I • I

      Воздух в тренировочном амфитеатре лудуса густой, как наваристый бульон на человеческих костях. Сдобренный кровавой ржавчиной металла, приправленный песком, пышет запахом пота и пыли.       Из-под темных волос, упавших на контрастно бледный лоб, за пронзающими удушливый смрад тренировочных боев ударами наблюдают внимательные глаза. Взгляд Леви до мурашек непроницаемый. Интереса не выдает ни выражение его лица, ни поза — эдакое небрежное любопытство. Почти случайное.       Микаса.       Новичок. Девчонка в рваной рубахе и разных сандалиях. Но какая.       От внешности до манеры держаться — все в ней выделяет ее.       Удар.       Гладиус в ее руках кажется продолжением натренированного тела — быстрый и смертоносный. Она рубит обшитый кожей деревянный манекен с расчетливой свирепостью хищника, наконец настигшего скрупулезно выслеживаемую жертву. Каждый удар точен и экономичен: ни единого лишнего телодвижения, ни искры эмоции на ее гладком, как мрамор, лице. Она не сражается. Она функционирует. Как хорошо отлаженный механизм уничтожения.       — Щепки летят во все стороны, — раздается низкий баритон. — Бездумная ярость. Брызги чужой крови ослепят, стоит ей начать кромсать живую плоть, а не соломенные чучела.       Леви не поворачивает головы, не опускает скрещенных на груди рук. Он узнает неторопливые шаги Эрвина еще до того, как тот заговаривает с ним. Командующий лудуса — единственный, чье присутствие он охотно терпит в своей личной зоне молчания.       Тень Эрвина Смита, высокого и широкоплечего, накрывает Леви, когда тот останавливается около него. Его прикрывающая потерянную руку тога, простая, но из добротной ткани цвета недозрелых плодов оливкового дерева, выделяется на фоне поношенных одежд гладиаторов. А степенность чуть ли не болезненно контрастирует с грубой прямолинейностью Леви, воина до мозга костей. Не стратега. Сына шлюхи.       И все же только рядом с Эрвином Леви вспоминает себя юным и дерзким, с неуемной яростью в глазах, которую выплескивал на многочисленных, изнуряющих до потери сознания тренировках. Он помнит, как Эрвин — тогда еще не командующий, а «заносчивый слюнтяй», коим считал его молодой Леви, — ставил его одного, безоружного, против четырехметровых титанов — невысоких, но проворных тварей. Не для того, чтобы искалечить — чтобы научить. И вытащенный им из самой глубокой клоаки трущоб мальчишка, вымазавшись в чужой крови, упрямо держался молодцом, стоя над поверженными монстрами, пока головокружение пыталось свалить его с ног. Его руки еще умели дрожать, сердце — заходиться до звона в ушах.       — Ты быстрый, Аккерман, — однажды сказал Эрвин. — Но скорость без цели — это просто метание. Ты должен видеть ее. Понимать, чего хочешь. И тогда один твой удар будет стоить ста.       Они не стали друзьями. Это было нечто иное — взаимовыгодный симбиоз наставничества и выживания. Эрвин видел в талантливом юнце инструмент, а Леви видел в Эрвине путь к силе, которая давала какой-никакой контроль.       — Она эффективна — этого достаточно, — парирует Леви, не отрывая глаз от Микасы. Пожалуй, это высшая форма похвалы, на которую он способен, — сдержанная, лишенная всякого восхищения. Констатация факта.       — Эффективность — хорошо для солдата. Но от нас ждут зрелищ, Леви. Толпе подавай жар сражения. А она... холодна. В ее глазах нет ничего распаляющего кровь.       И правда. Ее раскосые глаза, черные и чужие, не притягивают, а отталкивают взгляды.       И все же Леви не отступает:       — Жар сжигает дотла. Холод — сохраняет. Она переживет многих любимчиков публики.       Он окидывает оценивающим взглядом остальных новобранцев. Леви никогда не строил иллюзий на их счет: большинство будет растерзано в одном из первых своих боев. На радость той самой публики. Он научился не привязываться, хотя сердце щемит каждый раз. Каждый гребаный раз…       Его собственный «жар» потух давно, оставив после себя лишь горстку пепла в груди и ледяную ясность в голове. Но за долгие годы, проведенные на арене, Леви научился показывать ярость. Его бои не просто убийства, одно за одним, — а кровавая феерия. Выверенные движения — почти танец на многотонных тушах титанов; фирменный пируэт с парой обоюдоострых клинков в руках, срезающих плоть с костей, и наконец финальный аккорд — взгляд, брошенный на трибуны, от которого заходятся в экстазе благородные матроны и завистливо сжимают кулаки пузатые толстосумы. Он часть системы, ее венец. Элдийская империя — сцена Леви Аккермана. А его роль на ней дает ему привилегии, крохи власти и относительную защиту от весьма прозаичной перспективы сгнить близ выгребной ямы.       — Ее молчание граничит с дерзостью, — терпеливо продолжает Эрвин. — Патриции могут счесть это неуважением.       — Назови ее загадкой. И скажи, что они платят, чтобы разгадать ее.       Мысленно отмахнувшись от пространных рассуждений, Леви все-таки поднимает голову:       — Зачем пришел? Уж точно не для оценки неброской девицы — многовато чести.       Эрвин позволяет себе беззлобно ухмыльнуться.       — Помяни мое слово: не полчище врагов, а твоя прямолинейность когда-нибудь сгубит тебя, Леви. Но сегодня она сэкономила нам время. Я пришел сообщить: через три дня стартует неделя игр в честь дня рождения дочери императора.       Легкий, почти неосязаемый вздох вырывается из груди Леви. Еще одно представление. Еще одна река крови на потеху беснующимся от безделья патрициям и истосковавшимся по ярким впечатлениям плебеям.       — Ты лучший из лучших, Леви. На тебя будет смотреть весь свет Элдии.       — Слава Рейссам и закоснелым магистратам с их извращенными пристрастиями. — Леви не презирает — просто называет вещи своими именами. Собственно, Эрвин и не ждет почтения от раба. — А что насчет нее? — пошевелив лишь бровями, Леви указывает на Микасу. — Покажешь им восточную диковину?       — Сгодится для пары недолгих боев между выходами чемпионов, — после недолгих раздумий все же определяется Эрвин. — Однако у нее неплохие перспективы. Она достигнет высот, если научится играть по правилам.       Леви безучастно качает головой. Говорят, ее нашли в разоренной разбойниками деревне, что на юге небольшой приграничной провинции. Каким-то чудом выжила, отбилась от мародеров. Всего лишь случайность — а какой потенциал… Сироты с окраин часто попадают в лудусы: империя не дает пропадать ценным ресурсам. Но такая сильная воля к жизни, хладнокровная выдержка — редкость в принципе, а ведь речь о юной девушке.       — Может, ей и не нужны наши правила, — тихо произносит Леви. — Может, у нее свои.