I • II

      Под палящим солнцем песок становится раскаленным поддоном гигантской печи. Багровый от прошлых побоищ, он жадно впитывает еще свежую кровь. Воздух гудит от топота уродливых тварей, их рева — смеси человеческого крика и животного рычания, — лязга металла и хруста ломающихся костей.       Пара четырехметровых титанов и пара шестиметровых — самое то для утренней тренировки. Их отупелые морды искажены неутолимым голодом, они расчищают себе путь к заветной цели, замахами и взмахами мощных лап оттесняя гладиаторов к стене.       Загребая слепящую пыль, мясистая ладонь размером с дикого кабана устремляется следом за отступающей все дальше девушкой.       — Атакуй, Саша! — команда, которой нельзя ослушаться, даже если от страха плывет перед глазами. Стоит сплоховать — капитан Леви живого места не оставит. А помрешь — так выдернет из рук владыки царства мертвых.       Пилум в руках Саши перестает дрожать, с треском рассекает сгустившийся над ареной жар и вонзается в толстую кожу между пальцами титана. Из пореза выплескивается добрый кувшин крови.       — Жан, руби сухожилия — и кончаем с ним! — еще один приказ, что громче рокота сражения и спокойнее неба над полем боя.       Тот срывается с места, устремляется к покрытым трещинами пяткам. Нелепо пританцовывая, титан пускает волны лишающей устойчивости вибрации по земле. В глаза Жана летит взрыхленный тяжелыми стопами песок, бьет дневной свет, ореолом обрисовывающий косматую голову чудовища.       Временное замешательство, необходимое для расчета траектории удара... Да плевать! Взревев, Жан бросается вперед и вгоняет лезвие в мясо. Дергает на себя раз-другой. С глухим чавканьем сухожилие лопается, ошметки плоти шлепаются на песок.       Массивное колено ударяет о землю.       Леви бегом взбирается по согнутому позвоночнику. Не человек — Цербер, рожденный из кровавой дымки. Его гладиусы уже не сверкают — они чернеют от крови и, кажется, поглощают свет солнца, когда он воздевает их над головой титана, чтобы свершить казнь. Он вспарывает толстую шею точным, молниеносным ударом, превращая смертоносного врага в падаль.       Ни торжества, ни мимолетного облегчения. Леви переводит чуть ли не равнодушный взгляд на последнего уцелевшего титана, который вразвалку, широко расставляя кривые ноги, спешит навстречу смерти.       Стряхнув кровь с клинков, он рубит воздух парой резких команд.       Его ребята послушны и старательны. Каждый из них — деталь работающего на износ механизма, скрипящего, но прочного.       Осунувшийся от усталости Жан делает еще один рывок и, спотыкаясь, во всю прыть несется в сторону врага.       Неуклюжий кувырок — прикрываясь круглым щитом, Конни ловко уворачивается от свирепой морды; его обдает вонью гниющих на зубах титана останков. Как только раззявленная пасть схлопывается, подоспевшая Саша бьет в застывший глаз. В ее лицо брызгает липкое.       Бестолково вертя головой, титан меняет направление.       Тактика предельно проста: не умереть и подобраться к противнику, не умереть и повалить, не умереть и рассечь загривок — единственное уязвимое место. И все это не слишком быстро, но и не слишком затягивая. Желательно пролить побольше крови, изуродовав и без того уродливое создание. И кто их только создал?       Отряд Леви небезупречен, но действует со свойственными ему самому эффектностью и эффективностью. Еще один боец не должен был стать проблемой.       Однако ритм танца смерти Микасы иной.       Она возникает с внезапностью стихийного бедствия.       Старенький гладиус, выбранный ею среди прочих таких же, описывает дугу — на обвисшем животе титана образуется стремительно разрастающаяся рана.       — Что ты… Прочь! — сухой голос Леви надтрескивается.       Она игнорирует его выкрик, игнорирует построение, игнорирует саму логику боя. Она сражается одна.       Поскользнувшийся на собственных кишках, вывалившихся из кровоточащего пореза, титан припадает к земле. Его шея вытягивается, бесцельно клацающие челюсти достигают границ устойчивости Леви. Клинок того срезает кожу с его щеки, лишь слегка задев по касательной.       Окончательно потеряв равновесие, Леви неизящно шлепается на зад и выплевывает емкое ругательство вместе с попавшим в рот песком.       Микаса запрыгивает на плечо титана, поднимает меч, готовая покончить с ним, но мышцы под ее ступнями взбугриваются, заставляя пошатнуться, — решающий удар приходится по лопатке. Упав на четвереньки, она хватается за липкие от крови волосы монстра, чтобы не очутиться под ним.       — Вот дерьмо! — хрипит Жан, отскакивая за миг до неминуемой гибели, когда, взревев, титан делает бросок в его сторону. На песке месиво из крови и клочьев плоти — на ногах не устоять.       Падение.       А расковыривающие землю толстые пальцы все ближе.       Шаг.       Еще шаг.       По распластанному брюху, жирным бокам — на спину.       Оттолкнувшись от лопаток титана, Леви перемахивает через Микасу, совершая головокружительный кульбит в воздухе, и с разворота вгоняет лезвия обоих мечей в основание его шеи. Потяжелевшая голова обезумевшей твари бухает в песок, едва Жан успевает раздвинуть оказавшиеся под ударом ноги и прикрыть ладонями то, что между ними; грузное тело обмякает.       На несколько мгновений все стихает.       Затем — шумный вздох облегчения. Не меняя положения, Жан откидывается на спину.       Леви мягко спрыгивает на землю. Его забрызганное кровью лицо абсолютно нечитаемо, но взгляд, направленный на Микасу, точно поднятый меч, красноречивее слов:       — Твоя тактика убийственна. Для твоих же товарищей.       Он всматривается в ее лицо, по степени выражения безразличия составляющее достойную конкуренцию его собственному. Где она обучалась? Такая нацеленность на результат, полное пренебрежение к собственной безопасности и безопасности других... Это пахнет не тренировочным плацем, а настоящим полем боя, тотальной резней, в которой выживает только тот, кто убивает первым.       — Когда в следующий раз надумаешь идти наперерез, я переломаю тебе ноги, чтобы не мешалась. Понятно? — В его обещании нет злобы — циничная практичность командира, отвечающего за чужие жизни.       Микаса слушает, с демонстративной тщательностью вытирая клинок о бедро. Она не пренебрегает взглядом Леви, смело встречает его. И в ее глазах нет ни страха, ни раскаяния. Но и протеста нет. Все тот же лед.       Она кивает. Один раз. И отворачивается.       В столовой лудуса воздух теплый, съедобный: в нем путаются запахи чечевичной похлебки, пресных лепешек и вина, разбавленного водой.       Леви держится особняком. Для других его отстраненность — дань статусу, а не одна из несносных черт его характера. Он методично, до скрипа, трет железную чашу влажной тряпкой, прежде чем налить в нее воду. Взгляд, холодный и взвешивающий, снова и снова возвращается к Микасе. Та вознамерилась было отделиться от остальных тоже, но, уступив в воистину неравной борьбе с бесцеремонными упрямцами, теперь смиренно сидит с ними.       Втиснувшиеся за один грубо сколоченный стол, они не оставляют попыток растормошить диковинную незнакомку. Но лесть, придирки, глупые шутки — все разбивается о ее молчание, как волна о скалу.       Дернув щекой, Леви залпом осушает чашу. Вот и нашелся человек еще более отчужденный, чем он сам. И он как никто хорошо знает цену такого равнодушия: оно рождается не от силы, а когда чужая болтовня о мелких неурядицах меркнет перед громом собственной трагедии. Тому, чья одежда краснеет от крови нет и не будет дела до пролившего на свою вино.       — Ну ты и отбитая, я смотрю, — фыркает Жан, отодвигая пустую миску. — Думаешь, одна здесь такая умница? Капитан Леви быстро покажет тебе твое место.       — Зато какое зрелище… — елейно тянет Саша, старательно слизывая крошки с пальцев. — Она красотка. Вот бы и мне такую грудь! С трибун было бы на что смотреть.       — Эта красотка чуть не подставила всех нас, — беззлобно огрызается Жан. — Из-за таких вот и гибнут отряды.       Заинтересованный содержимым посудины с вином больше, чем болтовней, Конни говорит так тихо, что его слова едва достигают слуха остальных:       — А мне показалось, она хочет всех защитить. Просто... не знает как.       Микаса остается неподвижной. Она смотрит в свою миску, но видит что-то за пределом этого мира.       Осушив сосуд, Конни поворачивается к ней. Так всегда: одной совместной схватки хватает, чтобы стереть границу между своими и чужими. Выживание сплачивает. Горькая ирония в том, что обретенных в бою товарищей терять невыносимо больно.       — Эй, ты же девица, — настаивает он. — Должна улыбаться, мечтать о чем-то… девичьем. Вон, как Саша! — он небрежно указывает опустевшей чашей на непримечательную грудь той. — А у тебя такой взгляд…       — О, я ж совсем забыл! — вдруг выпаливает Жан. Подбоченившись, он тянет с непритворной гордостью: — Вы только не завидуйте слишком сильно, но после моей последней схватки с громадиной высотой в шесть шагов мне улыбнулась прислужница дочери императора. Да-да, та самая, златовласая…       — Как же! — смеется Саша. — С подиума, поди, и не видать толком, какой ты из себя. Да и у таких, как она, все улыбки дежурные, для плебса. При дворе за один неверный взгляд можно лишиться не то что глаз, а и головы. — Она с весьма красноречивым хрустом вонзает зубы в стебель сельдерея.       — Пусть так. Все равно — хороша!       — Чем вздыхать по неприкосновенным, лучше наведаться к теплым да ласковым, — подмечает Конни. — До игр-то всего ничего — скоро в лупанарий будет не пробиться.       — И то верно, — вздыхает Жан. — А вдруг какая-нибудь гетера окажется вылитой Кристой Ленц? Или хоть чуточку похожей...       — Мальчишки… — ворчит Саша, набивая рот. — У вас что ни разговор — о блудницах. Ну теперь-то хоть не только я буду эти скабрезности выслушивать. А, подруга? — Она толкает Микасу локтем в плечо, по-сестрински, пытаясь втянуть в свой круг.       Но Микаса не реагирует и на это. Праздная болтовня, глупые мечты, пошлость — все это отскакивает от нее, не оставляя ни царапины на броне безразличия.       Леви видит: ее мысли далеко за стенами лудуса. Ее молчание не пустое — оно плотное, наполненное до краев чем-то не имеющим ничего общего с их кровавым бытом. И это осознание беспокоит его куда больше, чем ее неповиновение.