишь одними губами. Но Утахиме его слышит, как и слышит скрип закрываемой двери и его громкие, быстрые шаги. Сатору уходит. Утахиме остаётся.       Как и отчаяние, как и боль, как и злость, и ненависть. Как всё то, в чём она обнажённая, вытраханная, всегда готовая для Сугуру, варится. Утахиме остаётся в плотном коконе из горя, в тесном сплаве из обиды и досады.       Утахиме остаётся одна и выпускает рвущуюся наружу истерику. Топит громкий плач в мягкой подушке в надежде, что Сатору его не слышит. Он уезжает так же быстро, как и приходит, оставляя после себя лишь запах сладкого парфюма. Утахиме надеется, что этот аромат останется на её одежде, на её коже. Въестся в её волосы. Она надеется, что слюна его останется в её рту до тех пор, пока Сугуру её не выпьет.       Утахиме вспоминает о Сугуру, и новая волна истерики накрывает её с головой. Пока она топит её в гулким плачем в подушку, лёжа на кровати, её телефон вибрирует, привлекая внимание.       Сугуру пишет: «Машина будет через час».       «Ненавижу тебя, ублюдок», — думает Утахиме.       «Хорошо», — пишет она.

***

      Утахиме к Сугуру совсем не наряжается. Отдавая предпочтение комфорту, она надевает простое джинсовое платье и умывает лицо с мылом. Покрасневшие глаза и разодранное горло вполне могут сойти за секс, Утахиме хочет постарается разыграть эту карту в глубокой надежде, что Сугуру купится.       Машина приезжает к ней ровно через час и ровно через ещё один час, Утахиме оказывается в том же доме, с той же хитро улыбающейся ассистенткой, имя которой Утахиме напрочь забыла. Ей эта информация совсем ни к чему. Она здесь не за праздными разговорами и милыми любезностями.       Ассистентка проводит Утахиме в спальню, где её уже дожидается разодетый Сугуру. Сегодня он в классическом одеянии буддийского монаха. Маскируется под благодетель, выдирая глубоко впившиеся проклятия с не-шаманов.       Обезьяны, как он их называет. Утахиме от такой риторики тошнит. Она людей любит. Она живёт среди них. Они — неотъемлемая часть живого процесса и они — то, что нужно защищать. То, что порождает беду и то, что требует защиты. Вечный порочный круг, из которого не выбраться, но такова жизнь. У неё суровые, жёсткие правила, и поменять систему может лишь особенный.       Сугуру таким не является, поэтому он выбирает лёгкий путь — сойти с ума и начать свою историю, полную кровавого переворота. Конечно, вслух Утахиме такую мысль никогда не скажет, опасаясь остаться без языка. Но всегда об этом думает.       О том, что Сугуру на самом деле тот ещё трус. О том, что ему не хватило сил. О том, что он сломался в самый важный момент, не сумев вынести всю ответственность. О том, что он оказался чёртвым лицемером, так и не сумев быть верным до конца своим принципам. О том, что он сделал больно самому дорогому человеку. Бросил его, выбирая иную жизнь. Другие заботы, другие условия, другую реальность. Его теперешний мир не вписывается в привычный мир шаманской системы.       Сугуру ломается, становясь отшельником всей шаманской системы. Он ушёл с позором и въелся в современную жизнь не-шаманов великим благодетелем, творящим чудеса.       Утахиме знает это всё с его слов и думает, что это самое жалкое оправдание, которое оно когда-либо слышала. Две девочки, заслуживающие любви и ласки, спасённые Сугуру от жесткости проклятой деревни… Утахиме сожалеет им, правда. Всем сердцем, но ещё больше она сожалеет тому, во что это всё вылилось. Она бы никогда не смогла убить детей, но она бы никогда не пошла против не-шаманов. Утахиме противен сам факт кровопролития во имя кровопролития, ведь должны же быть другие варианты.       Утахиме всей горящей душой верит в то, что всё можно было исправить, но по одному лишь взгляду Сугуру читает — «наивная, слабая малышка Утахиме… Как же ты глупа».       Он упивается её наивностью и верой в лучшее. Сугуру читает в её глазах презрение и смеётся. Возможно, он знает, о чём она думает или, по крайней мере, догадывается, но никогда не говорит вслух.       Они не переходят к этим разговорам, они их не затрагивают, обходя стороной, потому что оба знают, чем это закончится. Утахиме скажет горькую правду, а Сугуру не примет её и разозлится. Кровавая ярость потечёт по его венам, выливаясь в адское пламя Дзигоку. Слишком большой риск.       Поэтому Утахиме молчит. Лишь проходит внутрь спальни и снова садится на край кровати. На ней уже лежит банка пива. Утахиме быстро осушает её в одно мгновение, чувствуя растекающееся тепло по телу. Сугуру по-прежнему чертовски плевать. Опьянённая Утахиме лучше трезвой, потому что податливая, громкая, сладкая, жаркая.       Трезвая Утахиме до боли скучная. Но именно трезвую Утахиме предпочитает Сатору. Сугуру же любит пьяную, мокрую, откровенную. Абсолютно вытраханную, сломленную, забывшуюся в ощущениях. Сугуру любит громкую Утахиме. Сатору же предпочитает честную и открытую.       Сугуру и Сатору всегда были абсолютно разными, но ощущение подобного стало возникать лишь годы спустя, пока не стало слишком поздно.       — Знаешь, — вдруг начинает Сугуру, поджав губы и облокотившись на стол. Утахиме вскидывает подбородок в немом жесте «я слушаю». — Это одеяние носит название «годжо-кеса», — с особой теплотой тянет он. –Так мне кажется, что Сатору подле меня. Так я вспоминаю о нём. А он обо мне вспоминает?       — Я не знаю, — Утахиме качает головой и расправляет плечи. Алкоголь придаёт ей лёгкую уверенность в словах. Пару часов назад она надрывно ревела в кровати, а сейчас снова кичится мнимым равнодушием ко всему. — Наверное.       — Ты с ним виделась сегодня, да? — хмыкает Сугуру, подмигнув.       — Откуда ты знаешь?       — Мои люди сообщили.       — Ты шпионишь.       Удивлена ли Утахиме? Нисколько. Люди Сугуру были повсюду, точно тараканы, выползающие из грязных уголков комнаты. Они знали, где она, докладывали, ожидали дальнейших приказов. Сугуру любит держать её близко, как врага. А Утахиме — вражеская лошадка, пленённая и заключённая в клетку из угроз. Такая вот ирония.       — Хотел быть уверен в том, что ты выполнишь мою просьбу. Сатору рано ушёл, — Сугуру нахмуривает брови и делает шаг навстречу. — Как всё прошло?       — Он…       — Он тебя трахал?       Вопрос резкий, грубый. Голос хрипотцой отдаёт на гласных. Сугуру жаждет утвердительного ответа. Утахиме даёт ему желанное. Пускай поверит, обрадуется и подавится к чёртвой матери.       — Да… Ты чувствуешь его запах на мне?       Сугуру в мгновение сокращает расстояние, подхватывает Утахиме и прижимает к себе, зарываясь носом в её волосы.       — Чувствуешь? — сипло спрашивает она, прикрыв глаза и подавив рвотный рефлекс. Её голос звучит сексуально, хрипотца придаёт ей интимности. Это алкоголь гасит её истинные чувства, выпуская наружу рефлексы, с которыми она идёт рука об руку вот уже который месяц. Одного пива было достаточно, чтобы расслабить тело. Из-за нервов она сдаёт свою былую позицию отменной любительницы алкоголя. Раньше и трёх банок было мало. Времена меняются.       К сожалению, не в её пользу.       — Чувствую, — жарко шепчет Сугуру. Он сминает её ягодицы, с силой оглаживает талию, тянет джинсовую ткань в ладонях. Упоительно шепчет на ухо: — Где он тебя трахал?       — Здесь.       Утахиме торопится. Тем быстрее они начнут, тем быстрее закончат. Ей претит сама мысль о сексе, её тошнит, но выпитый алкоголь блокирует все факторы, оставляя лишь одно желание — быстрее, быстрее, быстрее.       Она берёт его ладонь и, задрав платье, пропускает к себе в нижнее бельё. Пусть почувствует влагу и подавится. Пусть почувствует жар и захлебнётся слюной.       — Умница, — упоенно шепчет он, ребром ладони проводя по промежности. — Умница, Утахиме. Не перестаёшь меня радовать.       Утахиме желчно хмыкает, но ухмылка тонет в глубоком, мокром поцелуй. Он совсем не такой, как у Сатору. Не нежный, не медленный, не чувственный. Он быстрый, жадный, грубый. Такой, как сам Сугуру.       Всё начинает по кругу — ласки, стоны, поцелуи, укусы. Сугуру расстроенно спрашивает, почему Сатору не оставил отметин. Утахиме тихо шепчет:       — Не захотел.       Сугуру жалостливо хмыкает и забывает об этом, оставляя засос на засосе, пока на плечах Утахиме не остаётся фиолетовая россыпь смачных отметин. Она попросит Сёко потом избавиться от них, соврав про бывшего. Сёко ей тоже поверит. Все верят, ведь никто не догадывается, на что Утахиме идёт.       Сугуру опускается перед ней на колени, задирает платье, срывает трусики — и вот его рот плотно ласкает её промежность. Он движет языком остервенело и сильно, в бешеной попытке слизать то, что мог оставить Сатору.       — Он кончил сюда? — загнанно спрашивает Сугуру, толкаясь языком в щель.       — Да, — врёт.       Лжёт, лжёт, лжёт, лжёт. На каждый вопрос — ложь. Каждую лживую догадку, выгодную ей, Утахиме подтверждает. На каждый вопрос соглашается. Сугуру ей верит, как она верит его обещаниям.       Такова сила отчаяния. Она толкает людей на безумные поступки, мучает, зубами разрывает душу на части, ядом отравляет сердце. Сугуру тоже в отчаянии — в глубоком, упадническом, горьком. В отчаянии от сильной тоски по Сатору. Утахиме могла бы проявить сочувствие, могла бы пожалеть, разделить с ним его боль, но её ненависть к нему затмевает все её чувства.       Всё, что остаётся от Утахиме — это её тело. Здесь, в этом доме, в этой спальне, она — разменная монета.       Сугуру передал её в руки Сатору, а тот, оставив на ней свой запах, вернул её обратно. И теперь Сугуру упивается тем, что осталось после Сатору, веря каждому слову Утахиме.       Потому, что вера — единственное, что они разделяют.

***

      — Ты ведь не нарушишь своё обещание? — вдруг спрашивает Утахиме, пока Сугуру намыливает её волосы. Он пожелал принять ванну вместе, и Утахиме не нашла причин отказать. Впрочем, её отказ Сугуру всё равно бы не принял.       — Пока нет.       — Пока?       Холодная дрожь прошивает её тело иголками. Боль урчит в пустом желудке, горло саднит от криков, а голову начинает вести.       — Всё меняется, Утахиме, — размеренно тянет Сугуру, смывая пену с волос. — И мы тоже меняемся. Тебе ли это не знать.       — Я думала…       — Не загружай свою голову пока что, — хмыкает он, игриво мазнув указательным пальцем по мокрому носу Утахиме. — Если что изменится — я дам тебе знать.       Утахиме тяжело сглатывает, прокручивая сказанное в своей голове. Изменил ли он своё решение? Или запланировал что-то? Или уже приводит в действие свой план?       Утахиме не знает. Лишь покрывается липким потом от закручивающихся в животе нервов. Хочется рвать. Хочется плакать, кусаться, драться, брыкаться. Хочется бежать, но она остаётся, как делала это сотню — или уже тысячу — раз. Утахиме остаётся, вверяя себя судьбе, которую она прокляла столько раз, сколько ложилась под Сугуру.       А до изменений планов остаётся лишь пара месяцев. Но Утахиме об этом узнает лишь со всеми.       Со всеми, включая Сатору.