Чертовщина

ᅠ ᅠ ᅠ ᅠ По телевидению уже давно показывали утреннее шоу — это Манфред понял по тому, насколько сильно знакомый голос ведущего давил ему на голову. Отыскав рукой пульт, он быстро выключил программу и наконец-то открыл глаза. Завёрнутый в теплый розовый халат, он знатно пропотел, а потому первым же делом стащил его с себя и дохромал до ванной. Холодный душ, щеткой по зубам и пара вздохов — к новому дню Манфред был полностью готов. — Так, завтрак, завтрак, завтрак… Посвистывая эти слова себе под нос, он решил не повторять ошибки вчерашнего ужина, и поспешил отыскать скляночку глюкозы. Крышка была снята ножницами, система собрана. Зубами попридержать жгут, легко скользнуть в локтевую ямку иглой и… завтрак подан! К этому он прибегал крайне редко, но сегодняшним утром ему было не до тошноты и посиделок в ванной — как только ноги почувствовали хоть какую-нибудь силу, он тут же оделся, накинул на голову шляпу и поспешил на первый этаж настолько быстро, насколько только мог. — Хей, Карл? — на ходу он зажёг сигарету и затянулся, подходя к жалкому подобию мотельного ресепшена, на деле представлявшем собой стол с телефоном да тремя полками ключей на стене. — Подо мной комната свободна? Баба заселялась, тёмненькая такая. Карлу даже не пришлось ничего проверять, чтобы с полной уверенностью ответить: — Да, была какая-то, съехала уже. Уж как час-то точно. А че? — Манфред знал эту надменную улыбку и в чём его подозревали. — Ой да пошёл ты, я её первый раз вижу. Карл прошептал хитрое «ну-ну» себе в усы, но вскоре рассмеялся вслух. — Я уж думал твоё богатство. — К чёрту мне такое богатство, Карл, — Манфред швырнул ключ на ресепшен, — Если Ксавьер придёт, дашь ему, окей? Сегодня он за меня, мне до больнички и в Нуэво. — Замётано, большой босс. Манфред чуть передразнил Карла в ответ, поправил шляпу и прохромал на улицу. Этот день действительно обещал быть долгим: перед смертью, которая теперь мерещилась ему на каждом углу, Манфред действительно хотел съездить в Мексику, дозакупить препараты и попрощаться с врачами, которые ему помогали. Со стороны такая цель могла бы показаться печальной, если вовсе не трагичной, но Манфред давно уже смирился с тем, что тянуть дольше он не сможет. Смерти он не боялся, а встречал её с распростёртыми объятиями — так и знал, что надерётся виски с кокаином, во всю включит проигрыватель и будет поджидать старушку с косой так же, как в лихие годы поджидал проституток. Однако бежать вперёд паровоза было ещё слишком рано и перед поездкой в Мексику у Манфреда возникла целая вереница дел: зайти к Никсону в больницу, заправить свою развалюху, уложить в неё поддельные документы и парочку костюмов, и только потом преть в душной машине несколько часов до самой границы. Первое дело в списке он уже почти выполнил — срезав очередь и не обращая внимания на возмущающихся пациентов, Манфред без стука ввалился к своему лечащему врачу, напугав и его, и девицу, которой он выслушивал лёгкие. — Да мне спросить только, — отмахнулся он от одного из пациентов, возмущенно похлопавшего его по плечу. Когда девушка, красная от стыда, вышла из кабинета, Манфред без приглашения уселся на стул напротив Никсона, всё ожидая, что тот скажет на его выходку. Так они сверлили друг друга взглядом ещё несколько секунд, пока Никсон не сдался. — Ладно, твоя взяла, что на этот раз? Манфред кивнул, вальяжно окидывая взглядом и без того знакомый кабинет, после чего всё же изволил ответить: — Венозный катетер… штук, — он закатил глаза и прикинул число, — наверное шесть. Пару-тройку бабочек и какую-нибудь хорошую херь на еду, глюкозы вообще не хватает. Никсон поджал губы, стараясь не материться, после чего с натягом спросил: — Только не говори, что ты на глюкозе сидишь. Словно его наркоманом назвали. Манфред тут же возмущенно развел руками. — Хей, я ж не виноват что в меня ничего не идёт! — Чтобы шло… — тут же перебил его Никсон, — нужно не на дому этим всем заниматься, а ко мне записываться. Глюкоза была только для разведения препаратов, так-то тебе нужен белок, анаболики… — он сделал ещё одну паузу, после чего махнул рукой и достал рецептурный бланк. — Сейчас выпишу бумажку на смесь, они дефицитные, так что от души отрываю, а вот катетер… Тебе центральный нужен, а не периферический, понимаешь? Да не понимаешь, сам знаю. Ладно, поставлю, подожди тридцать минуток только, и отведу к Мэри. В Мексику что ли опять намылился? Не отвечай даже, последний раз тебя прикрываю. Дружище Никсон Дейл. Никогда его не подводил. Оскалившись улыбкой, обнажившей жёлтые зубы с опущенными дёснами, Манфред чуть не вскочил его обнимать. — Я пришлю тебе открытку из Нуэво-Ларедо и букет алых роз, — с шутливым драматизмом заявил он, забрал рецепт и отправился ждать в коридор. У Манфреда было удивительнейшее отношение к жизни. Как в этом человеке сосуществовали одновременно и грубость, и позитив, и озлобленность на мир, и альтруизм оставалось загадкой для многих, и никто не мог понять, что в его словах и поведении было истиной, а что — качественно сыгранной бравадой. Стакан почти всегда был наполовину полон, а о других вариантах он старался не думать. Медленно отказывает нога? Зато не деменция. Не получается есть? Зато не надо тратить бензин на поездку в гетто за продуктами. Сандры нет рядом? Зато она прожила чертовски яркую жизнь, особенно после знакомства с ним. Друзья отвернулись? Значит не были настоящими. И вместе с тем, он не мыслил той же легкомысленностью, которой упивались отчаявшиеся — он не жил риском, не плевал на себя. Он ненавидел FDA. Ненавидел политиков, обещавших светлое будущее год за годом. Ненавидел болезнь, а ещё сильнее — халатность болеющих, разносящих её всё дальше и дальше по штату. Ненавидел смотреть на результаты анализов, ненавидел вечно уменьшающееся число лимфоцитов. Ненавидел. Держал пистолет рядом не только в целях безопасности, но и чтобы вовремя застрелиться, если всё же станет невмоготу. Плакал в три часа ночи, от холода сотрясаясь в ванной под почти что кипятком, который всё равно не мог согреть тело, скорее напоминавшее призрака. Хотел заснуть и очнуться от этого кошмара, оказаться в мире с другими обстоятельствами, с другим Манфредом, который добился намного большего, который не натворил глупостей по молодости, а сейчас за них расплачивался. Единство и борьба противоположностей. Однако сейчас Манфреду было не до философии. Нагло ухмыляясь и то и дело поглядывая на медсестру процедурного кабинета, Мэри, единственную из знакомого ему персонала способную попасть в его вены с разбегу и не глядя. Пухленькая и громогласная, она так быстро управлялась со всеми, кто к ней приходил, и Манфред не мог не следить за этим, словно за крохотным эпизодом мейнстримного шоу по телевидению. Вставь дорожку с аплодисментами и смехом и ты уже в ситкоме. — Сколько лет, сколько зим, Манфред! — раскатисто поздоровалась Мэри, выходя из кабинета с чьей-то историей болезни. — Неужто мистер Дейл надоумил тебя лечь к нам прокапаться? — Не дождетесь, — развязно ответил он, скрещивая руки на груди. — У меня поездочка намечается, Никсон шланг для дозапраправки обещал вот сюда, — он похлопал себе по локтевой ямке. — Самый лучший, говорит, только для меня готовили. На эти слова Мэри только покачала головой и отмахнулась — Манфред был отвратительно несносен, даже когда чувствовал себя настолько паршиво, что другие на его бы месте не то чтобы не шутили, а совсем бы не пытались даже улыбнуться. Время тянулось крайне долго. Либо потому что ему нужно было поскорее ехать в Мексику, либо потому что Никсон затягивал приёмы. Постукивая пальцами по исхудавшему бедру, Манфред старался занять себя хоть чем-то, но вскоре разморённое сознание его прояснилось — до этого находясь в состоянии полулежащего студня он тут же выпрямил спину и прищурился — по ту сторону коридора он увидел себя. Нет, не мужчину, похожего на себя (как-никак, а усы щеткой и шляпу сейчас носил каждый уважающий себя человек), а именно себя. Ровно в той же футболке с дурацкой надписью «Save a horse, ride a cowboy», теми же испачканными джинсами, теми же убранными за уши сальными волосами. Фигура мотнула головой в сторону кабинета и тут же быстро скрылась. Прекрасно понимая, что Никсоновские «полчасика» затянутся часа на два-три, он с трудом приподнялся и неуверенно проследовал вперёд, минуя пустые лавки без пациентов. Стоило ему только остановиться и задуматься, не привиделось ли ему, как двойник тут же вновь высунул голову, поманил его рукой и столь же быстро исчез. Оглядевшись и убедившись, что никто за ним не наблюдает, Манфред доковылял до конца коридора и свернул в небольшую комнатку, которая была скорее похожа на архив, чем на палату. — Ne rakesa tu Romanes? — донеслось из темноты. Растерявшись, он тут же хлопнул за собой дверью и оглянулся — голос был отвратительно похож на его собственный, хотя в комнате он был совершенно один. — Говори, мать твою, на английском! — заявил он с напускной уверенностью, хотя в голосе его проскользнула лёгкая дрожь. По-хорошему отсюда стоило бы валить, и Манфред так и собирался сделать, но стоило только ему повернуть ручку двери, как он понял, что она заперта. Черт. Черт, черт, черт… он дергал за ручку ещё и ещё, после чего со всей силы ударил по двери. — Мэри? Кто-нибудь, меня захлопнуло тут! Хэээй! Тишина. Ни разговоров пациентов, ни снующих туда-сюда медсестёр. Абсолютная гробовая тишина. Зачем он вообще сюда пошёл, что, не смотрел достаточно слэшеров в своей жизни? Повторяя всё одни и те же бессмысленные движения Манфред бы и вовсе выдохся, как его вновь остановил очередной звук. Дёрнувшись, как пугливый оленёнок при треске сухой ветки, он тут же обернулся, судорожно пытаясь найти источник звука, пока сердце колотилось как бешеное. Звук повторился вновь. Прищурившись, Манфред отпустил ручку двери и сделал пару шагов внутрь комнаты, наконец-то понимая источник звука — скрип металла, словно кто-то открывал старый ящик, коих в этом помещении было немеренно много. Как только глаза привыкли к полутьме, сгущающейся в глубине комнаты, он увидел и ящик. Сам открылся, сам дрогнул, сам упал. На пол тут же устремились десятки бумажек, но одна, лежащая поверх этого раздрая, привлекла его внимание. С большим трудом присаживаясь на корточки, он подобрал старый листок и среди множества предложений нашёл те самые: Имя пациента: Талита Харрелл 05.29.1945. 04:50. Мальчик, 7,27 фунта. 1 фут, 5 дюймов. — Не, это… Не успел он проговорить и пары слов, как под пальцами его появились алые пятна, мерзкая липкая кровь, чернилами расходящаяся по бумаге. Вытаращив глаза и лишившись дара речи, он не знал, что и делать, как вдруг в одно мгновение всё переменилось — ярко горел свет, исчезла и былая прохлада. Ключ повернулся в замочной скважине и в дверях Манфред увидел всю ту же Мэри. — Ты как сюда забрался? Всё ещё безмолвный от шока, он смотрел на Мэри абсолютно пустым напуганным взглядом, но стоило ему только опустить взгляд на бумагу в своих руках, как глаза его стали ещё шире — в руках он держал не запись о собственном рождении, а чью-то медицинскую карту. — Но тут, я… Пока он пытался связать два слова, Мэри быстро подошла к нему и присела рядом, взяв его под руку и заговорив ровно тем голосом, который любили излишне заботящиеся о своих пациентах сестры. — Ты заблудился? Поначалу он хотел объяснить всё с собой произошедшее, но вовремя задумался — его точно посчитают умалишённым. Но и второй вариант ему тоже пришелся не по нраву: — Да нет у меня никакой деменции! Как же отвратительно было чувствовать себя жалким и беспомощным, а самое главное — сумасшедшим. Он ткнул пальцем в карточку, бросил её на пол, пооткрывал пару раз рот, но потом сдался, опираясь о Мэри и неспешно выходя вместе с ней из комнаты. Пока она говорила ему какую-то бессмыслицу снисходительным голоском, Манфред огляделся вокруг — коридор был совсем иным. Он очутился в совершенно другом крыле отделения, словно никогда и не шёл по прямой за собственным двойником. — Ты что-то искал? — А? — Манфред пришел в себя, спокойно следуя за Мэри в процедурный кабинет, и достаточно быстро собрался, сообразив что неуверенность и прострация на руку ему не играют. — Да… да знаешь, хотел поторопить Никсона, свернул не туда, там открыто было… а потом кто-то запер, я и не увидел даже. — Так что не постучал? Это архив, мы его всегда запираем. Не знаю, почему он вообще был открыт. — Да я растерялся. В смысле, просто неожиданно было, не в том плане, что… Мэри, пожалуйста, у меня нет деменции, я читал про это, и… Мэри кивала ровно так, как это делают люди, ведущие беседы с пациентами в бреду — очень учтиво соглашалась, а сама небось уже размышляла, как настучать Никсону. Так оно и случилось. Манфред пропустил вперёд себя целую очередь, и когда наконец-то уселся в прохладный кабинет, опираясь спиной о светло-голубую плитку, Мэри вышла, и каблучки её простучали в сторону никсоновского кабинета. Даже не пытаясь сопротивляться, Манфред закрыл глаза и выдохнул, стараясь прогнать из головы навязчивые мысли о только что случившемся — спина согнулась и он завалился на кушетку, уставший так, словно отпахал чертовски изнуряющий день на заводе, а не проснулся пару часов назад. Из полудрема его вернула Мэри. Стоило только открыть глаза, как две фигуры — одна в халате, другая в хирургическом костюме, предстали перед ним во всей красе, не то предостерегая, не то отчитывя: — Я ставлю тебе PICC . И ты ложишься сюда, — подытожил Никсон, скрещивая руки на груди. — Я не могу отпускать тебя в другую страну, если ты путаешься в… — Да не путаюсь я, не путаюсь! — рявкнул в ответ Манфред, нервно постукивая пальцем по бедру. — Просто зашёл не туда, ну с кем не бывает, а? Никсон… ну… И вновь всё та же словесная перепалка. Устав наблюдать за тем, как эти двое друг на друга кричат, Мэри взяла историю болезни Манфреда, скорее напоминавшую увесистый том, и вмешалась в разговор уже намного менее нежным тоном: — Мистер Дейл, а что вы его вообще уговариваете? Манфред, — она пролистала пару страниц и начала читать заключения, — тебе что, недостаточно… И тут на него обрушилась целая гроза — сплошной ливень из диагнозов, которые он прекрасно знал сам и которые сейчас заявлялись ему словно обвинения, приговоры, публичное унижение и подтверждение того, что в свои-то годы он уже считался совершенно недееспособным человеком, которого надо было кормить с ложечки и под ручку водить до душевой. Манфред выслушивал каждое слово, стойко держался, стараясь не пасть под их бесконечным потоком, не поддаться, не поверить: ведь стоило бы только ему согласиться хоть с одним из них, он бы тут же проиграл битву, которую вёл уже не один год. — Ты результаты колоноскопии видел? — Никсон присоединился к размахивающей руками Мэри, не давая Манфреду даже возразить. — Боже мой, Манфред, я вообще не понимаю тебя! Каких-то плёвых пятнадцать лет назад у нас не было ни одного аппарата, на которых тебя сейчас обследуют. Всё тебе на блюдечке с синенькой каёмочкой подаём, смотрим за каждым твоим чихом. Ну что тебе не так? Что? — Мне нужно в Мексику! — наконец-то у него получилось вставить пару слов. — Ты себя в зеркало видел?! Тебе нужно в хоспис, идиот! Для тебя уже палату с прошлых анализов приготовили! После этих слов вся суматоха внезапно прекратилась, и даже Мэри, до этого в сердцах ругавшая Манфреда почём зря, сейчас смотрела на Никсона так, словно он совершил преступление века, и в какой-то степени так оно и было — Манфред был не дурак и его знания в физике и математике очень быстро переметнулись в медицинскую сферу, стоило ему только узнать о собственном диагнозе. Он прекрасно понимал, что такое хоспис и когда ВИЧ-инфицированных в него направляют. Никсон вслух выругался, но слов обратно взять не мог. Никто не может. Все трое не говорили, но все знали самую мерзкую и душераздирающую правду — чтобы попасть в отделение паллиативной помощи требовалось заключение одного лишь Никсона, для направление в хоспис — независимое решение двух экспертов. Двух. Два человека оценили его потерю массы тела, его вирусную нагрузку, его лейкоциты и с одинаковым хладнокровием подписали согласие со старушкой-смертью. — Сколько у меня CD4? Этот вопрос повис в воздухе, и Никсон не стремился на него отвечать, отводя взгляд и пытаясь оправдаться. — Манфред, я это грубовато сказал, я… — но, не находя больше никаких причин это скрывать, он сдался, — двадцать три. Прости, я погорячился, ты… Но Манфред его не слышал. Нервно качая головой, он давил из себя кривую улыбку, особенно уродовавшую его лицо сейчас, когда глаза заблестели от слёз, а зрачки резко и неестественно расширились. — Нее, — протянул он, медленно поднимаясь со стула и хромая к Никсону. — Хуй вам с кукурузой. Я… в хоспис, значит, да? Палату они приготовили, ха? Может мне и гробик заказать? Два по цене одного?! — Манфред, в хосписе тебе… Не дав Никсону даже договорить, Манфред ткнул ему в грудь костлявым пальцем и прошипел сквозь зубы: — Я. Не. Пойду. Никуда. Ни в какой хоспис, Никсон. Жопу сам себе подтирать могу, спасибо. Поставь мне этот ебаный катетер, и мы разойдёмся друзьями. У меня поездка в Мексику горит. Точка. Мэри попыталась что-то возразить, но Манфред умело заставил замолчать и её, показав средний палец и обматерив её похлеще любого синего воротничка в баре у трейлер-парка. Однако мысль о том, что они оба сейчас могут вызвать охрану быстрее, чем он проковыляет до двери, Манфред всё же слегка успокоился: — Давайте согласимся на компромисс, окей? Я еду в Мексику последний раз. Последний. Да как вам… — он выдохнул, закатывая глаза и скрещивая руки на груди, — пока вы тут со своими клиническими исследованиями кормите людей пустышками, дети умирают! У меня… у меня недавно появилась в клубе мать, у неё девчонке тринадцать лет. Тринадцать! Какой-то урод прямо у школы к стенке прижал, а у ребёнка теперь ВИЧ, вы хоть это соображаете? Мне ей тоже сказать, что мне в хосписе надо полежать? Или может её мамашу через границу отправить? Или мужика, которого в больничке вашей же и заразили? Или дедка под семьдесят лет? Нет? Ну вот и славно. Всё, я еду за коробками, привожу их в целости и сохранности, передаю клуб Ксавьеру, вы кладёте меня… куда там надо класть, заказываете мне в палату десять шлюх и пять пакетов кокаина и я спокойно играю в ящик. По рукам? Некоторое время Никсон размышлял, думая, что ему дороже — репутация и лицензия, или Манфредовское вольнодумство, альтруистическое и вместе с тем совершенно безбашенное. Поглядев сначала на осуждающе качающую головой Мэри, потом на уверенного в своей правоте Манфреда, он вздохнул и кивнул головой на дверь: — Пошли ставить PICC. Но это, черт подери, последний раз, когда я тебе потакаю. Всё, что следовало дальше пролетело перед Манфредом за доли секунды. Всё, что он помнил — Никсона, пару анестезиологов, какого-то хирурга и навязчивого студента, которого пригласили посмотреть на тяжело больного СПИДом, словно на дрессированную мартышку. Закрыл глаза. Открыл глаза. И вот уж и он — трезубец современной медицины, который еле-еле провели от локтя до самого сердца. — Вот эту штуку можешь откручивать. Только чистыми руками, лучше в стерильных перчатках. Пакетик у смеси надрываешь вот здесь, — Никсон продемонстрировал действие на прозрачном «хвостике» системы, — подключаешь и готово. В обратном порядке снимаешь. И держи, вот тут брошюра по тому, как за ним ухаживать. Ни малейшего загрязнения, слышишь? Ты не переживёшь даже плёвую кожную инфекцию, и я тебя сейчас не просто так пугаю, понятно? Мутный взгляд Манфреда проследовал от системы трубок к пакетику на столе, потом обратно к Никсону. Еле-еле выговаривая «да», он не был уверен в том, что проснётся завтра, но точно знал одно — теперь он съездит в чёртову Мексику. Стоило сознанию проясниться, а отведённому времени на наблюдение за пациентом истечь, как он уже успел обругать всех на прощанье и запихать себя на водительское сиденье Линкольна, предварительно нагрузив багажник коробкой с парентеральным питанием — его машинёнка уже привыкла перевозить препараты. Пакетик с питанием на крючок для одежды и The Animals как можно громче: Манфред был готов к путешествию всей своей жизни, дело оставалось за малым, так, подумаешь, нужно было всего лишь показаться Ксавьеру на глаза, оставить часть пакетиков с питанием в холодильнике мотеля и направиться в Нуэво-Ларедо. Игнорируя все правила парковки, Манфред подогнал машину как можно ближе к входу, прохромал к лестнице, набрал столько воздуха, сколько позволяли ему уставшие от сухого покашливания лёгкие и прикрикнул: — Ксавьер, выметайся давай. Через пару секунд из окна их самодельного офиса высунулась голова в широкополой шляпе, и тут же исчезла. Взамен ей на лестнице появилась закалённая годами ковбойской езды фигура Ксавьера. Вечно сонный, с наскоро зализанными назад волосами, которые не хотели оставаться на месте и прядками то и дело спадали ему на лицо, заразительно улыбчивый и носящий такую же щетку усов, как Манфред, Ксавьер искрился жизнью. Это был второй человек после Сандры, которого Манфред соглашался не просто терпеть — ведь с ним не болела душа, а значит не болело и тело. По крайней мере, в это верил Манфред. Людям же нужно во что-то верить. Пожав Манфреду руку, Ксавьер без лишних вопросов открыл багажник, уже ухватил пару коробок и только потом задержался, с подозрением зыркнул на Манфреда, выпрямился и в недоумении выдал: — Так, что-то в тебе не так… — Волосы покрасил, — съязвил Манфред, поторапливая Ксавьера. Но тот уже положил коробки обратно в приоткрытый багажник и оценивающим взглядом осмотрел его руку. — Да нет, подожди… это… это что вообще? — он поднёс было руку к катетеру, но Манфред шагнул назад, прикрывая его ладонью. — Приёмник для текилы, — буркнул он, — чтобы прямо в сердце. Всё, давай без вопросов. Пакеты в холод положи и глаза не мозоль. Без вопросов, так без вопросов — Ксавьер пожал плечами, ухватил коробки и потащил их наверх. Вернулся, встал лицом к лицу, посмотрел исподлобья. Манфред прищурился, мотнул головой. Кивок. Покачивание. Закатить глаза, прыснуть, махнуть рукой. Вот и поговорили. Чтобы окончательно поставить точку в их диалоге, Манфред глубоко вздохнул, кашлянул и уселся в машину. Однако превосходство его над Ксавьером продлилось совершенно недолго, и вместо того, чтобы с невозмутимой гордостью стрелой стартовать от мотеля прямиком в Мексику, Манфред громко выругался — машина не заводилась, и как бы долго и старательно он не фыркал на неё, не бил по рулю и не обещал разобрать её на металлолом, Линкольн отвечал всё тем же глухим отказом. Поразлекав себя манфредовыми страданиями ещё с минуту, Ксавьер поправил шляпу и растягивая слово, спросил: — Заправил? По тому взгляду, который Манфред метнул в сторону Ксавьера, тот мгновенно понял, что вопрос был крайне неудачным, но решился задать ещё один: — Давай посмотрю. Если что, Эрлу позвоним. — Ой да брось, — буркнул Манфред, вылезая вместе с пакетиком обратно на засыпанную песком дорогу, — не надо Эрлу звонить, и так за телефон несметные бабки платим. Эрлу позвонили практически сразу. Старина по-отцовски тепло пообещал разобраться со всем меньше чем за час, и Манфред в это наивно поверил, облокотившись о перила лестницы, ведущей на второй этаж мотеля. И только два часа спустя, засыпая на плече у курившего Ксавьера, он понял, что обещание было пустым. — Надо к нам пригонять. Прости, дружище, но до вечера не разберусь, — подписал им очередной приговор Эрл, вспревший, измазанный в масле и преисполненный не меньшим разочарованием, чем Манфред. Кое-как разлепив глаза и не зная, что лучше в такой ситуации — начать ругаться или махнуть рукой, Манфред привстал, оценил взглядом свой так недавно здоровый и ни на что не жаловавшийся Линкольн и пожал плечами: — Давай. Перебьёмся как-нибудь. Солнце уже начинало припекать, а потому, зайдя в свою комнатёнку Манфред тут же задёрнул шторы и рухнул на диван с одной лишь фразой: — А-ху-еть, а не день. Ксавьер ответил лишь смешком. Он уселся за стол и начал внимательно перебирать карточки покупателей клуба, пока Манфред насвистывал незамысловатую песенку, которую так недавно слушал в совершенно исправном Линкольне. Боль в животе прервала их тихую идиллию и Манфред замолчал, набрав сквозь зубы воздуха и так же резко выдохнув. — Ты в порядке? — спросил Ксавьер, не поднимая головы. — Да, да, отпустило уже — прошипел Манфред, несколько расслабившись. — Слушай, может я туда на автобусе? А назад у местных найду, когда они нас кидали? На это Ксавьер закачал головой: — Не, сегодня не ходит. — Всегда же ходил, — такие новости освежили его не хуже льда в столь знойную погоду. — А вот сегодня не всегда. В новостном по радио говорили, ты уже в больничку укатил. Кстати, — наконец отыскав несколько папок с документами, Ксавьер бросил их на стол и начал уверенно набирать карточки для заполнения, — ты, может, всё же объяснишь, на кой хер тебе этот шланг в вену-то загнали? Всё так плохо? Опять. Опять одно и то же, только разными словами. Отставать от него Ксавьер явно не намеревался, и это Манфреду крайне не нравилось. Со скрипом придвинулся напротив столика стул, на котором ещё вчера сидела Сохо, и Манфред оседлал его, словно любимого быка на родео. Отвёл взгляд и всё же признался: — Ну… если по-красивому, то холодильник можешь себе забирать. Весь. Я… короче, разберёмся сегодня с мексиканцами и… в больничку наверное нужно будет прилечь. Там… так, хрень, — он отмахнулся, — я им говорю, что у меня живот болит, а они такие: «Ну, в хосписе полежи». Вот придурки, да? Ксавьер натянуто посмеялся, хотя они оба знали, что Манфред просто пытался выставить ситуацию в чуть менее трагическом свете, чтобы его не начали жалеть. Перерыв несколько папок с карточками, Ксавьер уселся у телефона и принялся набирать номера тех покупателей, что жили далеко от мотеля и точно имели машину — каждый час имел большое значение, и дожидаться столь далекого «завтра» поставщики у Манфреда не особо-то собирались. Транспорт был нужен именно сейчас. И именно сейчас как назло, каждый находил отговорку. Один был на ферме, другой уехал в Аризону, третий заглох ещё вчера, четвёртый осторожничал и не хотел отдавать машину даже за бесплатное членство на месяц, пятый… — Да мы не шутим! — Манфред вскочил со стула, отбирая трубку у Ксавьера и чуть ли не ложась впалым животом на стол в попытках потянуть на себя провод, — месяц! Если не будет машины, не будет препаратов, в ваших же интересах вопрос! — лицо его меняло выражение быстрее, чем Ксавьер успевал моргать: от полного отчаяния до внезапных огоньков надежды и до такого долгожданного ликования. — Спасибо! Спасибо!!! Когда подвезёте? Чудесно. Повесив трубку, Манфред свёз со стола все папки, перелезая оставшейся частью исхудавшего тела к Ксавьеру, приобнял его и расслабился. Машина у них почти была. Почти. Техасская весна утомляла не меньше волнительного ожидания спасительницы-машины, и даже Манфред, которому в последнее время чаще всего любая жара казалась невероятным холодом, стёр со лба пот, ворочаясь на заплатанном диване. — Манфред? — вновь завёл разговор Ксавьер, покуривая последнюю сигаретку в пёстроватой пачке, — Давай всё же я съезжу вместо тебя. Не первый раз ведь. Манфред метнул на него раздраженный взгляд, но вскоре вздохнул и устало смотря в потолок, ответил: — Твоя взяла. Только достали вы меня все хоронить. Ей-богу достали. С трудом он всё же присел, потёр глаза и уставился поначалу на катетер, потом на провод телефона, который Ксавьер наматывал на палец. Как же они молоды, и как сильно отличаются друг от друга. Закат и рассвет. Смерть и жизнь. Манфреда закопают в ящике, как сдохшую корову, а Ксавьер так и будет просыпаться и засыпать, пить пиво, сочинять мерзко слащавые серенады своей девчонке, смотреть родео, играть в карты. Жизнь продолжится и выяснится, что никакой Манфред не главный герой, что мир не рухнет после того, как он закроет глаза в последний раз. Ксавьер курит, потому что ему есть что прокуривать. Он питается чем захочет, потому что ему есть чем переварить все эти мерзкие бургеры с дешевым пивом. Он спит по четыре часа в день, потому что ходит по клубам, а не мучается бессонницей. Ему есть, что терять, что упускать, чему позволить просочиться сквозь пальцы, словно песок и рассеяться под палящим техасским солнцем. Он не считает. Дни, лейкоциты, оставшихся друзей. Он просто живёт. Подумать только… он просто живёт. — Ладно, — словно пробудился от своих размышлений Манфред и с грехом пополам встал, ковыляя к ванной, — пойду ополоснусь, замотали. Ксавьер пожал плечами, не особо интересуясь такими подробностями манфредовой жизни, и выпустил дым в потолок. Уже было расслабившись, он точно не ожидал того, что в следующую секунду Манфред завизжит похлеще свиньи, которую под вечер решили зарезать на ферме. Спотыкаясь о собственные ноги, он чуть не угодил носом по углу стола, но вовремя вскочил, в панике кинувшись к Манфреду: — Что у тебя слу…чилось. Последнюю половину он договаривал медленно, словно во сне. Прямо перед ним Манфред стоял, не снимая пальцы с кнопки выключателя света и выпучив глаза одними губами читал раз за разом предложение, мелкими буквами выведенное на зеркале:

«Putrav lesko drom angle leste te na incrav les mai but palpale mura brigasa»

Увидев сзади себя Ксавьера, он удивительно крепкой, почти что животной хваткой вцепился тому в шею и сквозь зубы прошипел: — ЭТО ТЫ НАПИСАЛ? ОТВЕЧАЙ, ТВАРЬ! Пальцы к поясу и тут же в живот упёрся холод пистолета, верного друга, которого Манфред вечно таскал за собой. Ксавьер нервно сглотнул, всё ещё не понимая происходящего, и дрожащим голосом промямлил: — Я… я тут ни при чём, я… да я сюда не заходил, я… Но Манфред его не слушал. Всё ещё не отпуская Ксавьера, он мотнул головой на свой катетер и чуть ли не с рыком заявил: — Я эту херь вырву и тебе в глотку вставлю, СЛЫШИШЬ? Замучаешься по больницам таскаться! Ты писал или нет? Зная Манфреда и понимая, что угроза отнюдь не надуманная, Ксавьер попятился назад, попутно объясняясь всеми возможными и невозможными способами: клялся на библии, на собственном здоровье, отце, матери, всех жизнях кота своей сестры и любименьком харлее. Манфред ещё долго с прищуром смотрел на него, но вскоре дрожащая ладонь опустила пистолет на место, и Манфред со вздохом повернулся обратно к зеркалу, начав подыскивать тряпку с чистящим средством. — Это… это что, розыгрыш какой-то? — кашлянул Ксавьер, кое-как приходя в себя и вновь аккуратно и нехотя заходя в ванную. — Тебя бы в пору об этом спросить, — буркнул Манфред, тщетно пытаясь оттереть надпись поначалу водой, потом зубной пастой, а потом и старым одеколоном, в котором спирта осталось больше, чем аромата. Увы, вновь не вышло. Решив не раздражать Манфреда сильнее, Ксавьер молча предложил свою помощь, но надпись так никуда и не исчезала, словно писали её лучшим перманентным маркером во всех штатах. Боже! Весь сегодняшний день, каким бы коротким он ни был, начинал казаться Манфреду десятилетием мучений, и он, бросив тряпку себе под ноги, устремил взгляд под потолок, почти что взыв от отчаяния, но вместо этого лишь полушепотом выругался. Ещё секунда и он уж точно бы ударил прямиком в крохотное зеркало, но вовремя остановился, с тяжёлым вздохом усаживаясь на край ванны. Потрескавшаяся бирюзовая плитка, стилизованная под волны моря казалась ему гнусным и мерзким болотом, душащим и затягивающим на самое своё дно, пока над головой еле-еле горела желтая лампочка. Невыносимо. Всё это попросту невыносимо. Быть может… он действительно сходит с ума? — Значит в помиральню меня все решили затащить, да? — сухо пробормотал Манфред, поглядывая на Ксавьера с разочарованием. — А это вы ловко. Вот только деменции у меня нет. Поняли? И сколько бы вы не придумывали, что я с ума сошёл, я себя знаю. Ксавьер в очередной раз замотал головой, со вздохом облокотившись о дверной проём. — Манфред, я честно не понимаю о чём ты. Я сюда вообще не заходил. Что случилось-то? Что тут такого написано? — «Иди нахуй» тут написано. Хотелось зарычать, разбить сначала зеркало, потом нос Ксавьеру. Хотя… быть может, Ксавьеру и стоит довериться. Наверное. В последнее время Манфред настолько перестал верить людям и держал все свои мысли при себе, что высказывать их вовсе разучился. Но… была не была. Нехотя, с паузами, он начал: — Это… так, цыганский. Романи, — не без нотки презрения поправил себя он. — «Я прокладываю перед ним его путь, чтобы больше не сдерживать его своими заботами», — говоря это, Манфред кривлялся с напыщенностью, которой могли бы позавидовать герои приторно-дешевых фильмов, которые когда-то любила смотреть Сандра. — Так, красивая ритуальная хуета. Каждый раз бранясь, Манфред морщился, одновременно укоряя себя за подобную грубость и вместе с тем стыдясь того, что он в принципе-то понимал, о чём идёт речь. — Ну… то есть… когда заканчивают скорбеть по кому-то, так на ужине говорят. Не важно короче, мать говорила так, после того, как бабка моя померла. Глупости всякие. — И… — Ксавьер провёл рукой по растрёпанным волосам, — что это делает у нас на зеркале? — А я знаю? — раздраженно буркнул Манфред. — Сегодня вообще одна сплошная чертовщина творится. Утром в очереди стоял несколько часов, потом забрёл в какой-то архив с моим свидетельством о рождении, потом, вон, машина сломалась, теперь… И тут его осенило. — Ксавьер? Быстро ищи мне карточку Курука. Ну что ты на меня так смотришь, у нас что, сто Куруков в покупателях? Пожалуй, ещё никогда Ксавьеру не хотелось задавать море лишних вопросов, как сейчас. Но именно сейчас он был вынужден нервно и взволнованно молчать, перебирая бумажки, пока Манфред коршуном нависал над ним так, словно стоило ему опоздать на одну секунду, и жизнь его оборвется прямо здесь и сейчас. Однако к его же счастью, карточку он отыскал, и Манфред её тут же выхватил, припечатав к столу и пальцем проводя по адресу. Не теряя ни секунды, с небывалой энергией он достал из стола карту Техаса, развернул её и начал пристально разглядывать границу с Оклахомой — Курук упоминал, что живёт в резервации именно в Техасе, о том же гласила и его карточка, но карта говорила совсем об ином — резерваций там не числилось. Не так уж и важно, можно съездить и вслепую, главное, что есть подходящий адрес. И энергия. Необузданная и почти из ниоткуда взявшаяся энергия, которой словно точно по расчету должно было хватить на то, чтобы разобраться во всём раз и навсегда. Оживлённо спустившись по лестнице, стоило только добродушному и щедрому покупателю клуба подвезти свою машину и распрощаться с Манфредом, он юркнул на пассажирское сиденье и начал торопить Ксавьера. — Так, везёшь меня вот сюда, сам на поворот и по тридцать пятой дуй обратно в Нуэво. Назад я сам доберусь, нечего время тратить. Ксавьер, напряженно поправив зеркала под себя, кивнул и завёл машину, уже ничему не удивляясь. Однако стоило только обстановке стать хоть чуточку спокойнее, он, не отводя взгляда от дороги, всё же заговорил: — Чарли написал мне разрешение. Ну знаешь, чтобы на границе не было проблем. — А то с рожей твоей не будет лишних проблем, — пробубнил Манфред не без ухмылки, — главное на испанском с ними не говори. — Ой да пошёл ты. И они засмеялись. Наконец-то оба. И так, словно капля за каплей в любименькой бутылочке виски, напряжение стихало. Они говорили ни о чём и слушали музыку, отчего Манфред вскоре пришёл в себя — снова начал растягивать слова по-Далласски и нахлобучил шляпу прямиком на авиаторы, не желая глядеть на до тошноты знакомый пейзаж — одна лишь знакомая дорога. Стоило им в коем-то веке пересечь Фриско и чуть увеличить скорость по магистрали, влекущей за собой в мир пастбищ и вальяжно расхаживающих по ним лошадей, как Ксавьер всё же спросил: — А теперь без шуток, дружище. Я еле встал после вчерашнего, разрулил дела с адвокатами по поводу FDA, а ты потом заваливаешься из ниоткуда с парой коробок, потом просишь машину, а потом… потом мы едем в чертову Оклахому. — Ой какой ты наблюдательный, — Манфред ухмыльнулся, проведя языком по зубам и цокнув, — Прямо всё тебе расскажи. В больничку не упихнёшь? — Да тебя только дьявол туда упихнёт, — Ксавьер отпустил руль, перекрестился и тут же вцепился в него обратно. Решив хоть как-то развлечь и себя и Ксавьера в оставшееся время их недолгой поездки, Манфред снял авиаторы, закинул назад шляпу и устремил взгляд вдаль, на начавшие сгущаться облака — погода в Техасе менялась так же быстро, как и его настроение в последнее время. — Вот кому скажи, не поверят, — Манфред почесал нос по привычке, — вчера мы как закончили, я всё запер, сел за «Полицию Майами», а ко мне… через закрытую, мать вашу, дверь, приходит какая-то баба, — превозмогая себя и удержавшись от того, чтобы на наругать Ксавьера за игривый смешок, он всё же продолжил, — не, ты не понимаешь… баба не в том плане. Знаешь, иногда заходят всякие любительницы мозги-то мусором припудрить, мол, смотрите, вот моя настойка на лепешке буйвола, ты попей и СПИД как рукой сняло? Вот такая, — он повращал запястьем у виска, — начала мне затирать, что она сестрица Курука, которому я тогда цитостатики неплохие впихнул. Стала что-то предлагать, я её развернул куда подальше. А оно вон как ко мне вернулось. Ксавьер повернул к нему голову и тут же Мафнреду стало понятно, что нужно продолжать. — Ну… в смысле, — Манфред старался подобрать слова так, чтобы не показаться совсем умалишенным, — сегодня всё ни к чёрту. Я ж тебе уже говорил, и про больницу, и про машину. Дело в том… дело в том, что эта баба откуда-то знает про мою мать. И вот после этой херни с зеркалом… видит Бог, я в него верю, — словно решив это доказать, он отдал честь флагу на ранчо, мимо которого они проезжали, — но эта дрянь что-то там явно нашаманила, да так, чтобы я поехал не в Мексику, а к ней. Ещё денег небось попросит, я их народ знаю. Неловкая пауза длилась достаточно долго, чтобы Манфред несколько стушевался после своих слов, но вскоре Ксавьер ему ответил: — Вот ты сказал, что такому не поверишь? Я и не поверил. Он выругался на испанском, и больше они этот вопрос не обсуждали. До границы с Оклахомой оставалось не больше часа, и потому, то и дело поглядывая на рекламные щитки, Манфред погрузился в рассуждения с самим собой. Мимо пролетали аптеки, заправочные станции, фермы, превращаясь в единую массу всевозможных цветов — от такого калейдоскопа кружилась голова, и веки вот-вот готовы были сомкнуться, как вдруг распахнулись широко-широко, на одно лишь мгновение позволив глазам всмотреться в рекламный баннер мороженого Blue Bell. «Торт жениха возвращается! Не упустите свой шанс», — гласила ярко-синяя надпись рядом c огромным изображением бежевой баночки на которой до боли знакомая девушка вела по полю свою корову. — Мам, это девчачье мороженое, я его не буду! Открытая баночка Blue Bell с новинкой стояла по центру стола и несмотря на все возмущения мальчишки выглядела омерзительно аппетитно — шоколадное мороженое с ещё более шоколадными кусочками торта и кучей клубничных сердечек, так же щедро политых всё тем же шоколадом. Только глядя на такое во рту становилось невероятно сладко и приятно… но оно же с сердечками. С сердечками! — И где оно девчачье? — женщина в длинном платье поправила фартук и убрала с конфорки ароматнейший суп, впитавший в себя ароматы мексиканских специй. — Это «Торт жениха» между прочим, только-только появился. Ты ж у меня завидный жених, м, ковбой? И этих слов было достаточно, чтобы «девчачья гадость» сразу же превратилась в самое вкусное в мире мороженое для самого завидного кавалера лет от сил восьми. Талита продавала свои картины на рынке, и в последнее время спрос на них чуть возрос, как и на бусы, броши и прочие безделушки, которые она старалась побыстрее собрать прохладными ночами. Богатства такие продажи не приносили, но их было достаточно, чтобы баловать ребёнка то игрушкой, то сладостью. И стоило ему только заулыбаться, как каждая бессонная ночь сразу становилась сущим пустяком. На часах пробило девять вечера, и Манфред, зевая, уплетал последнюю ложечку чудесного мороженого, как дверь в крохотный домик распахнулась с оглушающим грохотом. Запахло виски. Дешевенькими женскими духами. Каблуки по полу, кулак по столу. Крик, пьяный смех, вылитый на пол суп. — Мама, а что эта тётя у нас делает? Талита натянуто улыбнулась, закрывая дверь в свою спаленку-мастерскую и заставляя дверь коробками с холстами и красками. В тот вечер она так легко смахнула слезинки, так нежно обняла его, усадила к себе на колени и заговорила что-то на своём языке, да так, что не было слышно ни брани, ни разврата, разгорающегося проклятым огнём на кухне, где муж развлекался с очередной потаскухой, увязавшейся за ним после первой стопки текилы. — Тётя сейчас уйдёт, — прошептала мама, с болью в сердце целуя ребёнка в лоб и лишь крепче обнимая его. — А мы пока порисуем. Ты же хочешь, чтобы мама для тебя порисовала? От неё всегда пахло масляными красками. От неё, носившей аккуратные серёжки-колечки и синие бусы, тонувшие в голубизне скромного платья. От неё, прятавшей короткие каштановые кудри под лёгким полупрозрачным платком. От неё. Мамы. — Не хочу, — Манфред положил голову ей на грудь и, услышав как бьётся родное сердце начал успокаиваться, — а… ты можешь спеть? Пожалуйста. Талита оглянулась на дверь, на силуэты за матовым стеклом, и на секунду взгляд её преисполнился едкой ненавистью. Но тут же та исчезла, и Талита повернулась обратно к Манфреду, поправляя его растрёпанные кудряшки и шепча тихое «конечно». И она пела. Полушёпотом, перед незаконченной картиной, на которой раскинулись техасские прерии, пока любимый сын внимал каждому её слову. — Me kamav tut, mami. —Thaj me kamav tut. Манфред вздохнул, поправляя солнечные очки. Вздор. Детский сопливый вздор, ностальгия, ложные воспоминания. Он не любил мать, нет, это было что угодно, но не любовь — так, скорее привязанность из-за того, что именно она его родила и вскормила, но не больше. Талита была выгодницей, а не святошей — она знала нужные слова, нужных людей, подыскивала себе удобные случаи и пользовалась ими в своих интересах. Её содержали — трудно назвать источником дохода ту мелочь, которую она рисовала. За это давали гроши, и те доставались ей не от белых людей, а от… Таких как она. Так говорил отец. Отец воспитал его, отец был с ним в самые трудные годы его отрочества, отец научил его своему делу, которое приносило Манфреду хорошие деньги. Отец был синим воротничком, полноценным членом общества, в которое он делал настоящий вклад реальным трудом, а не какой-то мазнёй и блестящим хламом. Отец не ушёл от него. А мать ушла. Бросила, не сказав ни слова, просто исчезла, и даже не удосужилась попрощаться с ним. Каждый раз вспоминая тот проклятый день, когда отец в очередной раз засиделся у любовницы, а он сам, испуганный мальчишка, перебирал материны бусы в полном одиночестве, не понимая, почему она не возвращается из магазина, Манфред долго гадал — он ненавидит мать или же тот факт, что она не забрала его с собой? Он ценил отца за воспитание или за то, что он стал обращать на него хоть какое-то внимание после того, как Талита исчезла из их жизни? И можно ли действительно любить человека, для которого испытанием взросления считалось дать сдачи отцу в драке, вылакать с ним на пару бутылку виски, закурить в восемнадцать, делать рискованные ставки на родео после первой же зарплаты? И каждый раз Манфред отвечал самообманом. Продолжал проклинать женщину, давшую ему жизнь, но наедине со своими мыслями знал — лучше бы она забрала его в тот день. Куда угодно, хоть побираться на улице, но с ней. Для неё он был человеком, а для отца — записью в паспорте, которую по имени стыдно называть. Манфри. Манфред. Пара букв, но ради них отец заморочился, выправив ребёнку новые документы. Выбив из него старый язык, старые привычки, старые воспоминания. Сделав из него настоящего Харрелла. Что случилось, то случилось. Фермы за окном сменились лесом и трейлерными парками у озера. Они приехали. Несколько раз обругав карту и запутанную сеть дорожек, Манфред с Ксавьером всё же выехали на территорию, которая значительно отличалась от площадок для кемпинга хотя бы крохотной вывеской «Вы находитесь в резервации Каддо». По размерам она значительно отличалась от «Каддо Нейшен», которая и была обозначена на карте Оклахомы как основная, и в целом казалась миниатюрной и почти что застывшей во времени. Медленно-медленно Ксавьер проезжал по улочкам, пока Манфред читал их названия и номера одноэтажных домиков. В садах росли деревья, колосилась кукуруза, дети играли во дворах, пробегая под сушившейся на верёвках одеждой словно под облаками. Тут не было автобусов, крупного рынка, да и той бурной жизни, что нередко кипела в больших резервациях. Милая деревушка из чьей-то доброй сказки. По крайней мере, по первому впечатлению. Наконец, адрес на карточке Курука совпал с реальностью, и она сильно отличалась от того, что представлял себе Манфред, ведь вместо жилого дома он увидел перед собой двухэтажный бар-ресторан, уже шумевший во всю, несмотря на ранний час: по телевизору транслировали нечто околоспортивное — разобрать что конкретно за толпой людей было невозможно — и со всей округи собрались желающие это посмотреть. Найдя глазами Курука, Манфред дал отмашку Ксавьеру, и тот быстренько развернулся — они и так потеряли много времени, а до Нуэво Ларедо было не меньше семи часов езды. — Манфред, дружище, ты тут какими судьбами? Курук, высокий, как фонарный столб и укутанный в тёплую цветастую накидку несмотря на жару, пробрался через толпу и вышел с Манфредом на улицу. — Да вот с тебя должок пришёл взыскать. Джинсы мои где, м? — Манфред усмехнулся, хлопнув Курука по плечу. — А если серьезно, то дельце небольшое есть. Сам как? — Да уж явно получше твоего буду, — Курук оценил взглядом манфредово плачевное состояние, — но мутит с твоих таблеток… жутко. И вот ещё, — он чуть поднял шляпу, показывая значительно поредевшие волосы, которые раньше можно было заплетать в тугие косы, а сейчас оставалось только прятать. На это Манфред лишь пожал плечами. — Немудрено, эти таблетки все так работают. Увы, приходится же чем-то жертвовать ради жизни. Главное, что работает. Вздохнув и переступив с ноги на ногу, Манфред наконец-то перешёл к делу: — Слушай, я тут Сохо ищу. У вас же есть такая? Стоило ему только упомянуть её имя, как худое и болезненное лицо Курука, обычно приветливое и добродушное несмотря на недуг, омрачилось серьезностью и недоверием. — Есть. А зачем тебе? Она сегодня вернулась от тебя не особо радостная, — Курук несколько напрягся, и стоило только одеждам обнажить десятки тёмных пятен на коже, как он тут же поправил накидку. — Зря ты с ней так. Больше всего на свете Манфреду не нравилось, когда его учили жизни, но сейчас пришлось делать исключение — ему любыми способами была нужна виновница его сегодняшних несчастий. Потому Манфред сделал небывалое одолжение — покивал и попытался объясниться: — Дружище, ты же знаешь, я скептик. Не люблю, когда ко мне приходят с сомнительными обещаниями «помочь». Да ещё и так поздно. Ворвалась в закрытое, между прочим, помещение, в нерабочие часы, на мою законную территорию. Вот я и опешил. Тот факт, что опешил он пистолетом, Мафнред не стал упоминать — Курук, скорее всего, об этом уже знал, и портить ему настроение ещё сильнее не хотелось. — Слушай, — для приличия Манфред даже снял солнцезащитные очки, — будто ты сам бы так не сделал. Да и настроение было ни к чёрту, сам знаешь почему. Сегодня понял, что неправ был. Вот приехал извиниться и заодно обсудить, что она там мне предлагала. Курук так и продолжал смотреть на него с недоверием, и неудивительно — «извиняться» и «Манфред» не очень хорошо друг с другом сочетались. Однако после долгих размышлений и неловкого молчания, он всё же согласился и кивнул в сторону парковки. — Пойдём, подвезу. К ней далековато, пешком устанем. Дойдя до старенькой машинёнки, они кое-как в неё забрались — такая была явно маловата для Курука, но он не хотел покупать новую, объясняя это тем, что перед смертью стоит инвестировать в эмоции, а не в материальное. Когда-то давно он спокойно разъезжал по широким улицам на лошади — уж такая точно даст полную свободу и пройдёт по любой местности, но чем сильнее болезнь брала своё, тем тяжелее было выезжать. А потому, скрюченный в три погибели, сейчас он медленно и спокойно ехал сначала по главной асфальтированной дороге, а затем свернул на узкую песчаную дорожку, поднимающую громадные клубы дыма от малейшего движения колёс. — Далековато у вас медики живут, — Манфред всё ещё пытался шутить, ибо серьезное лицо обычно добродушного Курука его крайне напрягало. Посмотрев сначала на Манфреда, потом на дорогу, Курук вздохнул так, словно Манфред только что признался, что азбуку в жизни не видел. — Она знахарь, а не медик. — А есть разница? Громко и раскатисто рассмеявшись, Курук постарался ответить как можно менее снисходительно: — Конечно есть. Ты что, думаешь, что у нас тут больниц нет? Есть конечно. Врачи… врачи это врачи. Ездили в Даллас, Остин, Хьюстон, диплом получили. К ним идёшь когда живот прихватило, жар, зубы подлечить, вывих вправить, в конце-концов ребёнка родить. Это одно. А знахарь… знахарь лечит душу, потом только тело, да так, как это делали наши предки. Знахарем может стать не каждый, только те, кому являются видения. Если честно, — он вздохнул, — об этом нельзя рассказывать белым. И вообще кому-то не из племени. Только Сохо может, она на это полное право имеет. А так, в двух словах… это трудно объяснить. Но оно работает, правда. — Что-то я не вижу, чтобы тебе помогло. Прости, — тут же добавил он, осознавая свою грубость. Но Курук лишь махнул рукой, сворачивая на ещё более заросшую тропинку: — Не страшно. Я ж всё понимаю. Но скажу тебе честно, работает всё, что она делает. Да, пятна как были, так и остались, кровят порой, да и слабый я, но… нет той боли. Может от таблеток, может я сам надумал себе, но я так и верю, что это всё Сохо. Честная потому что, никому не отказывает. Я ж знаю, с ней рос. У меня родителей убили, когда наших расселяли, а у неё мать в болезни умерла. Потому мы с младенчества как брат и сестра были. Манфред всё кивал и кивал — говорить особо было нечего, и он боялся, что если откроет рот, то непременно ляпнет что-нибудь либо непристойное, либо как минимум обидное — на это у него был талант. Но неловкость поездки быстро закончилась, когда Курук припарковался у крохотного домика с полуплоской крышей, словно за крепостью скрывшегося в высокой траве. Позади этой миниатюры шелестели деревья, кусты и травы — судя по всему, именно там Сохо держала свой небольшой сад, с которого открывался вид на такое близкое озеро, на берегу которого стояла ещё одна постройка, на этот раз из соломы и кожи, будто сошедшая с архивных фотографий прошлого века. Проходя за Куруком к входной двери, Манфред только сейчас начал осознавать, о чём тот пытался ему рассказать — нежное и воздушное, это место словно дышало вместе с ним, такое невесомое и нежное, гладкие волны сплошного блаженства, которые заставляли поверить не только в знахарей, но и самую настоящую магию. Однако вскоре из этих грёз пришлось вынырнуть — Курук уверенно постучал в дверь и Сохо довольно скоро им открыла, поспешно приглашая пройти внутрь. Он сам не знал как и почему, но внутри этот дом казался намного больше, чем снаружи. Весь в полках и шкафах, он хранил в себе десятки, если не сотни различных баночек, заполненных всевозможными травами, каждая с аккуратной подписью. На столах были разложены книги, многие из них с рукописными схемами и аккуратными рисунками, судя по лежащим рядом карандашам, нарисованные самой Сохо. Ступки с пестиками, связанные сухие букеты под потолком, вазы, кувшины, орлиные перья и роскошные ковры… да даже за целую минуту нельзя было рассмотреть убранство такого крохотного, казалось бы, домика. Тот факт, что он попросту глазеет с широко открытым ртом Манфред понял только тогда, когда Сохо дёрнула его за рукав. Мгновенно ожив, он вновь нахмурился, поправил шляпу и заявил: — Здравствуй, Сохо. У меня… разговор есть. По поводу вчерашнего. Один на один, — он аккуратно посмотрел на Курука, словно делая тому намёк, но он так и продолжал стоять, невозмутимо и почти угрожающе. В своих попытках добраться сюда и отчитать Сохо за свои неудачи, Манфред вовсе позабыл, как это выглядело со стороны — пришёл в бар на взводе, упросил отвезти в дом к, судя по всему, одинокой беременной женщине, живущей далеко от всей остальной цивилизации, а теперь ещё и требовал оставить их наедине. Осознав это, он попытался извиниться, но Сохо кивнула, отвечая Куруку на хасинай . Тот что-то возмущенно бросил в ответ, но позже согласился и развернулся, всё ещё недоверчиво глядя на Манфреда. Пытаясь хоть как-то исправить ситуацию, он окликнул Курука: — Дружище, я ненадолго. Подождёшь в машине? А потом, может, подвезёшь до клуба? С меня месяц без платы, — он положил руку на сердце, — в благодарность. Чуток обдумав столь заманчивое предложение, Курук всё же согласился и нехотя вышел на улицу, тихо прикрыв за собой дверь. Сохо же, как будто бы и не замечая Манфреда, прошла обратно к своему столу и продолжила раскладывать сухие листья в аккуратные стеклянные ёмкости. — Садись, — тихо и спокойно промолвила она, слегка оглядываясь на Манфреда и вновь продолжая свою работу. — Зачем ты пришёл? Не смог из-за меня досмотреть вчерашнюю «Полицию Майами»? Манфред в ответ на это лишь закатил глаза. Садиться он не стал, вместо этого прихрамывая прямо к Сохо и громко выражая накопившееся в нём недовольство: — Вот только давай тут без этого. Ты сегодня что устроила, а? Сохо лишь покачала головой: — Ничего, — ответила она с сильным акцентом, действующим Манфреду на нервы. — Я предложила помощь, ты отказался, я вернулась домой. Всё. Такой ответ его явно не устраивал, и Манфред возмущенно усмехнулся: — Всё, значит? Так я тебе и поверил. Слушай, — он отобрал у неё пестик и положил его на стол, заставив Сохо смотреть ему прямо в глаза, — ты мне зубы не заговаривай. Я сегодня уже как час должен в Мексике быть, и не за энчиладами, а за препаратами, между прочим, и для твоего братца названного в том числе. Но с утра то в инфекционном очередь на три часа, то комнаты из ниоткуда возникают с моими, мать вашу, кровавыми бумажками о рождении, то машина моя ломается, а все автобусы внезапно не ходят, то цыганская трепня на зеркалах появляется. По-хорошему прошу, прекращай. Я вчера вспылил, извини за это. Но шаманством своим… Сохо ухватила пестик обратно и приставила его к манфредовой груди, словно пистолет. Не желая переливать из пустого в порожнее, она постаралась объяснить на языке, более доступном незваному гостю: — Ничего. Я. Не делала. И ещё раз знахарство назовёшь шаманством, будешь мне из-под земли угрожать. В мире духов. А теперь либо говори зачем действительно пришёл, либо ступай. На любую угрозу Манфред предпочитал тянуться за оружием, но сейчас делать это ему не позволила совесть. Но сколько же времени и сил — и своих, и чужих — он потратил ради такого короткого ответа! В нём вскипало и разочарование, и отчаяние, и вот уж их осталось только обратить в очередную брань, как вдруг мир вокруг стал тёмным и расплывчатым. Манфред открыл было рот, как его вдруг чертовски сильно затошнило. А дальше… пелена перед глазами, шум в ушах, небытие и… свет. Свет, возвращающиеся очертания комнаты и резкий аромат жжённых пряных трав, которые Сохо держала перед его лицом. — Вот так, подыши ещё. Слышишь меня? Манфред кивнул, закашлявшись, но Сохо помогла ему держать голову и не упасть в обморок. Хорошенько отдышавшись, он поморщился, отмахиваясь от пучка трав. — Прости, — наконец выдавил из себя он. — Неловко как-то вышло. Я… я пойду наверное. Но Сохо тут же воспротивилась, всучив ему всё ещё дымящие травы и уговорив его подышать ими ещё минут десять. Сама же она, отставив подальше свой сухой букет, уселась напротив, найдя себе очередное занятие, на этот раз не чуждое и обывателю: стала заваривать им чай. — Мне… мне нельзя, — тут же прохрипел Манфред, вдыхая ароматный дым и чувствуя, как его горько-сладкий вкус оседает в носоглотке и расходится дальше, медленно и на удивление приятно. Ответ его Сохо довольно быстро поняла и убрала одну кружку, другую же оставила себе. Наблюдая за тем, как раскрываются сушёные листики в кипятке, она скромно и тихо продолжила разговор: — Прости и ты меня за сегодня, если чем расстроила. Но вот в чём дело… То делала не я, я не могу менять мир вокруг. Только слышать. Если то и делал, то только мой отец. Он может. Он очень многое может, с ним говорили большие души. — Отец? — Манфред удивился, делая очередной глубокий вдох и оглядываясь по сторонам. — Тогда… можно его попросить больше этим не заниматься? Проучили за острый язык своими шама… штуками своими, в общем, и славно, но не до такой же степени! Меня теперь все умалишённым считают! И я сам в том числе. Ухмылка в ответ явно таила за собой множество недосказанных саркастичных слов, но им не не суждено было стать озвученными — у Сохо на то хватало воспитания и ума. — Хорошо, — она налила себе чай и чуть пригубила его, — я скажу ему сегодня ночью. Чем больше они разговаривали, тем сильнее удивлялся Манфред. В конечном счёте любопытство взяло своё, и он спросил: — А где он сейчас? В том шалаше у озера или на охоте? — Он умер. Несмотря на то, что из них двоих именно Сохо пила чай, поперхнулся именно Манфред. Нет, он точно сошёл с ума. Либо же он умирает, и всё происходящее вокруг — один сплошной наркотический приход от слишком большой дозы морфина. Он посильнее вдохнул дым трав в своей руке и, судя по тому, как тот обжёг глотку, понял, что мир вокруг вполне себе реален. Странно. — Ты всё ещё не веришь в духов? — самодовольно спросила Сохо, отпивая из своей миниатюрной кружки. Манфред медлил — отрицательный ответ казался безумием упрямца, а положительный — абсурдным бредом. Сохо, прекрасно это понимая, протянула к нему руку и забрала догоравший букетик, потушив его о своё чайное блюдце. — Манфред, ты ведь не только за тем пришёл, чтобы на меня кричать за неудачный день. У тебя после вчера есть вопрос. Я это чувствую. Я пришла помогать, не только потому что ты дал длинную жизнь Куруку, но и потому, что я слышала души и мне были видения. Не воспользоваться такой помощью — глупость. А ты же не глуп. Эти слова его немного воодушевили, и Манфред даже выпрямился, всё ещё покачивая головой и не веря в то, что он готовится спросить. Смущенный всем происходящим, он задал свой вопрос вполголоса: — Допустим… ты правда говорила с моей матерью? Как её зовут? Ответ у Сохо был лишь один — всё те же слова про души, видения, про то, как опасно и вредно ей называть умерших их именами. — Сохо, — почти взмолился Манфред, — ты скажи правду, я ругаться не собираюсь. Ты…ты её когда-то видела? Вживую? Это… просто это всё похоже на затянувшийся отвратительный розыгрыш. Пожалуйста, — он еле выцедил из себя это слово, — не издевайся надо мной. Просто скажи, откуда ты знаешь про Подсолнухи? Ты видела её? Талиту? Старуху-цыганку на каком-нибудь рынке или ещё что? Она тебе про меня наговорила? Попросила меня найти? Ну что… что? Ведь всему же должно быть здравое логическое объяснение! Смиренно склонив голову и глядя в пол, Сохо долго выслушивала мольбы Манфреда, после чего рука её легла на живот, а глаза устремили свой взор вдаль, вроде как и на Манфреда, а вроде как и сквозь него: — Я клянусь своим дитём, что я не знала её живой. Повторяю, мне были видения. Она говорит. И вчера она говорила что было на той картине, тогда, в прошлом. И сейчас говорит. Здесь. От этих слов по спине Манфреда пробежал холодок, и он пожалел о том, что не оделся потеплее. Испуганно сглотнув, он сжал подрагивающую ладонь в кулак и посмотрел сначала за плечо, потом на Сохо. — Ладно… и… о чём? — Это другой язык… — начала Сохо, но Манфред быстро её перебил. — Ты скажи, я пойму. Сохо кивнула, отставив от себя кружку и закрывая глаза. Чуть позже и с лёгкой неуверенностью она прошептала: — Me sem sagda kate . Дальше я не слышу. Стерев с лица проступивший пот, Манфред долго не знал, что и отвечать. Всё это продолжало казаться ему шуткой, но уж слишком реальной становилась она в последние часы. Хотя… В конце концов, если Манфред принимал запрещённые лекарства, веря, что те помогут, то почему же нельзя допустить, хоть чуть-чуть, перед самой своей смертью, что есть жизнь и за ней. Есть души, а есть те, кто с ними говорит. Маленькая детская сказочка на закате дней, не ради правды, а ради успокоения. А потому, глубоко вдохнув и выдохнув, он начал, словно на первой своей исповеди: — Моя мать ушла из дома, когда мне было около десяти. Просто так, не попрощавшись. Сказала, что уходит в магазин, взяла сумку и заперла дверь. Больше я её не видел, а в семье никто её не искал. Та картина… с подсолнухами… о ней знали только я и мать. Мы рисовали её вместе и она была только для меня, как подарок. Не на стену в доме, не на рынок, а у моей кровати. А потом… Потом всё сгорело в пожаре, вместе с этой картиной. У меня от матери почти ничего, кроме памяти-то и не осталось. Поэтому… если ты её слышишь, — он с некоторой неприязнью проговорил это, — то спроси её, что случилось. Почему она ушла, зачем она меня бросила и как умерла. Вот так ты и поможешь. В воздухе повисло молчание, и оно ещё долго сгущалось над Манфредом тяжёлой дымкой, пока, наконец, не было развеяно Сохо: — Я не слышу всё. Если бы слышала, мир бы был вечным шумом из голосов. Я просила отца дать видение, чтобы отблагодарить тебя, и он дал мне голос женщины. Она много говорит, но не всё слышно. Одно знаю: когда ты повторяешь из раза в раз, что она ушла, причиняешь большую боль. Я её чувствую за неё. Такого не было. Если хочешь… — она замедлила темп своей речи, обдумывая, точно ли стоит продолжать, — я могу с ней поговорить ближе и услышать всё. Но мне для этого много нужно. Надежда в глазах Манфреда сменилась разочарованием: ну конечно, он, дурачок, открылся, а эта девчонка просто делает хорошие деньги, как и все подобные ей провидицы, шаманки, медиумы и прочие любители пользоваться чужой доверчивостью. С горечью в тоне, он собирался спросить, сколько ему придётся заплатить, но Сохо не дала задать этот вопрос: — Мне не нужны деньги, Манфред. Ты уверяешь меня, что от матери осталась только память, но тогда её душа бы не была с тобой. Не говорила бы за тобой. Есть её вещи. Мне нужно время с этими вещами. Не день, и не ночь. Лунный цикл. Тогда я отвечу на твой вопрос. Хорошенько поразмыслив и окинув взглядом травы, перья, книги и ковры, Манфред решил, что уж если врачебная комиссия не дала ему особых шансов на радость и процветание в ближайший месяц, то жить можно как угодно и верить во что угодно, хоть в лесных духов. Еле-еле привстав и потянувшись, он ответил: — У меня есть небольшой дом, на окраине Далласа, где-то минут сорок от мотеля. Я там давно не живу, но… после пожара отец его сколотил, и мы перевезли все оставшиеся вещи туда. По сути своей, склад. Может что-то от матери и сохранилось. Я могу туда приехать, разобраться и привести тебя туда. Подойдёт? — Подойдёт, — уверенно ответила Сохо, даже не раздумывая. И они пожали руки. Словно это была очередная сделка с поставщиком, а не полнейшее сумасшествие, которому Манфред позволил себя одурманить. Вежливо (по крайней мере настолько, насколько ему позволяла собственная развязность), Манфред попрощался с Сохо, уже у самого выхода надел авиаторы и, улыбнувшись, спросил: — Может, мне всё же как-то заплатить? Ответ не заставил себя ждать: — Будешь ехать в Даллас, отучи Курука играть в карты по пятницам. ᅠ ᅠ ᅠ ᅠ ᅠ ᅠ ᅠ ᅠ