Глава 10: Возьми на себя ответственность

Джеймс – уже не Баки – услышал, как открылась входная дверь, и встал, аккуратно отложив планшет в сторону. Поскольку ему было довольно тяжело читать книгу одной рукой, ему выдали электронную книгу, и Джеймс постепенно наверстывал упущенное и узнавал, что произошло в мире с тех пор, как он... изменился. После двух недель в тюрьме ООН у Джеймса установился распорядок дня. По утрам он читал – как рекомендованное врачом, так и то, что хотелось ему самому, – а после обеда у него была встреча с доктором Флорес. Поначалу Джеймс относился к этим встречам с опаской: он не мог забыть Земо и врачей из ГИДРЫ. Однако, несмотря на его опасения, все шло хорошо. Доктор Флорес был приятным человеком, спокойным и уравновешенным. Он ничего не требовал от Джеймса и помогал ему чувствовать себя в безопасности и комфорте. Джеймсу сказали, что на данный момент нет способа избавиться от триггеров ГИДРЫ в его сознании, но он все еще может работать над тем, чтобы снова стать самим собой. Доктор Флорес помог ему вспомнить больше о его прежней жизни, когда он был Баки, и это было чудесно. Он никогда уже не станет прежним, но ему уже становилось лучше. Помогло то, что он стал представляться Джеймсом: так он мог принять себя таким, какой он есть сейчас, и при этом не чувствовать, что на него давят, заставляя быть тем, кто умер много лет назад. Это был первый шаг к тому, чтобы стать кем-то другим. Скорее всего, его еще долго продержат в тюрьме, но в данный момент это его не особо беспокоило. Он был в безопасности, а весь остальной мир был в безопасности от него, так что все было весьма неплохо. Наконец-то он мог вздохнуть с облегчением, не оглядываясь через плечо каждую секунду в поисках ГИДРЫ. У него была крыша над головой, еда, книги, врач, который помогал ему привести мысли в порядок, и ему ничего не нужно было делать, кроме как просто существовать. После всех лет в ГИДРЕ и тех напряженных лет, что он провел в одиночестве, это было самое близкое к покою место, что он нашел – и, честно говоря, мир за его пределами по многим причинам его пугал. После сеанса с врачом Джеймс рассказывал следователям ООН о том, что удавалось вспомнить об убийствах, которые ему пришлось совершить под контролем ГИДРЫ. Это была самая ужасная часть дня, но он понимал, насколько это важно, поэтому не жаловался. Ему всегда было тяжело говорить о тех ужасных вещах, которые ему приходилось делать, обо всех тех невинных людях, что погибли от его рук, но он был обязан рассказать следователям правду, чтобы их семьи могли обрести покой. Убийство Старков было первым делом, о котором он заговорил, – и самым болезненным, потому что он знал Говарда, но это все равно ничего не изменило. Этого было недостаточно, чтобы остановить Солдата. Этого оказалось недостаточно и для того, чтобы не наброситься на его скорбящего сына. Помимо этого следователи расспрашивали его о базах ГИДРЫ и важных руководителях, а также об имевшемся у них оружии и технологиях, хотя у Джеймса было мало информации на этот счет. Ему помогали фотографии мест и людей, потому что имена и даты вспоминались с трудом: чаще всего он даже не знал, кого убивает, за что и когда. Тем не менее, он старался изо всех сил. Иногда вместо разговоров о Зимнем Солдате он обсуждал со следователями и своим адвокатом предстоящий суд и Гражданскую войну. Это было лучше, чем рассказывать о ГИДРЕ, но все равно приходилось говорить о людях, которым он причинил вред – и в основном оправдания в виде контроля над разумом не было. После этого ему разрешали провести час во внутреннем дворе учреждения, чтобы, как они говорили, подышать «свежим воздухом» – разумеется, под усиленной охраной. Джеймс несколько раз видел, как Воитель – как он узнал, так звали второго Железного человека – наблюдал за ним сверху, а однажды появился еще один странный парень, как ему сказали, тоже Мститель по имени Вижен. Но чаще всего это были обычные охранники с оружием. Джеймс обычно садился на скамейку посреди двора, закрывал глаза и грелся на солнце. Это была его любимая часть дня. Затем его отводили в душевые, а потом возвращали в камеру, где он ужинал и, сидя в постели, читал до отбоя. Было немного одиноко, но не так уж и плохо. Джеймс все равно не очень доверял самому себе в чужом обществе – да и друзей у него не было. День прошел в точности так, как и предсказывалось, и вечером Джеймс снова погрузился в размышления о письмах от Стива. Всего их было семь, но он прочитал только первые три. Когда спустя несколько дней после прибытия в тюрьму Джеймс получил первое письмо, он заколебался. То короткое время, что он провел со Стивом во время так называемой Гражданской войны, заставило его понять, что ни он, ни Стив уже не те, кем были когда-то, еще до того, как все пошло наперекосяк. Более того, ему было не по себе от нового Стива, а после прочтения письма это чувство только усилилось. Человека, с которым Стив говорил, больше не было, даже если сейчас Джеймс помнил его лучше: тот Баки казался ему скорее старым знакомым, чем им самим. Письмо заканчивалось просьбой к Баки – которого больше не было – написать Стиву и сообщить, что с ним все в порядке. Разумеется, Джеймс не мог этого сделать. Он больше не был Баки, и с ним не все было «в порядке», даже если ему стало лучше, чем когда он находится под контролем ГИДРЫ. И Стив из письма уже не был тем Стиви, маленьким тощим пареньком, который не умел держать язык за зубами, когда надо было. По-видимому, он и сейчас этому не научился, вот только он уже не был мелким, и это вылилось в большую проблему. Чем больше Джеймс узнавал о Гражданской войне и о том, что происходило после нее, тем больше ему казалось, что лучше всего держаться в стороне. Доктор Флорес сказал ему, что он может не отвечать, если не хочет, поэтому Джеймс и не ответил. В любом случае, он все равно не знал, что сказать. Затем пришло второе письмо, такое же, как первое, только на этот раз в более настойчивом и отчаянном тоне: похоже, Стив, переживал, что с «Баки» плохо обращаются. Поэтому Джеймс неохотно ответил, что с ним все в порядке, к нему относятся справедливо и что ему становится лучше. Он написал, что ему нужно время, чтобы понять, кто он теперь и что ему делать, а также что ему нужно побыть одному. Он подписался «Джеймс». Прочитав третье письмо, Джеймс понял, что Стив его не слушает. Он подумал, что, возможно, письмо было написано до его ответа, но Стив упомянул, что рад его разговорам с врачом, и вскользь упомянул что-то из того, о чем писал Джеймс. Все остальное было полностью проигнорировано. К нему по-прежнему обращались «Баки», а просьба дать ему время и возможность уединения явно осталась без внимания. В письме Джеймс увидел отголоски того друга, которого помнил, но напористый и требовательный тон не вязался с тем Стивом, которого он знал. Поэтому он не ответил. Следующие четыре письма он даже не открыл, опасаясь их содержания и того, какие чувства они у него вызывают – грусть и тревогу. Выбросить их он тоже не смог, поэтому время от времени поглядывал на них, не зная, что делать. Какая-то его часть скучала по нему прежнему и по его другу, но в то же время он понимал, что те времена прошли и что ему нужно помнить об этом, иначе он потеряет последние остатки рассудка. Какая-то его часть беспокоилась о Стиве, и он спрашивал о нем доктора Флорес и своего адвоката, но все равно не мог заставить себя поговорить с ним. Не сейчас, не раньше, чем он почувствует себя в большей безопасности. Ему было неприятно, что из-за него Стив попал в беду – хотя он и не просил его о помощи и старался держаться от него подальше, – но еще больше ему было жаль невинных людей, которые пострадали по их вине. Им обоим пришлось взять на себя ответственность и принять последствия, и Джеймс не думал, что сможет сделать это – а, значит, признать, кем он был и кем стал сейчас – и одновременно переживать за Стива. Вздохнув в последний раз, он отложил письма и устроился на кровати, ожидая, когда погаснет свет. Он все еще привыкал к своему телу без этой проклятой руки – и был рад от нее избавиться, – поэтому ему требовалось некоторое время, чтобы удобно устроиться. Ему предлагали новый протез, но он отказался, опасаясь, что в нем может быть спрятано, и потому что так он меньше навредит людям. Может быть, когда ему станет лучше, он передумает. А пока его устраивало быть просто плотью и кровью, без каких-либо искусственных частей. Делать что-то одной рукой было неудобно, но это придавало ему спокойствия – снова быть полностью человеком; что ж, почти: сыворотка у него все еще была, но ее не было видно. Впервые за долгое время он мог смотреть в зеркало и не видеть ГИДРУ. Этого ему было достаточно.

*****

Стив доел завтрак и поставил поднос обратно в отсек, наблюдая, как тот исчезает за почти неприметной дверцей. Он оглядел свою камеру, и его взгляд упал на письмо Баки. Он перечитал его уже сотню раз, и с каждым разом становилось все больнее. Он надеялся, что сможет хотя бы переписываться со своим другом, но Баки не ответил ни на одно письмо, кроме этого. Мистер Сартини клялся, что с Баки все в порядке, что он получает необходимую помощь от квалифицированного психолога и, судя по всему, чувствует себя настолько хорошо, насколько это возможно. Он не мог сообщить подробностей из-за «врачебной тайны», так что Стиву пришлось довольствоваться этим. Он много раз спрашивал, почему Баки не отвечает, если все так, и каждый раз ему отвечали, что Сартини не знает. Когда Стив перечитывал письмо, он видел часть о том, что Баки нужно время и дистанция. Он все еще не хотел верить, что это значит время и расстояние от него, хотя, похоже, именно так и было. Все же он продолжал писать, чтобы дать Баки понять, что он не один, что Стив будет рядом, когда понадобится, – потому что однажды он уже потерпел неудачу и не мог допустить ее повторения. Последние пару недель в тюрьме были ужасными, но, по крайней мере, он знал, что с Баки все в порядке: он тоже в тюрьме, но физически здоров. Стиву просто хотелось поговорить с ним лично или по телефону. Он просил об этом снова и снова, но ему отказывали. «Возможно, после суда», – говорил Сартини. Стив все еще не знал, что думать о своем адвокате. Тот выслушал, как Стив объяснял свою позицию, почему ему пришлось поступить именно так, и, хоть и не согласился с ним, не стал обвинять или осуждать. Как это сделал Говард – и Стив изо всех сил старался об этом не думать. Он почти убедил себя, что ему все это привиделось, потому что с тех пор он не видел этого человека. Да и не могло этого быть на самом деле, верно? Мертвые не возвращаются к жизни. До сих пор Сартини в основном объяснял Стиву, что происходит, что собирается говорить обвинение и кого вызовут в качестве свидетелей против него. Было обидно – и даже страшно – осознавать, что после того, как он изложил свою версию событий, все не закончилось. Сартини продолжал твердить, что он должен согласиться на сделку и признать себя виновным, но Стив отказывался. Он не был преступником и знал, что люди его выслушают. А разве нет? Они должны были его выслушать. Сэм и Клинт больше не разговаривали с ним – и друг с другом, а Ванда общалась в основном только со своим адвокатом и женщиной-врачом, которая иногда к ней приходила. Хотя все они были рядом, тишина в камерах невыносимо угнетала. Стив не мог не вспомнить, как в последний раз пытался объясниться с остальными. Это было неделю назад, когда Стив уже не мог выносить тишину и отчаяние. - Сэм? Клинт? Ну же, поговорите со мной. Я знаю, вы злитесь, но вы должны понять. Пожалуйста, просто... дайте мне объяснить, – ответа не последовало, и Стив от отчаяния и боли ударил кулаком по стене. - Мистер Роджерс, успокойтесь, иначе я буду вынуждена ввести вам успокоительное, – сказала Пятница, искусственный интеллект башни. - Давай, сделай это, – сказал Клинт. – Я все равно не хочу слушать его жалкие оправдания. Может, только так он оставит нас в покое. Похоже, гнев, который Клинт раньше испытывал по отношению к Тони и остальному миру, теперь был направлен на Стива. Затем заговорил Сэм – но не тем дружелюбным тоном, к которому Стив привык. - Я скажу тебе это один раз, Стив, и тебе лучше внимательно послушать. Ты солгал нам. Ты намеренно ввел нас в заблуждение насчет произошедшего в Сибири. Ты выставил все так, будто Тони тебя предал, вот только все было не так. Ты говорил о доверии, верности и общем благе, но все это было чушью. Мой адвокат рассказал мне, что Тони предлагал тебе – нам – сделку после Бухареста, а ты отказался, даже не удосужившись сообщить об этом мне. Ты лгал нам и использовал нас в своих чертовых целях, а теперь ждешь, что мы просто об этом забудем? Тебе хотя бы стыдно? Ты сожалеешь обо всех людях, которых мы убили? О том, что ты солгал Тони и чуть не убил его? - Конечно, да! – выкрикнул Стив. Он же отправил письмо, в конце концов. Но поступил бы он по-другому, будь у него еще один шанс? Он не знал. - Правда? Потому что ты солгал нам о случившемся, и это наводит меня на мысль, что ты сожалеешь о том, что он узнал правду, а не о своей лжи. У тебя было достаточно времени, чтобы признаться во всем в Ваканде, но ты этого не сделал. И если бы мы не увидели видео, ты бы все равно нам ничего не рассказал. Ты не такой, каким я тебя считал. Я думал, мы друзья, но сейчас я в этом не уверен. Я не знаю, кто ты, и больше всего мне не нравится, каким я стал после встречи с тобой. Гнев в голосе Сэма удивил Стива – хотя и не должен был, – и он снова не представлял, что сказать и как исправить ситуацию. Он уже потерял Баки, он не мог потерять еще и Сэма. - Из-за тебя я лишился семьи, – с едва сдерживаемой яростью сказал Клинт. – Из-за тебя я, возможно, больше никогда не увижу своих детей. Пошел ты к чертовой матери, Стив. В пекло катись. На этом все и закончилось. С тех пор никто из них не сказал ему ни слова. Иногда Стиву казалось, что он снова только что выбрался из-подо льда, абсолютно одинокий и растерянный, а все вокруг вновь казалось странным и незнакомым. Порой он жалел, что не остался там или что не погиб во время крушения самолета. Это было трусостью, но в последнее время все вокруг казалось бессмысленным, и ему просто нужно было хотя бы за что-то ухватиться. Вздохнув, он сел за маленький столик, чтобы написать очередное письмо Баки. Это было единственное, что у него осталось. Даже если Баки не отвечал, сам процесс письма помогал ему чувствовать связь с другом. Он подумывал написать еще и Тони, но Сартини отговорил его. «Можете написать, если хотите, но письмо не дойдет, – сказал ему адвокат, – так какой в ​​этом смысл?». Было тяжело целыми днями просто сидеть в камере и ничего не делать. Сартини принес ему несколько книг, но ни одна из них его не заинтересовала. Даже рисование в последнее время не приносило удовольствия. Все, что ему удавалось нарисовать, – это мрачные сцены сражений или места и людей, которых уже давно не было, от чего ему становилось только хуже. Он просил, чтобы его ненадолго выпустили – разве держать людей взаперти бесконечно не противоречит закону? – но Сартини ответил, что башня – это не обычная тюрьма, и что с учетом его послужного списка никто не рискнет выпускать его из-под стражи, кроме как ради встреч с адвокатом или следователями ООН. Даже спустя почти две недели Брюс или Вижен каждый раз провожали его в комнату для совещаний – и ни один из них с ним не разговаривал. Отвечать на вопросы следователей было сплошным мучением, поскольку они, казалось, были полны решимости каждое его действие представить в ужасном свете – эгоистичным, высокомерным, агрессивным, – независимо от того, как Стив это объяснял. Тем не менее, он знал, что не мог ожидать ничего другого от людей, связанных с Соглашениями. Сартини продолжал повторять, что они были не единственными, кто так думает, но Стив в это не верил. Наверняка общественность знала, что Стив хотел защитить людей, что он заботился о них – а так ли это? Тебе нет дела ни до кого, кроме Барнса. Господи, как же он хотел, чтобы все это поскорее закончилось. А что будет после? Что будет с ним? Нет, не думай об этом. Он услышал шаги и встал посмотреть, кто там: он всегда надеялся, что появится Тони, и они все уладят, хотя и знал, что этого не произойдет. Это был адвокат Сэма. Как обычно, Сэм даже не взглянул в сторону Стива, когда проходил мимо по пути в переговорную. Каждый раз это было как удар под дых. Ничего из этого не должно было случиться. Почему это происходит? Он всего лишь хотел сражаться за свою страну, за правое дело. Хотел быть героем. «Ты не герой. Ты просто парень, которому повезло выжить после введения экспериментальной сыворотки». Запертый в одиночной камере, Стив старался держаться, но с каждым днем ​​это становилось все труднее.

*****

Сэм ненавидел переговорную почти так же сильно, как и свою камеру. Камера была напоминанием о его падении, его глупости и высокомерии. Он ненавидел ее, потому что камеры предназначались для преступников, а он был одним из них. Переговорная была местом, где он признавал свои ошибки, где ему приходилось раскаиваться в каждом глупом решении, каждом неверном шаге, каждом ошибочном убеждении, – где он признавал, что не был – никогда не был – героем. В переговорной никогда не говорили ни о чем хорошем. Каждый раз, выходя оттуда, он чувствовал себя хуже, злился и испытывал еще большее отвращение к самому себе. Хорошо хоть, что его больше не приковывали наручниками к столу. Дженкинс убедил охрану, что Сэм не собирается совершать глупостей – хотя глупостей он уже натворил предостаточно, – так что теперь он мог хотя бы сидеть поудобнее и размышлять о том, какой бардак он устроил в своей жизни. - Итак, у меня есть ответ от отдела по расследованию преступлений, совершенных в рамках Соглашений, – сказал Дженкинс, когда они оба устроились за столом. Сэм напрягся и тяжело сглотнул. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, прежде чем кивнуть своему адвокату, чтобы тот продолжал. - Они готовы принять ваше чистосердечное признание и назначить вам наказание в виде лишения свободы сроком на двадцать лет с возможностью условно-досрочного освобождения через пятнадцать лет в зависимости от вашего поведения. Вам все равно придется давать показания по делам против мистера Роджерса и других. Военно-воздушные силы согласились снять с вас обвинения, если вы примете эту сделку, однако вы будете уволены из армии с лишением всех прав и привилегий. Двадцать лет. Это казалось нереальным. Двадцать лет. Боже правый. К тому времени, как срок закончится, ему будет пятьдесят девять лет. И это в лучшем случае, если он признает вину. По словам Дженкинса, настоящий суд мог бы легко приговорить его к сроку от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Это был его лучший шанс, но все равно это было ужасно. «А чего ты ожидал? – спрашивал его внутренний голос. – Из-за тебя погибли люди. Это еще хуже». - Я... – он не знал, что сказать, что сделать. До этой секунды все казалось не таким уж плохим. Конечно, он знал, что совершил жуткие преступления, что ему придется надолго сесть в тюрьму, но... Боже, двадцать лет. Двадцать лет. Он беспомощно посмотрел на Дженкинса. - Это лучшее, что я мог сделать, мистер Уилсон. Вы можете немного подумать, но мой вам совет – соглашайтесь. Поверьте, могло быть гораздо хуже. Двадцать лет. Сэм в оцепенении вернулся в свою камеру. По его лицу бежали слезы, а сердце бешено колотилось в груди. Двадцать лет. «Надеюсь, вы все сгниете в аду, как и подобает таким выродкам, как вы», – сказал Говард Старк. Что ж, его желание вот-вот сбудется.

*****

Клинт закончил отжиматься и встал, плеснув в лицо водой из крошечной раковины. Его отражение в зеркале, казалось, насмехалось над ним – дамы и господа, перед вами преступник, – и он с трудом подавил желание ударить по нему кулаком. Снова. Однажды он уже так сделал и прожил без зеркала целую неделю, пока его адвокат не убедил начальство, кем бы оно ни было, дать ему новое. За последние пару недель он столько раз впадал то в приступы гнева, то в апатию, что и не сосчитать, иногда по несколько раз за день. Хуже всего было то, что он не мог поговорить с Лорой или Нат. Он чуть ли не умолял Шульц связаться с Лорой и попросить ее приехать, но в ответ получил только документы о разводе. Он всерьез подумывал не подписывать их, чтобы заставить Лору выйти на связь, но Шульц его отговорила. «У твоей жены уже есть новая личность, так что это всего лишь формальность. Ничего не изменится, если ты не подпишешь, но все же стоит это сделать, чтобы дать ей и детям достойное завершение», – сказала она ему. Нат была бог знает где, бросив его на произвол судьбы. «Вот тебе и преданность», – с горечью подумал он. Разумом он понимал, что за ее голову назначена награда, и ей было логичнее держаться подальше. К сожалению, рациональная его часть сейчас не справлялась с ситуацией – возможно, и никогда не справлялась. Это все еще причиняло боль. Отсутствие Лоры и Нат причиняло боль. Клинт и раньше сидел в тюрьме, но недолго, однако на этот раз все было иначе. Сейчас шансов на спасение не было. В Рафте его переполнял праведный гнев – который, как оказалось, был не таким уж и праведным – и вера в то, что все наладится, потому что они – Мстители, потому что они – герои. Он ждал, что Стив придет и вытащит их, и считал это первым шагом к «исправлению» ситуации. Да уж, конечно. Стиву грозил срок, в этом уже не было никаких сомнений, а Клинта, Сэма и Ванду утаскивало за ним. Клинт все еще злился из-за предательства Стива, и вся его защита строилась на том, что этот подонок солгал ему – или исказил факты, как любил говорить адвокат, – а Клинт действовал добросовестно. Он все равно получит срок, надежды на полное освобождение не было, но смягчение приговора все еще оставалось возможным. Стиву было на них наплевать, он был занят защитой своего приятеля, поэтому Клинт не видел смысла хранить преданность лжецу. Он попросил разрешения поговорить с Тони, хотя и не был уверен, что ему есть что сказать, но Шульц ответила, что это невозможно. Тони был свидетелем обвинения, а также одной из жертв их преступлений, поэтому они могли увидеться с ним только в суде. И только сейчас, когда все вот-вот должно было окончательно пойти прахом, Клинт по-настоящему скучал по Тони и его способности решать все проблемы. Что же, теперь они были той самой проблемой, которую Тони решал. Делать было нечего, сражаться было не с кем. Клинт сходил с ума, просто сидя на одном месте и ожидая, когда на его голову обрушится гильотина. К его камере подошел Вижен с сообщением о прибытии адвоката. Сопровождал его либо Вижен, либо Беннер, Тони или Роудс – никогда. Клинт предпочитал, чтобы это делал Вижен, потому что он толком его не знал – хотя это не помешало ему напасть на него в комплексе. Брюс же всегда смотрел на них с презрением – он всегда был ближе к Тони, чем к кому-либо из них, – и это раздражало. Его по-прежнему каждый раз приковывали наручниками к столу, что тоже чертовски его злило. Шульц говорила, что это из-за его частых вспышек гнева и навыков рукопашного боя, из-за которых он представлял слишком большую угрозу для безопасности. Клинт же думал, что это просто предлог, чтобы продолжать его наказывать. - Я только что получила сообщение от прокурора по делу о Соглашениях. Они назначили дату судебных заседаний. Они начнутся на следующей неделе, – сказала Шульц, входя в комнату и присаживаясь за стол. «Проклятье», – подумал Клинт. Следующая неделя наступит слишком быстро – слишком быстро для того, чтобы он оказался за решеткой бог знает на сколько лет. - Суд будет только надо мной или над всеми? - Судебные процессы над мистером Роджерсом и мистером Уилсоном пройдут практически одновременно. Ваш процесс и процесс над мисс Максимофф начнутся на пару недель позже, поскольку вам двоим предъявлено меньше обвинений. - А что насчет Лэнга? - Мистер Лэнг уже признал себя виновным по всем пунктам обвинения, поэтому у него судебного разбирательства не будет. - Сколько ему дали? – будет ли это похоже на то, что мог бы ожидать сам Клинт? - Его приговорили к девяти годам лишения свободы без права на условно-досрочное освобождение. - Девять лет? Это не так много, как я думал, – возможно, все было не так уж и плохо. - Что ж, у него меньше всего обвинений, несмотря на прошлую судимость. Остальным, скорее всего, дадут более длительные сроки. - Он же был с нами в аэропорту! - Да, но не в комплексе. И не в Уганде. Клинт хотел сказать, что в Уганде они пытались помочь людям, но это было бы ложью: они пытались помочь себе. Они поступили глупо и безрассудно. И, как ему ни хотелось это признавать, это практически доказало необходимость Соглашений. Как бы Клинту ни хотелось убедить себя, что он просто следовал чужим приказам – ведь его работа заключалась в том, чтобы стрелять, куда и когда ему прикажут, а не принимать собственные решения, – а, значит, он ни в чем не виноват, он знал, что это не так. Он уже не был настолько наивен. На самом деле ему было все равно, он просто хотел что-то сделать, чтобы вернуться домой, к Лоре и детям. И только сейчас он действительно понял, что пути назад нет, что он потерял их в тот момент, когда ушел. - И что дальше? – спросил он, стараясь не поддаваться гневу и отчаянию. - Продолжаем подготовку. И ждем конца. Проклятье.