III. Smells like love

      Вечерняя прохлада задувает в приоткрытую форточку квартиры Утахиме, и та спешит поскорее закрыть её, пока насквозь не продрогла. Створки неприятно скрипят, когда та с силой давит на фурнитуру. Заваренный чай стынет в чашке, покрывается на поверхности пятнистой плёнкой. Утахиме забывает про него, хоть и заварила полчаса назад. Ей неспокойно. Нет, не так.       Ей ужасно, просто до трясучки тревожно.       Она знает, что произошло. Сугуру ей свой план лично донёс и вдобавок сказал горделиво: «Можешь доложить Сатору, если хочешь. Если успеешь, конечно же». Утахиме, конечно же, не успевает. Это не просто сказать пару слов, брошенных вскользь. «Твой ненаглядный решил устроить войну. Почему я знаю? А я с ним спала потому что, и он мне рассказал». Утахиме ломала голову, думая, как лучше сказать, но когда решилась — было уже поздно.       Сугуру объявился.       Когда Сугуру заявляет о войне, Утахиме не удивляется.       Когда всех сильных шаманов созывают на битву для защиты учеников, она остаётся дома, потому что в этой битве ей не место. Йошинобу строго велел не высовываться. Зарёк, что на цепь посадит, если нужно будет. Сугуру тоже велел не лезть в это дело, если она не хочет погибнуть, ведь Сугуру очень сильно не хочется её убивать.       Поэтому Утахиме заваривает этот чёртов чай, забыв о нём напрочь, давясь острой тревогой в ожидании, когда же будет хоть какая-нибудь весточка.       Долго она себя ждать не заставляет.       Когда Сатору появляется на пороге квартиры Утахиме и барабанит в дверь, как дьяволом проклятый, она понимает, что произошло.       Когда открывает ему, взъерошенному, бледному, с покрасневшими глазами и сжатыми желваками, дверь и видит шатающееся привидение, она понимает, что произошло. Последние сомнения рассеиваются в раздутых ноздрях и взгляде, впивающемся острыми иглами колючего холода.       — Он всё рассказал? — тянет она одними губами. Без эмоций, без интонации, без всего, что могло бы выдать в ней интерес.       — Он умер, — хрипло тянет Сатору. То же одними губами. То же без эмоций. Сухая констатация факта, который должен выбить почву из-под ног, воздух из лёгких, мысли из головы. Но Утахиме ничего из этого не чувствует. Ничего, кроме острого, непосильного желания рассмеяться.       — Вот как.       Вот как? Вот, чёрт возьми, как?       Ответ, достойный простецкого кино. Весь этот диалог похож на глупую, никчёмную шутку. Само появление Сатору на её пороге выглядит, как насмешка, а их разговор походит на реплики из дешёвой чёрной комедии или из бульварного чтива, читаемого вскользь, чтобы скоротать время.       Это не тот разговор, от которого жилы твердеют и кровь стынет, но эта та ситуация, от которой волосы могут встать дыбом.       Сугуру мёртв. Он мёртв.       — Где он сейчас? — спрашивает Утахиме. Ей правда интересно, где он. У Сёко? Или у Старейшин? Или у директора Яги? Утахиме грешным делом молится, чтобы он был далеко-далеко, ведь если Сатору привёз его сюда, у неё точно случится припадок.       — Далеко, — радует её Сатору. Своего высвобождения от напряжения она не скрывает. Громко выдыхает и кивает головой, мол, вот оно как, понятно. Значит, он не здесь, и это славно, это прекрасно, это шикарно.       Потому что Утахиме очень сильно хочет сказать «надеюсь, он горит в Дзигоку», но вместо этого щебечет хриплым голоском, полным ядовитой иронии:       — Будешь томатный сок?       Она отходит от двери, давая Сатору войти внутрь. Второй раз за всё это время. Только в эту ночь она не будет тщетно соблазнить Сатору, ведь главная проблема её морального разложения сама сейчас начинает разлагаться. Такая вот ирония.       Утахиме поворачивается к нему дрожащей спиной, подставляясь под удар хмурого, полного мрака взгляда. Она знает, что сейчас будет. Разговор, выворачивающий её душу наизнанку. Будет больно, омерзительно — точно, как в сексе с Сугуру. Но Утахиме к этому готова. Рано или поздно это должно было случиться. Она разворачивается к Сатору, скрывая предательскую дрожь в ногах.       Его взгляд вынимает душу, выворачивает тело наизнанку, пугает. Утахиме страшится, что он может ударить, но отчего-то верит — он не такой. Он руку не поднимет, и не важно, что она скажет. Потому что говорить Утахиме хочет очень сильно.       — Значит, он умер, — цедит она, точно пробуя слова на вкус. Гнилые, холодные, склизкие, как тухлые рыбьи потроха. Утахиме не чувствует радость, сладость или насыщение. Она не чувствует долгожданного облегчения и не знает, почему. Что не так? Главная боль и причина её ночных кошмаров мертва, но Утахиме хочется выть навзрыд и орать в подушку.       — Умер, — сухо повторяет Сатору, сжав челюсти. — И у меня пара вопросов к тебе.       — Конечно, — соглашается она, натянув горькую улыбку. Могло ли быть иначе? — Присядешь?       Сатору игнорирует её уважительный жест в сторону стула и делает шаг навстречу, заставляя стушеваться и судорожно сглотнуть.       — Как давно? — шипит он сквозь зубы.       — Что именно?       — Как давно ты знала, где он? — начинает, сжимая кулаки. — Как давно он принуждал тебя? И самое главное, — ещё один шаг; между ними несколько сантиметров. Утахиме чувствует, что чем больше Сатору сыплет вопросами, тем сильнее загоняет её в клетку из собственной злости. Только он на неё не имеет права. Это она должна злиться, это она должна сжимать кулаки и прожигать его яростным взглядом. Но вместо этого Утахиме позволяет ему ранить себя каждым словом: — Почему я, твою мать, был не в курсе? — злобно шипит он, сморщив нос. Злость поражает каждую клетку его тела, как вирус, и передаётся ей, и вот она отвечает ему в той же напирающей манере.       — Потому что Гето меня принудил, вот почему. Потому что загнал в угол и потому что угрожал. А ещё потому, что трус. Эта сжатая выжимка тебя устроит или мне подробно рассказать, в каких позах он меня трахал, пока я рыдала от боли?       Сатору молчит, и его молчание громче рёва смерча, убивающего всё на своём пути. Сатору такой же. Смерч, приходящий без предупреждения и уходящий, когда вздумается. Ему никто не указ, никто не закон. Утахиме вскидывает подбородок и злобно глядит в его расширенные зрачки. Шок, боль и неверие смешиваются на его лице, вытягивая разрушительные эмоции. Злость набухает в его жилах, пенит взгляд. То же она делает с Утахиме. Они оба, раздраконенные, отчаянные и злящиеся на обстоятельства, прожигают друг друга взглядом в тщетной попытке загасить.       — И зачем он, чёрт возьми, только рассказал, — шипит Утахиме, взмахивая руками от бессилия. Сугуру ведь не мог просто умереть, нет. Он не мог просто избавить мир от своего гнилого существования, ему обязательно надо было на последок ещё сильнее закопать Утахиме, ведь Сатору, конечно же, — конечно же, — придёт в бешенство, узнав, что такая жалкая шаманка с нулевой возможностью дать отпор долгое время раздвигала ноги перед классовым врагом и при этом, чёрт возьми, молчала.       Утахиме читает в его разочарованном, то затухающим, то снова загорающимся взгляде: «Ты должна была сказать мне. Должна была».       Но она не сказала, и была такова. Она не сказала и даже более того — умело скрыла. И сейчас Сатору выглядит так, будто пытается свыкнуться с этим, но каждый раз, когда буря утихает в его груди, он снова взрывается, не в силах удержать это понимание в голове.       Утахиме спала с его лучшим другом. С его единственным лучшим другом, которого он не смог убить в тот злосчастный день. С лучшим другом, который принуждал её, потому что…       — Почему? — Сатору облизывает побледневшие губы и морщит нос. — Почему ты?       — Он не сказал? — хмыкает Утахиме, покачав головой. Сатору молчит. Утахиме читает в его молчании ответ. Не сказал. Не успел или не захотел? Впрочем, плевать. — Я ему напоминала те светлые деньки, когда вы были вместе, — смеётся, пожав плечами. — По крайней мере, он так говорил.       — Что ещё он говорил?       — Что я для него, вроде, связующего звена, — продолжает она, поджав губы. — С вашим прошлым, в котором я, к сожалению, мелькала и тем самым подписала себе приговор.       — Связующее звено? — Сатору едва сдерживает судорожный смех. — Ты?       — Я была удивлена не меньше твоего, — цедит Утахиме, скривив лицо. Конечно, он удивлён, ведь на её месте должно было быть другое связующее звено. — Мы ведь думаем об одном и том же, да?       Сатору горько ухмыляется.       — Она бы его послала к чёрту и сразу же доложила бы мне.       — Гето тоже так думал, — кивает Утахиме, копируя горькую ухмылку. — Поэтому и выбрал меня. Сёко нечего терять, а мне есть что. У Сёко за спиной не стоят ученики, которых надо защитить ценой жизни, а у меня стоят. У Сёко нет того, что было бы дорого потерять. У неё нет страха перед безумием Гето. Она бы сразу передала его в твои руки, набрав твой номер. А он бы ничего не смог сделать, потому что убить её не может. Она ему тоже дорога. Была, по крайней мере, — Утахиме растягивает мокрые губы в удущающей ухмылке и сглатывает ком в горле. К глазам подкатывает жгучие, предательские слёзы, и сдерживать их становится всё сложнее. — А мне было страшно. Он чувствовал мой страх, как животное. И выбрал меня.       — Почему? — шипит Сатору, на мгновение прикрыв горящие глаза. — Ну почему ты мне не сказала?       Злится. Злится так, что раздражение, гнойное, ядовитое, зловонное, кипит в его венах так сильно, что искрятся глаза и желваки играют на челюсти. Утахиме вскидывает подбородок и прожигает ответным гневным взглядом. Они оба разъярённые, гнущие свою правду, не способные сесть за стол переговоров и поговорить по-человечески. Сатору всегда было привычно запираться ото всех на тысячу замков и ждать, когда ситуация сама разрешиться.       Но Утахиме не такая. Она гнёт свою линию и стоит за то, во что верит. Верила, по крайней мере.       Верила, что Сугуру сдержит слово, что её тела будет достаточно, чтобы утешить его. Верила Сугуру, хоть и в глубине души чуяла неладное. Если бы она с самого начала знала, что всё закончится войной — рассказала бы она Сатору? Подобрала бы уже тогда слова или молчала бы, терпев касания Сугуру, как терпела всё это время? Лгала бы всем, раздвигая ноги и ненавидя и себя, и его за это? Утахиме не знает.       — Я верила ему, — пожимает плечами она. — Верила, что он сдержит слово, — хмыкает, прикусив губу. — А ты что сделал бы, узнай об этом? Убил бы его?       — Кто говорит об убийстве? — Сатору перекашивает так, словно он слышит что-то донельзя омерзительное, вопиющее и мерзкое, будто перед ним не просто Утахиме — женщина из его юности, его семпай, его причина, почему ему нравится дразнить её, — а Старейшины, на которых у него жутчайшая аллергия. Вплоть до потери контроля. Утахиме копирует его реакцию — прожигает злобным взглядом и вскидывает бровь, молча спрашивая: «И что? Что бы ты сделал?». Сатору продолжает: — Я бы точно не стал его убивать. — Качает головой, скривив губы в горькой ухмылке. — Но я бы его остановил. Я бы прекратил ваши встречи, и я бы сделал всё, чтобы ты была в безопасности.       — Ложь, — цедит Утахиме, прикусив щёку. Во рту кислит металлический привкус, растекаясь по языку вместе со слюной. — Всё ложь! А как же твои ученики? Их ты защитил от него?       — Ты зря в них сомневаешься, — смеётся Сатору, прожигая ядовитым прищуром. — Они сильные, даже если побиты. Даже если все в крови — они сильные. Даже если едва могут драться — всё равно сильные. Им моя защита уже не нужна. — В глазах вместе с раздражением вспыхивает гордость за своих учеников. Гордость, что они могут сражаться с одним из сильнейших шаманов на равных. Гордость, что, несмотря на сложности, они идут вперёд и дерзают, как в последний раз. Гордость за то, что в их жилах кипит сила. Ведь это его ученики, и им уже не нужна его защита. — А вот тебе защита нужна. Но ты отказалась от неё, решив, что сможешь справиться в одиночку.       — Справлялась же как-то.       Справлялась как могла. Старалась изо всех сил: подносила себя, из кожи вон лезла и терпела, скрипя зубами, пока Сугуру наслаждался телом, кожей, вкусом, запахом. Всем тем, ради чего она приезжала всё это время к нему в надежде, что это продлится долго. Но не потому, что ей это нравилось, нет. Потому что она искренне верила Сугуру, что он сдержит своё слово.       Что не окажется чёртовым предателем в который раз. Разменной монеты в форме её тела оказалось мало. Тоска по Сатору и острое, губительное желание перевернуть шаманскую систему, устроив кровавую войну, взяли вверх. Сугуру про свои планы не рассказывал, но когда Утахиме узнала об очередном предательстве, она ничуть не удивилась. Хотя казалось бы… Казалось бы…       Утахиме будто была готова, что в один день Сугуру разом прекратит встречи и начнёт преследовать иную цель. Вынашивал ли он этот план давно и откровенно лгал Утахиме или его осенило внезапно и он просто передумал, — она не знает. Правда теперь гниёт вместе с Сугуру.       — Телом справлялась? — Сатору вскидывает бровь. Умело давит на болезненную точку. Утахиме ожидает увидеть, как наслаждение её болью тронет его каменное лицо, но находит лишь глубокую печаль. — Решила, что тебя одной хватит? Аппетиты Сугуру огромны, знаешь ли.       — Я знаю, я с ними знакома лицом к лицу. Какое-то время этого было достаточно. — ядовито шипит.       — Достаточно, говоришь, — громко цедит Сатору, делая ещё один шаг навстречу. Между телами — считанные сантиметры. Между позициями — километры пропасти. — А твои попытки меня соблазнить, чтобы… Чтобы что? Что он хотел от тебя?       Утахиме вдруг заливается громким смехом, едва сдерживая колкую дрожь. Ох, ответ ему придётся совсем не по вкусу, как не по вкусу приходилось ей всё перечисленное:       — Он хотел твой запах, слюну и сперму.       — Твою мать, Утахиме, — Сатору вновь прикрывает глаза. Злость вперемешку с горькой печалью перекашивает его лицо. Но на кого он злится? На неё ли? На Сугуру? Или на себя?       — Правда болит, да? — вдруг шепчет Утахиме, наклонив голову и надломив брови в мучительной истоме. Их взгляды сталкиваются в битве за право злиться и утопать в горечи. Утахиме в это право вгрызается с зубами. — Мне тоже больно, Годжо, — тянет она, сглотнув слёзы. Воспоминания яркими вспышками прожигают голову, дробят черепную коробку, сдавливая её в тисках. Грубые поцелуи с Сугуру, насильственный секс, постоянный алкоголь, провалы в памяти и моральное, бесконечное разложение. Утахиме варилась во всём этом каждый божий день и терпела, терпела, терпела. А сейчас всё это закончилось, и Утахиме едва в это верилось. Только отчего-то она не чувствовала долгожданного облегчения. Лишь боль, глубокая, яркая, гнетущая, облизывала огнём её сердце и ковыряла иголкой душу. — Я всё делала ради защиты учеников, — начинает она, сжав челюсти. Подавить истерику сложнее, чем кажется. Та дрожит в глотке вибрацией и рвётся наружу, как тошнота. — Напивалась вусмерть, чтобы не помнить себя и не чувствовать ни касаний, ни слюны, ни… — Утахиме сильно морщит нос и цедит, точно сплёвывает: — Спермы этого ублюдка. Можешь злиться за то, что я его ненавижу. Можешь ненавидеть меня, можешь наорать, можешь даже ударить, но я ненавижу его, и я хочу, чтобы он горел в аду, потому что то, что он заставлял меня делать… Всё это…       — Ради учеников, да?       — Да! — срывается Утахиме, сжимая кулаки в той же злостной манере, что и Сатору. — А что бы ты сделал на моём месте? Что бы ты сделал, будь мной, а? — Утахиме качает головой и громко смеётся не в силах сдержать льющиеся горячие слёзы. Они предательски катятся по её покрасневшим щекам, щиплят в глазах и закладывают в носу. — О, Великий Годжо Сатору. Единственный Шестиглазый и неповторимый.       — Прекрати, — предостерегающе шипит.       — А что ты сделаешь? — не унимается она, поймав отчаяние и впустив его в сердце, как единственное, что у неё осталось. Отчаяние, что толкает её говорить всё то, что она думает. Отчаяние, что выуживает из неё истерику и погружает с головой, точно под воду. Отчаяние, что показывает Сатору то, насколько Утахиме сломлена и насколько сильно нуждается в простом человеческом «я понимаю, я знаю, я рядом». Она цедит в горячке, как умалишённая: — Ударишь меня? Убьёшь? Или заставишь извиниться? — хмыкает она, поджимая искусанные в крови губы. — Заставишь меня, как заставлял он… — Истерика вырывается наружу, заставляя спрятать лицо в ладонях. — Напоишь меня алкоголем и заставишь, как всегда делал он.       Слова тонут в мокрых от слёз ладонях. Рыдание стихийно вырывается наружу, уничтожая всё на своём пути — нервную систему, тщетные попытки держаться, самоконтроль. Всё рушится в одно мгновение, измельчаясь под тяжестью истерики. Утахиме плачет навзрыд в свои ладони и не может остановиться. Картины яркими вспышками проносятся в её голове и все как одни об одном и том же — о Сугуру.       Вот он прижимает её к стене и задирает платье. Вот он ребром ладони проверяет, насколько она мокрая. Вот он наслаждается её телом, беря грубо, быстро, резко. Вот он целует, кусает её губы, слизывает стоны с немеющего языка, проглатывает её слюну, а вот он резко давит на её плечи, заставляя опуститься на покрасневшие колени и больно упереться ими в холодный пол. Вот он заставляет её взять себя, затвердевшего и горячего, в рот, и вот она давится его членом, загоняемым до самого основания.       Вот её полощет в унитаз после секса, и вот она слышит смех Сугуру позади себя. Слышит жалкое, хриплое «слабачка» с долей едкого презрения, адресованного ей.       Картинка сменяется другой, менее тошнотворной, но такой же вымораживающей.       Сугуру целует её ладони, хнычет в них и умоляет её быть рядом, не бросать его и не предавать. Сугуру снится кошмар, от которого он кричит так, что содрогаются стены и сыплется штукатурка. Утахиме разглаживает его спутанную от пота чёлку, оглаживает мокрый лоб, тяжело сглатывает. Уверяет, что не предаст. И обещание своё — в отличие от него — держит. Не предаёт. Остаётся, пока он сам не избавляется от неё, изменив свои планы и перечеркнув всё то, что было между ними.       И всё это вспыхивает в голове яркими вспышками, точно лихорадочно взрывающийся фейерверк перед глазами — ярко, громко, больно. Омерзительно. Утахиме в момент своей сильной слабости хочет ослепнуть и оглохнуть, а ещё, может быть, даже умереть, потому что это становится таким невыносимым, таким тошнотворным и омерзительным, что кажется, будто она вот-вот сойдёт с ума.       Сугуру поселился под её кожей, как клещ, въелся в душу, в сердце, точно червь, и теперь она вынуждена жить с его остатками внутри себя. Жить и продолжать смотреть в глаза ученикам, коллегам, Старейшинам. Сатору. Смотреть им всем в глаза, зная, что в момент, когда она должна была сдать чёртового предателя с потрохами, она раздвигала ноги и громко стонала.       — Не могу… — вскрикивает Утахиме, громко шмыгая носом и качая головой. — Я так больше не могу, Годжо… Я…       Она не договаривает. Не успевает. Слова застревают в горле вместе со спёртым вдохом. Набухшие от слёз глаза болезненно расширяются, пересохшие, треснутые и покусанные губы раскрываются. Неверие обжигающим жаром облизывает сердце, острыми иглами покалывает в кончиках пальцев, саднит в груди раскалённым железом.       — Что… — тяжёлый вдох. — Что ты делаешь? — осипшим голосом спрашивает она, чувствуя, как осторожно и при этом хорошо ощутимо Сатору обнимает её.       — Прости, — шепчет он одними губами, крепко прижимая к себе.       Утахиме как сквозь толщу воды слышит в его голосе острое раскаяние — «прости, что не догадался, прости, что не был рядом, прости, что не остановил».       Ей ли оно адресовано? Ей ли, а не Сугуру? Должен ли он это говорить ей? Утахиме не верит в услышанное, качает головой, хочет отпихнуть, цедит сухими губами твёрдое, резкое «отпусти меня», колотит кулаками по плечам, но лишь больше вязнет в обжигающем тепле окутывающих рук. Сатору не отпускает её, лишь сильнее прижимает к себе.       — Просишь у меня прощения… — шипит она. — А у него тоже просил? Он же твой лучший друг. Так скучал по тебе, что… Что…       «Принуждал меня» застревает в её глотке. Хочется плеваться, кусаться. Саднить, делать больно, но Утахиме уже сказала довольно, чтобы ранить словами. Взыгравшая на остатках самообладания совесть велела ей закрыть рот. Воздух печётся в лёгких, злость свербит в жилах. Утахиме злобно дышит, утыкаясь лицом в широкую грудь.       — Я просил, — отвечает Сатору. Тихо, на выдохе. Его голос едва слышен, но Утахиме слышит его сквозь громкую пульсацию в ушах. Злится. Просил, значит. — Я умолял.       Кривит губы в отвращении.       — Если бы я тогда заметил, как ему плохо… — начинает он усталым, полным печали голосом. Утахиме замирает, притихнув. — Если бы знал… Если бы тогда обнял его так же, как тебя, если бы попросил прощения, если бы сказал, как он мне дорог. Если бы остановил его тогда, ничего этого не было бы. И ты…       Утахиме тяжело сглатывает, смаргивая горячие слёзы. Слушать Сатору оказывается слишком больно. Его сожаление сочится из него густой слизью, въедается в её кожу, проникает в самое сердце, обволакивая мембраной. Боль колет под рёбрами, печёт в груди и мурашками покалывает в загривке. Тяжёлые руки, доселе виснувшие по швам, тянутся к спине Сатору. Утахиме ладоня цепляется за его форменную куртку, с силой сжав плотную ткань в кулак.       — Ты была бы в безопасности, — договаривает он с жарким выдохом в её макушку. Касается губами. Почти что целует. Жалобно, просяще, с сожалением. Утахиме чувствует эту едкую горечь в каждом его касании и внезапно не убегает, не отталкивает, а принимает жар его слов, как священник принимает исповедь грешника. — Это всё моя вина, Утахиме, — сокрушённо выдыхает Сатору. — Моя вина.       — Нет, — тут же громко возникает она, сильнее прижимаясь. — Нет, нет, нет. Я не желаю этого слышать!       Утахиме отрывается от его груди и смотрит хмурым, пробирающим до костей взглядом в его, затухающий и пустеющий.       — Я найду тысячу причин обвинить тебя во многом, Годжо Сатору, — шипит она. — Тысячу. Ты — причина моих недосыпов, моей нервозности, моего вечного раздражения и моей сыпи… Не важно где! Ты причина моих растрёпанных нервов и моего нежелания ездить в Токио даже, чтобы повидаться с Сёко! И во всём этом виноват ты! Только ты! Но в делах Сугуру… — Утахиме морщит нос и кривит губы, качая головой и горько хмыкая. — Нет… В этом виноват только он. Ты не можешь контролировать человека и брать за него ответственность. Сугуру сделал свой выбор. И был таков. Но ты — другой.       Утахиме смотрит в его яркую, блестящую в приглушённом свете синеву радужки. В его дрожащий зрачок, в его полные тягучей печали глаза — и не может насмотреться, не может оторваться, точно примагниченная. Сатору смотрит на неё в ответ практически не моргая, лишь переводит взгляд то на губы, то на нос, то на глаза. И так по порядку, пока не шепчет, тихо-тихо, как будто их может услышать кто-то еще:       — Сначала проклинала меня стояла, а теперь успокаиваешь.       — Так поступают семпаи. Они не оставляют в беде, если их кохаям плохо, — Утахиме горделиво вскидывает подбородок. Верит во что говорит. В каждое слово, в каждую букву; до последнего вздоха. Даже если будет ненавидеть тысячу лет, и проклинать на том свете — она верит, что семпаи действительно заботятся о своих кохаях, даже если они — придурки каких поискать. — По крайней мере, тех, которые сожалеют.       — Знаешь, семпай, — Сатору наклоняется ближе, соприкасаясь лбами, и Утахиме только сейчас вспоминает, что они стоят в обнимку. — Я очень хочу тебя поцеловать. Можно?       Вопрос обжигает щёки, спирает дыханием, сушит глотку. Утахиме давится воздухом, промаргивается и зажимается в плечах. Сатору по её повадкам видит лёгкий дискомфорт и готовится отступить, но та не даёт — сцепляет руки на его шее, не давая отстраниться. Сглатывает вязкую слюну, выдыхает сквозь губы:       — Только если совсем немного, — и краснеет до самых кончиков ушей, как будто она не взрослая женщина, а всего лишь восемнадцатилетняя девчонка, робеющая перед первым мужчиной в своей жизни.       Но именно так это и выглядит. Иронично — Сатору первый, кто не использует Утахиме, кто не пользуется положением, кто спрашивает, дожидается разрешение и действует лишь тогда, когда получает согласие. Он тот, кто не берёт против воли и не пользуется случаем, кто не использует отчаяние как предлог, а безвыходность как средство. Он из тех мужчин, кто выведет из себя одной шуткой. Из тех, кто спровоцирует драку. И из тех, придержит волосы, когда выворачивает наизнанку в унитаз. Из тех, кто вызовет такси или проводит до дома, уложит в постель и поставит стакан с водой. Из тех, кто откажет пьяной вусмерть, не тронув и пальцем.       Годжо Сатору из тех, кто раздражает своей докучливостью и убивает своей правильностью в тех делах, когда мужчина проявляет себя мужчиной. И этот контраст сводит Утахиме с ума.       — Совсем немного, — хмыкнув, повторяет Сатору и накрывает её рот в тягучем, томительном поцелуе.       Утахиме тяжёло выдыхает в поцелуй и позволяет Сатору сильнее прижать её к себе. Он осторожно оглаживает её талию, поддерживает спину, мягко сминает губы, втягивая их поочерёдно. Утахиме чувствует, как комната сужается до размеров крохотной точки, а после сужается и мир. Распадается на осколки, разлетается по вселенной, оставляя после себя лишь звёздную пыль.       Нежный трепетный поцелуй, тянущий лёгкую ненасытность, кружит голову, подгибает колени, трепещет в груди. Сердце бесится в скачке, бухает в груди, стремясь в глотку. Ощущение резкого возношения и такого же падения лихорадит тело, пенит кровь, урчит в желудке. Поцеловать Годжо Сатору всё равно что поцеловать человека с регалиями Дьявола и Бога в одном флаконе.       Утахиме ощущает эту мощь. То, какую силу Сатору прячет, когда осторожно целует, то, как цепко сминает губы, но не так сильно, чтобы не причинить боль. То, как притягивает к себе, но не слишком, чтобы не переломать поясницу. То, как крепко поддерживает, но не слишком, чтобы не оставить синяков. Утахиме чувствует его острое, кипящее в жилах желание, его твердеющий в штанах член, его тяжёлое дыхание и полный рот слюны. Она знает, как сильно он её хочет и как сильно сдерживается.       Как целует её невыносимо пылко и при этом осторожно. Обращается с ней, как с куклой, которую боязно сломать. В его трепетных касаниях, совсем, казалось бы, не свойственных дурачливому Сатору, Утахиме читает.       «Я не смог спасти Сугуру от его демонов. Но я спасу себя. Я буду рядом».       Утахиме трепещет от этой мысли и отдаётся ему вся. Тянется руками к краям его кофты, поддевает пальцами и хочет потянуть вверх, но встречает тихий, спокойный отказ.       Сатору отступает назад, пока не садится вместе с Утахиме на постель.       — Нет, Утахиме, — запыхавшись говорит он и отрывается от неё с горьким причмоком. — Не сегодня.       — Почему? — опечаленно спрашивает она. — Мы всё выяснили. Я хочу тебя. А ты? Разве ты не хочешь меня? — Хочу, — он целует её пальцы, втягивает запах её запястий. — Очень сильно хочу, но я не стану брать тебя после того, что сделал Сугуру. Тебе нужно время пережить это. Твоё тело должно окрепнуть.       — Но…       — Послушай, Утахиме. Тебе нужно время. Секс может подождать. Я могу подождать, — Сатору замолкает на мгновение. Взгляд горит, губы поджаты. Вид — словно сказать что-то хочет. Что-то очень горькое, болезненное, как пластырь, содранный с гнойной раны. Утахиме не торопит. Даёт собраться с мыслями, поддерживает, смотрит вдумчивым взглядом, считывая горькие эмоции. Понимает по ним, о ком пойдёт речь. — Я не смог уберечь своего лучшего друга. Не смог его спасти. Я не видел его боли и делал вид, что всё хорошо, — Сатору тяжело сглатывает, прикрывая покрасневшие глаза. — Я не уберёг его.       — В этом нет твоей вины, — шепчет Утахиме не в силах удержаться. Она не может позволить ему спустить всех псов на себя. Не может позволить потопить себя в вязкой, глубокой, чёрной, безоглядной бездне, полной затхлой вины. И дело не в том, что он — её кохай, а она — семпай, который считает, что спасение младших дело рук старших, нет. Дело в том, что это действительно не его вина. И никогда не была его. Утахиме готова повторять это тысячу раз, пока он не запомнит это, не высечет у себя в мозгу, не начнёт засыпать с этой мыслью и с ней же просыпаться. — Не твоя вина!       — Я…       — Ты сделал всё, что мог.       — Я не был рядом. Я мог его спасти.       — Мы все совершаем ошибки, — резко отсекает Утахиме. — И живём с болью. Но живём дальше. Просыпаемся с ней и засыпаем, но мы… — она на мгновение осекается, произнеся это «мы». Она имеет в виду себя и Сатору. И это «мы» внезапно обжигает язык. Они никогда не были вместе, никогда не исчислялись чем-то совместным, а теперь это «мы» так легко срывается с её губ, как нечто естественное, само собой разумеющееся.       — Мы? — повторяет Сатору, взглядом прося продолжить.       — Мы справимся, — договаривает Утахиме, сглотнув вязкую слюну. В разговор добавляются куда более интимные ноты, хотя после поцелуя, казалось бы, всё это должно перестать её удивлять, но есть те мелочи, к которым Утахиме ещё не привыкла.       Например, к тому, что Сатору спросит:       — Справимся вместе?       И Утахиме давится воздухом, не найдя что ответить, кроме как:       — Вместе, — срывается с её губ на судорожном выдохе. Она вздрагивает и втягивает воздух сквозь зубы, когда Сатору целует её ладони, пальцы, запястья, вновь втягивает запах, лижет языком. Он целует её в благодарность за то, что она не отталкивает его, не запирается на тысячу замков и не уходит в себя, как тогда сделал Сугуру.       В момент, когда Утахиме нужна Сатору так сильно и так остро, как никогда прежде, она оказывается рядом, и позволяет ему касаться себя.       — Ты удивительная женщина, Утахиме Иори, — с придыханием шепчет Сатору, целуя её предплечья. — Никогда таких не встречал. Ты знаешь?       — Знаю, — горделиво хмыкает Утахиме, посмеиваясь.       — Вот, почему хочу тебя беречь. — Ещё поцелуй. — От боли. — Ещё один, чуть выше. — От отчаяния, от печали, от горечи. От демонов в твоей голове, — Сатору касается губами её шеи, вырывая у Утахиме жаркий вдох. — И от себя самого.       — Воздержание тоже туда входит? — посмеивается Утахиме. Сатору утыкается носом в её шею, втягивает аромат кожи и тоже тихо смеётся. Это идиллия кажется такой тонкой, так легко разрушаемой, такой нежной и нужной, что боязно даже громко дышать. Утахиме боится нарушить то, что выстроилось у них за этот короткий диалог.       Их внезапная близость, больше душевная, нежели физическая, соткана из боли и отчаяния. И теперь каждый из них бережёт это, как нечто до ужаса ценное, потому что в прошлом это ценное было растоптано в грязи. Такая вот ирония.       — Входит, — смеётся Сатору. — До первого свидания.       — Вот оно как, — Утахиме облизывает губы и берёт лицо Сатору в свои ладони. Заглянуть в его глаза, порой, всё равно, что подписать себе смертный приговор, потому что потануть в его синеве — запросто. Потонуть в его радужке всё равно, что уйти на дно океана. Так Утахиме это видит. Но Сатору не позволит этому случится. Сатору её поймает, Сатору её вытащит. Сатору будет рядом, и от понимания этого горит душа и болит сердце. Впервые кто-то не принуждает Утахиме, не диктует ей правила, не берёт против воли, а слушает и слышит.       Сатору может быть отвратительным в шутках. Омерзительным в поведении к старшим. И он таким и останется. Утахиме знает: его не исправить. Но как мужчина, он будет для неё лучшим. По крайней мере, потому, что у него есть яркий пример того, как делать не стоит.       — Ты… Ты удивительный мужчина, Годжо Сатору, — Утахиме возвращает ему ответный комплимент, посчитав это справедливым решением. Он должен это знать. Пусть возгордится. Пусть тоже вздёрнет нос. Он заслужил. Они оба заслужили сегодня поблажки. — Ты знаешь это?       — Догадываюсь.       Они оба неловко смеются, как подростки, впервые нашедшие друг друга. Утахиме обволакивает Сатору теплотой своего взгляда, и Сатору чувствует в нём дуновение голубой весны. То, почему Сугуру её выбрал и то, почему Сатору не захотел её отпускать, не позволив упасть в отчаяние. Она — тепло, нежность, забота. Она — набухшие бутоны расцветающей сакуры. Она — весна. Тёплый ветер, играющий в волосах. Она — бесконечное, солнечное лето, игривым ветром поддевающим подолы платьев и края мокрых футболок. Она — мгновения, что проносят сквозь пальцы. И она — целая вечность, что стоит перед глазами всю жизнь.       Она пахнет как осень, как мечты, как молодость. Как любовь. Её эмоции вызывают в нём водоворот, поднимающийся к горлу и бурлящий в груди, кипящий в венах. Её ярость поражает, восхищает. Пахнет порохом, свистит в ушах хэдшотом. Яркий взгляд, подёрнутый пеленой ярости, мечет пули. Те проходят насквозь, ранят в самое сердце. Поражают, убивают наповал. Сатору вдруг находит эти чувства настолько яркими и внезапно такими нужными.       Утахиме вдруг становится всем тем, что Сатору думал, будто похоронил в далёком прошлом вместе с Сугуру. А теперь он нашёл всё это в женщине, чью ярость пробовал на языке, как самый вкусный десерт. Он догадывался о том, что Утахиме не простая, но смерть Сугуру раскрыла её особенность, и сейчас Сатору видел это в полной мере.       Видел и начинал любить. Такая вот ирония.       — Кто мы теперь друг другу? — вдруг спрашивает она. В голосе сквозит лёгкая боязливость. Вопрос пугает её. Сатору растягивает губы в снисходительной улыбке, целует ладони, спешит успокоить.       — Раз уж мы договорились преодолевать боль вместе, — ещё один поцелуй. — И раз уж мы договорились пойти на свидание, то… Давай хотя бы не будем чужими друг другу, хорошо?       — Хорошо, — Утахиме кивает и поджимает губы. Лицо трогает серая хмурость, глаза наполняются печалью, а лицо вытягивается. Сатору меняется в мгновение ока, считывая её эмоции.       — В чём дело? — строго спрашивает он.       — А… А Гето? Что с ним стало?       Сатору замолкает. Потухает во взгляде, опускает голову и сжимает челюсти. Желваки отчётливо играют на его челюсти. Строгость передёргивает его хмурое лицо. Он сводит брови на переносице и раздувает ноздри, точно злится. Дышит тяжело, рвано, как будто прогоняет в голове всё то, что между ними было. Утахиме остаётся только догадываться, что именно.       — Его больше нет и никогда не будет, — чётко отсекает он голосом, не терпящим никаких вопросов. — Он не сможет больше никому ничего сделать. Это всё, что нужно знать.       — Извини, — тихо шепчет Утахиме, понурив голову. Неловкость скребётся под кожей.       — Нет, — Сатору вдруг резко переменяется и тянется руками к её ладоням, целуя их поочерёдно. — Прости, я не хотел тебя пугать. Просто…       — Я понимаю, — перебивает Утахиме.       Правда понимает. Говорить о такой боли слишком сложно. Ещё сложнее — пережить её. Сугуру был лучшим другом Сатору. Их связывало множество пережитого. Много светлых, ярких, грустных и трепетных моментов. Прощаться с ним для него очень болезненно. Но Сатору держится. Он держится и он здесь, он не запирается в себе, и что ещё хуже — он не срывается на Утахиме. Он находит в ней отдушину и не даёт ей упасть в отчаяние. Придя сюда выяснить отношения, Сатору находит человека, о котором хочет заботиться.       А Утахиме, отпустив, наконец, горькое прошлое с Сугуру вверяет себя в руки другого мужчины.       Докучливого, раздражительного, наглого, но, как оказалось, в нужный момент очень хорошего. Она смотрит на него тёплым взглядом, пока он копирует её взгляд. Они молчат — и в их молчании невысказанная благодарность, которую они чувствуют на ментальном уровне.       Утахиме благодарна Сатору, что он приехал сегодня, пусть и по-началу злой, взъерошенный и импульсивный. А Сатору благодарен ей, что, по итогу, Утахиме не выгнала его, не оттолкнула, не закрылась в себе. Они могли бы обвинять друг друга, бесконечно ссориться и ругаться, перекладывая вину друг на друга, но вместо этого нашли себе куда лучшее применение — нашли в друг друге то, что им так сильно не хватало.       Тепло и притяжение.       И для маленького начала этого, пожалуй, достаточно.