02

31 марция 1828 года от Преображения Имир,

Марлейская Лига,

республика Марле,

город Либерио

Привычный запах кофиума, дешёвого одеколона и сигаретного дыма. Привычный шум-гам из постукивания печатных машинок, клацанья штампов и заливистых трелей телефонов. Привычное утро в Департаменте по делам элдийцев. – Десять утра, а Зигмунда до сих пор нет, – сержант Юлианна Ашель с тревогой поглядывает на часы. – Непорядок... – Может, случилось чего? Позвони ему домой, выясни, – советует Гросс. – Там Мари, мне неловко, – смущённо поясняет Ашель. – А с чужим мужиком трахаться – это не неловко, да? – язвит Крюгер, листая отчёты полевой агентуры. – Позвони-позвони, – настаивает Гросс. Ашель, собравшись с духом, подставляет поближе лакированный дисковый телефон и набирает семизначный номер. Трубку берут буквально сразу же – дурной знак. – Алло! – говорит она. – Алло, Мари? Здравствуйте, это Юлианна беспокоит. Уже десять, а Зигмунд до сих пор не вышел на работу, мы волнуемся. Что? Нет, ко мне он тоже не приходил. Сказал, что поедет сразу к вам. Нет, ни с кем не ссорился, никто не угрожал. Ну, если б завёл кого-то ещё, то всё равно бы вышел, он же никогда не опаздывает... Да. Да. Хорошо, тогда вы – морги, а мы с ребятами – больницы и изоляторы. Да, хорошо. Будем держать друг друга в курсе. Ашель кладёт трубку. Внутренний голос говорит ей, что сержант Зигмунд Зальц – её напарник, её любовник, её любимый – совершенно точно мёртв. Половина её души начинает медленно умирать вслед за ним. – Зигмунд... не ночевал дома... – сообщает она. Следующий час Мари Зальц и сослуживцы её мужа обзванивают все морги, больницы и следственные изоляторы Либерио, но о судьбе сержанта нет никаких известий. Карл Бёрдон, консьерж жилого комплекса «Азурио», подтверждает, что домой тот не возвращался. Вечером того же дня жандарм-капитан Сошангандвандве приказывает возбудить розыскное дело.

* * *

30 марция 1828 года от Преображения Имир,

Марлейская Лига,

республика Марле,

город Либерио

Зигмунд Зальц – слегка полноватый мужчина среднего роста и средних лет, не красавец, но и не урод; круглые очки придают ему сходство с прославленным титанологом Томасом Ксавьером. У начальства он находится на хорошем счету – убеждённый национал-патриот, исполнительный и пунктуальный, вежливый и непьющий. Единственным его пороком является супружеская неверность, с чем, впрочем, его жалкая жена давно смирилась. Накрапывает мелкий дождь. Пока не пришёл автобус, он насвистывает марш Валленштейна и украдкой любуется красавицей-блондинкой в паре метров от него. Элегантная, изящная, в алом платье, лёгком чёрном плаще и широкополой чёрной шляпе, она похожа на кинозвезду – никакого сравнения с жирной коровой Мари или замухрышкой Юлианной. Она совсем ещё юная – лет двадцать, самое большее двадцать пять, но при этом опирается на трость; должно быть, повредила колено, когда играла в теннис с каким-нибудь миллионером. На запястьях девушки – тонкие золотые браслеты в виде змеев, свернувшихся в кольцо. Зигмунд приглядывается к её великолепным алым туфлям. – Прошу прощения, юная леди, ваши туфельки – они ведь от Кронфуса? – спрашивает он. – От Кронфуса, – подтверждает блондинка. – Нечасто встретишь мужчину, разбирающегося в туфлях. – А я скажу, что нечасто встретишь девушку в туфлях от Кронфуса, которая пользуется общественным транспортом. – Ах, нет-нет-нет! – загадочно улыбается блондинка. – Я жду вовсе не автобус. Она достаёт из пачки тонкую дамскую сигарету – «Диаманто», одна из самых дорогих марок. Зигмунд Зальц подходит ближе и услужливо подносит зажигалку. Их взгляды встречаются; у девушки пронзительно-голубые глаза, очень редкий и чистый оттенок полуденного летнего неба. Он становится первой из ста шестидесяти девяти жертв Охотника. Его изувеченные останки обнаружат через четыре с половиной года и смогут опознать только по зубам.