Тема 2. "Магия?"

Волшебник

Ты приезжаешь в серый город. За окном третье февраля и ничего, кроме снега. Мансарда в центре столицы искусства достается тебе почти даром. Впрочем, с твоим патологическим нежеланием выходить из дома ты мог бы жить хоть в глухой деревне, не чувствуя особой разницы. Найти квартирку по такой цене действительно было удачей. Причина такой дешевизны показалась тебе забавной: все, кто жил здесь до этого, не могли продержаться и недели, закидывая владельца дома сотнями жалоб. "Привидения" — вот самая распространенная из них. Не то чтобы владелец жилья верил подобному. Но даже он не смог провести в этой комнате ночь и сдался, сбежав к трем часам в гостиницу на соседней улице. Волшебники не боятся привидений, так что для тебя они были лишь приятным дополнением к цене жилья и умопомрачительному виду на залив из окна. Правда, до того, как ты выяснил, что никаких привидений здесь нет. Три дня ты обыскивал квартиру, перевернул вверх дном каждый угол, но так ни одного и не нашел, к своему огромному сожалению. Потом ты сдался и принялся рисовать. Ты один из тех счастливцев, которые с рождения знают свое призвание и самозабвенно отдаются ему, не растрачивая силы на менее важные вещи — то есть на все, что этого призвания не касается. Рисуя, ты забываешь обо всем, включая еду и сон, и ел что-нибудь, только если тарелка с едой оказывалась среди твоих инструментов и на нее случайно натыкались пальцы в поисках мастихина. Ты даже не помнил, чтобы хоть раз мыл посуду. Однажды поймав себя на подобной мысли, ты окончательно поверил, что ты волшебник. Еда появляется из воздуха и ее остатки исчезают без следа, а не гниют месяцами в раковине, как ты предполагал они бы должны — с твоим-то образом жизни... Здесь ты впервые нарисовал волшебную картину. Абсолютная безвкусица: заброшенная Атлантида, как ты ее себе представлял, мутная вода и покрытые илом обломки зданий причудливой формы. Желая проверить, высохла ли краска, ты коснулся рукой холста, и мир пошел рябью. В следующее мгновение ты захлебывался на дне океана, и только пустые провалы окон мертвой Атлантиды были свидетелями твоих мучений. Возможно, ты бы умер прямо там, если бы тебе не пришла в голову отчаянная мысль: нарисовать на песчаном дне свою комнату. Ты нарисовал, схематично, кое-как, обеими руками, лишь бы побыстрее, пока не закончился кислород — и промокший до нитки оказался на полу в своей комнате. От заглянувшего час спустя арендатора ты узнал, что в этом мире прошел почти месяц. Ты не мог так рисковать. У тебя не было ничего ценнее времени. Это твой секрет и заодно главная причина одержимости искусством: ты с детства знаешь точную дату своей смерти. Через полтора года. Ты смутно помнишь, как тебе сообщили: ярмарка, море красного цвета, слишком громкая для детских ушей музыка, странные танцы, ты сбегаешь от взрослых и прячешься в темной как ночь палатке, женщина с абсолютно белыми глазами берет тебя за руку и числа отпечатываются в твоей голове, а потом прибегает мама и ревет у тебя на плече, как маленькая, а белоглазая женщина говорит про плату... Но с того дня эти числа не оставляли тебя ни на минуту, словно выжженные на внутренней стороне твоих век. Ты знал, что тебе отведено слишком мало времени. Ты должен был найти способ продлить свое существование. Оставить след в вечности. Поэтому ты заперся один в непригодной для жилья комнате и день за днем только и делал, что рисовал картины. Полтора года на то, чтобы стать бессмертным. Так много — и так мало. Еще и за волшебство приходится расплачиваться временем. Но все, кому дарована сила, знают, что проще умереть, чем отказаться от ее использования. Тебе оставалось только продолжать. Со временем ты выяснил, что реалистично нарисованные картины позволяют путешествовать с меньшими потерями — минута в Париже девятнадцатого века для тебя означала лишь семьдесят девять часов реального времени. Проведя же минуту в современном Париже, ты терял всего четыре часа. После добавления деталей картине с площадью Согласия, минутное путешествие туда обошлось тебе всего в полчаса. Окончательно поняв в чем дело, ты предположил, что у тебя может получиться обхитрить время. Получится создать картину, куда можно будет уйти на целые дни, чтобы в реальности не прошло и часа. Так ты стал учиться гиперреализму. Но сколько бы ты ни старался, ничего не выходило. Детализация и фотографичность картин лишь сокращали штрафное время, но никогда не дарили ни секунды в запас. Где-то за неделю до смерти ты вдруг бросаешь рисовать. Принимаешься задумчиво ходить по комнате и поглядывать на серое небо за окном. К своему удивлению даже обнаруживаешь, что оно может быть не только серым. Иногда ты подолгу рассматриваешь свои картины, окидывая одну за другой взглядом странника в галерее. Не открываешь только последнюю, завешенную простыней на мольберте. Впрочем, неудивительно, учитывая ее качество. Чем громче в твоей голове становится тиканье часов, тем больше ты думаешь. О том, как это будет. Хочется драматичной и загадочной смерти. Конец света был бы вполне в твоём вкусе. Или нападение вампиров. Падение метеорита, в крайнем случае. Но я то знаю, что умрешь ты от банального голода. Потому что домовые привязаны к квартирам, и могут ходить лишь в общественные места в радиусе 50 метров от их дома. А единственный магазин, до которого я мог дотянуться, чтобы таскать тебе еду, несколько недель назад переехал на три квартала к северу. Из-за меня ты не ешь уже четвертую неделю, хоть и не замечаешь этого. Ты никогда ничего не замечаешь. Мне не нужно ни внимания, ни благодарности. Я просто хочу, чтобы ты жил. А ты даже не видишь, как слабы твои руки, как кружится от недостатка энергии голова. Не видишь ничего, кроме своих картин. Если бы ты знал о моем существовании, ты бы возможно спросил, что я думаю о твоем последнем "шедевре". Том, что под простыней. Я беру слово "шедевр" в кавычки, потому что думаю, что эта твоя картина — халтура. Последнее увлечение гиперреализмом явно не пошло на пользу твоей индивидуальности. Ты не придумал ничего лучше, чем нарисовать нашу с тобой комнату. Пропустив -- прямо как тебе свойственно — множество важных деталей. Меня особенно насмешила дата в календаре. 3 февраля. Ты вообще в курсе, что прошло полтора года? Или ты промотал так много месяцев, что потерял счет дням? Для кого я тогда переворачиваю календарь каждое утро, спрашивается... Я был не в силах смотреть, как ты пишешь последнюю свою картину — вековое наследие? не смеши! — такой, пустой и посредственной, как и все твое заточение здесь. Поэтому я отвернулся, когда она была готова где-то наполовину. Мне стало больно, что я считал тебя самым интересным жильцом моей поднебесной. Но еще больнее мне смотреть на твое отощавшее лицо и дрожащие руки. Я не могу. Я не могу попасть к жильцам ниже. Не могу украсть у них еду. Это частные владения, там — другие. Меня просто не пускает. Я пробовал. И все равно это слишком. Слишком больно видеть тебя -- таким, слишком больно осознавать свою беспомощность. Всю ночь я сижу рядом с тобой и тихо реву тебе в свитер. Мы встречаем твой последний рассвет с широко распахнутым окном. Пахнет жизнью и летом, но сомневаюсь, что ты это чувствуешь. В лучах утреннего солнца твое лицо похоже на сияющий череп. Смерть через 3 минуты. Я рад, что ты увидел солнце. Не помню, чтобы ты когда-нибудь до этого смотрел на него. Просто вот так любовался лучами, а не использовал их вместо лампочки для освещения холста. Стоило мне вспомнить про холст, как ты вдруг зашевелился, встал и, шатаясь, побрел в сторону мольберта. Я мысленно взвыл. Сейчас? Серьезно? Ты срываешь простыню, и мы смотрим на твой последний... Это комната. Наша комната, озаренная утренним светом. Такой, какой она была в день твоего заселения сюда. Посреди комнаты стоит мольберт. У холста сидит, протянув руку к картине, нечто, смутно похожее на человека. Долговязое, в лохмотьях с копной светлых волос и веток на голове и в разного цвета кедах — красной на левой ноге и фиолетовой на правой. Это я так выгляжу? Не в силах справиться с шоком, я пробираюсь через горы картин к мутному зеркалу в коридоре. Господи, и правда ветки в голове. А мой фрак? Восемнадцатый век, дорогущая ткань, последний писк моды — и превратиться в такое?! Хорошо, что меня никто не видит, а то... И откуда кеды? Я... Нас оглушает первый удар часов на башне. Затем второй. Мы оба знаем, что случится, когда мы услышим последний. Я не хочу жить здесь без тебя. Я не хочу, чтобы ты умирал. Смотрю на тебя через вдруг показавшийся бесконечным тоннель заваленного картинами коридора. Ты смотришь в ответ. С третьим ударом часов я все понимаю. Про волшебство, про твое неведение, про мою способность читать твои мысли. Про бессмертие и силу искусства. Про себя самого. С четвертым я срываюсь и бегу в комнату. С пятым — спотыкаюсь о чертову Атлантиду. С шестым — поднимаюсь и хватаю тебя за руку. С седьмым — превращаю картину в портал, и мы проваливаемся в нарисованное третье февраля, так и не услышав последнего удара. *** Ты приезжаешь в серый город. За окном третье февраля и ничего, кроме снега. Мансарда в центре столицы искусства достается тебе почти даром... *** Ты никогда не был волшебником. Ты — художник, нарисовавший волшебника. В лохмотьях и дурацких кедах.