Звонок

      Хоппер вошёл в участок под утро. Флуоресцентные лампы жгли глаза, воздух был тяжёлый от кофе и усталости. Он снял шляпу, кинул её на стол, потом опустился в кресло и выдохнул так, будто впервые за ночь позволил себе просто дышать. — Ничего? — спросила Фло, не поднимая головы от бумаг. — Ничего, — коротко ответил он.       Он потер лицо ладонями, чувствуя, как пульс стучит в висках. Голова болела, как будто всё это время кто-то в ней копался. Фло отложила папку и тихо сказала: — К тебе заходила Джойс Байерс. Почти под утро. Просила передать, чтобы ты приехал к ней, как только сможешь. Говорит… что-то с телефоном. Хоппер приподнял бровь. — С телефоном? Хоппер взял шляпу и уже на ходу сказал: — Если что — я у Байерсов.       Он остановил машину, вышел и сразу почувствовал то странное чувство, будто воздух вокруг натянут, как перед грозой. Джойс открыла дверь почти сразу. Выглядела измотанной: глаза покрасневшие, волосы растрёпаны, в руке кружка с недопитым кофе. — Спасибо, что приехал, — быстро сказала она и сразу повела его в гостиную. — Я знаю, ты думаешь, что я сошла с ума, но я его слышала. Он звонил мне! — Подожди, — тихо сказал Хоппер, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто звонил? — Уилл! — выкрикнула она. — Мой сын! Я слышала его голос, Джим!       Она провела его к телефону, висевшему на стене. Аппарат был оплавлен, пластик покрылся трещинами, а вокруг следы копоти. Пахло гарью. — Это короткое замыкание, — сказал он. — Может, перепад напряжения, старая проводка. Такое случается. — Не смей, — прошептала она, шагнув ближе. — Не смей говорить, что я это придумала. Я слышала его голос. Чисто, ясно. — Джойс, — произнёс он тихо, — я не говорю, что ты врёшь. Просто… иногда, когда мы теряем… — Потеряли?! — перебила она. — Я ничего не теряла! Он жив, ты понимаешь? Он жив! Она подошла к телефону, ткнула в него дрожащим пальцем. — Это всё… это было по-настоящему. А потом… будто молния ударила. Свет погас. И всё. Хоппер стоял молча. Он видел, что она на грани. Но как бы ни хотел поверить разум сопротивлялся. — Джойс, — наконец сказал он, — я понимаю, ты испугалась, но… — Нет, ты не понимаешь! — сорвалась она. — Ты не можешь понять! Ты бы узнал голос своей дочери, если бы она позвала тебя? Узнал бы…       Эти слова ударили в самое больное место. Он даже не сразу смог ответить. Хоппер на мгновение отвернулся, чтобы сдержать подступающий ком. Джойс поняла, что сказала лишнее и виновато прикусила губу. Молчание повисло между ними. Невыносимое.       Джойс стояла напротив Хоппера — растрёпанная, усталая, с глазами, полными боли и упрямства. Хоппер хотел что-то сказать, но не нашёл слов. И вдруг из коридора послышались быстрые шаги. — Мам! — голос Джонатана разорвал тишину. — Всё в порядке, — выдохнула Джойс, но голос звучал сдавленно. — Просто… телефон. Он звонил, Джонатан. Уилл звонил! — Мам… — парень покачал головой, подошёл ближе. — Мы уже это обсуждали. Там никого не было. Я был рядом. Ты… просто… наверное, тебе послышалось.       Он говорил осторожно, как будто боялся разбить что-то хрупкое. Положил руку ей на плечо, и Джойс на мгновение будто обмякла. Хоппер стоял в стороне, наблюдая за ними. Он видел, как Джонатан сдерживает себя, как старается быть взрослым и как всё равно выдаёт в себе подростка, перепуганного до костей. Джонатан вздохнул и сжал её плечо крепче. — Мам, тебе просто нужно поспать. Я приготовлю чай. Всё будет хорошо.       Хоппер наблюдал, как он отходит к кухне, как ловко, почти машинально, ставит чайник, достаёт чашку, будто привык заботиться о ней. В этом движении было слишком много взрослости для парня его лет. Слишком много ответственности. Джим отвернулся, потер виски, голова снова налилась тупой болью. — Ты… — начал Джим, — ты звонила Лонни? Может, парень у него? Джойс резко обернулась, глаза метнулись к нему, как у человека, которого только что ударили чем-то больным и старым. — Это бесполезно. Ему плевать, — устало выдохнула она. Хоппер помолчал, вздохнул. — Думаю, пора его навестить, — он надел шляпу и пошёл к выходу.       Он вышел на улицу и быстро пошёл к машине, глотая воздух, чтобы хоть немного прийти в себя. Он вытащил из кармана пузырёк, высыпал на ладонь пару таблеток, проглотил их всухую и закурил. Дым заполнил лёгкие, как спасение, как короткое забвение. Сзади послышались быстрые шаги. — Эй, Хоппер! — раздался голос Джонатана. — Пусти меня. — Что, прости? — найдя в себе силы, сдержанно произнес Хоп. — К Лонни. Если Уилл у него… он может испугаться. Увидит полицейского и спрячется. А меня он послушает.       Хоппер затянулся, прищурился сквозь дым. Пару секунд просто молчал, глядя на парня. — Нет, — наконец сказал Джим. — Почему? — Джонатан сжал кулаки. — Я могу помочь!       Хоппер шагнул ближе, положил ему ладони на плечи крепко, по-мужски, не давая вырваться. — Потому что сейчас ей, — он кивнул в сторону окна, где за стеклом маячила Джойс, — нужен ты.       Он говорил спокойно, глядя прямо в глаза, и в голосе звучала уверенность, которой Джонатану так не хватало. — Будь с матерью.       Парень замер, не зная, почему не может отвернуться. Он впервые почувствовал — не страх, не неловкость, а какую-то необъяснимую близость. Джонатан колебался. Хотел возразить, но взгляд Хоппера остановил его. В нём было что-то непоколебимое. Но и что-то другое — некое тепло, почти отцовское. — Хорошо, — тихо сказал Джонатан. Хоппер чуть кивнул, сжал плечи сильнее, но без злости. — Вот и правильно. Уилл найдётся. Обещаю.       Он отпустил парня, сел в машину и быстро уехал. Джонатан стоял на месте, глядя ему вслед. Что-то внутри щемило. Он не понимал, откуда это чувство — смесь тревоги и странного доверия.       Какое-то время Джонатан был с матерью, но сидеть и ждать непонятно чего он не мог.       Через час он уже сидел за рулём старого автомобиля, который всегда чинил по вечерам, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей. Двигатель урчал глухо, радио молчало. Он ехал быстро, будто сама дорога подталкивала его к решению, которое он уже принял.       Дом Лонни стоял у самой трассы, облупленный фасад, старая лодка у гаража, пластиковый фламинго на газоне. Из окна доносилась музыка, что-то старое, блюзовое, вразрез с общим безвкусием. Джонатан остановил машину, выдохнул и вышел. Дверь открыл Лонни. Тот всё такой же: рубашка расстёгнута на груди, бутылка пива в руке, взгляд скользкий, самодовольный. И ещё молодая девушка на диване за его спиной, босиком, с сигаретой между пальцев. — Джонатан? — Лонни удивлённо прищурился. — Вот уж кого не ждал. — Где Уилл? — сразу спросил парень. — Он звонил маме. Может, приехал к тебе? Лонни рассмеялся. — Уилл? Нет, сынок, здесь его нет. — Он сделал глоток пива и облокотился на дверной косяк. — И маме твоей стоило бы уже перестать всё выдумывать. — Она ничего не выдумывает, — сквозь зубы бросил Джонатан. — Ты хоть раз за последние месяцы звонил ему? Звонил нам вообще? — Слушай, — протянул Лонни, — ты пришёл читать мне нотации?       Слова текли вяло, с ленивой издёвкой. Парень почувствовал, как в груди закипает злость. — Ты даже не представляешь, что она сейчас переживает, — жестко сказал он. — Осторожнее, — Лонни опустил бутылку. — Не забывай, с кем разговариваешь. — С человеком, которому на собственных детей наплевать, — выпалил Джонатан.       Воздух стал тяжелым. Лонни сделал шаг вперёд, глядя на него прищуренно. В уголках рта мелькнула ухмылка — злая, почти безумная. — Ты, парень, вырос, а уважение так и не появилось, да? Он качнул головой, будто прикидывая, ударить или рассмеяться. — Знаешь, я иногда думаю… — голос стал тише, вязкий, с ядом. — Может, Уилл вообще не мой сын. Джонатан замер. — Что? — Ну, твоя мать всегда любила… как бы это сказать… общение, — усмехнулся Лонни. — Может, Уилл и правда пошёл в кого-то другого. Не думаю, что от меня мог бы родиться такой… — он остановился, подбирая слова, чтобы не сказать «педик». — размазня. Или, может, у тебя другие гены. Вон ты какой светленький. Кто знает? Он сказал это с таким самодовольным равнодушием, будто бросил грязь просто ради удовольствия. Джонатан почувствовал, как всё внутри сжимается. Он хотел крикнуть, ударить, но не смог. Только выдохнул: — Ты — ничтожество. Дверь за ним хлопнула, в доме снова заиграла музыка, и Лонни крикнул ему вдогонку: — Не смей поднимать на меня голос, пацан! Я всё ещё твой отец!       Джонатан шёл к машине, чувствуя, как горит лицо. Его трясло от злости, унижения, от чего-то ещё. Но где-то под всей этой яростью копошилось странное чувство, будто в словах Лонни, мерзких и отвратительных, всё же скрывалось что-то, что он не хотел понимать. Он завёл мотор, вдавил педаль и уехал, не оглядываясь.       Джойс сидела за столом, сгорбившись над чашкой. Пар поднимался тонкой струйкой, запах кофе смешивался с запахом сигарет и старых обоев. Она не спала почти двое суток, но, видимо, организм всё-таки сдался, пару часов сна и теперь тяжёлая усталость вместо паники.       Входная дверь тихо скрипнула. Джонатан вошёл в дом. Не глядя на мать, снял куртку, повесил на крючок в прихожей и прошёл на кухню. Вид у него был мрачный, как у человека, который побывал в месте, куда возвращаться не стоит. Он достал свою кружку, налил кофе из кофейника. Сел за стол рядом с Джойс и молча сделал глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но он даже не поморщился. Мать подняла глаза. — Где ты был? Джонатан помолчал, потом глухо ответил: — У отца. Джойс поставила чашку, сжала пальцы в замок. — У Лонни? — спросила она, будто не веря, что он мог туда поехать. Он кивнул. — Хотел убедиться, вдруг Уилл у него. — И? — Его там нет, — сказал Джонатан, отводя взгляд. — Там есть только он и… его новая пассия. Молодая. Пьёт с ним пиво, курит. Всё как всегда. Джойс чуть вздрогнула, но промолчала. Джонатан сделал ещё глоток кофе и добавил: — Мы поговорили. Точнее, поссорились. Он сказал много гадостей. И я тоже. Он засмеялся коротко, безрадостно. — Я думал, что уже не могу злиться на него сильнее. Оказывается, могу. Джойс смотрела на сына, и в её взгляде смешались боль и гордость. — Ты не должен был туда ехать один, — тихо сказала она. — Но я понимаю, почему ты это сделал. Он пожал плечами. — Просто хотел убедиться. Хотел помочь. Хотя обещал Хопперу, что буду с тобой…       Слова о Хоппере заставили Джойс сжать губы. Она потянулась через стол и коснулась его руки. Глаза парня устремились в кружку, в мутную коричневую жидкость. Слова Лонни снова всплывали в голове, про «гулящую мать», про «другого папашу». Он не хотел верить, что за этим стоит что-то большее, чем очередная подлая провокация. Он украдкой посмотрел на мать. Та сидела, опустив голову, волосы падали на лицо, и на миг он увидел, как сильно она изменилась за эти дни и, может быть, за всю жизнь. — Мам, — тихо сказал он. — Мы найдём Уилла. Она посмотрела на него — устало, но с той самой искрой, что никогда не гасла. — Я знаю, — ответила она. Джонатан хотел улыбнуться, но не смог. Он просто кивнул и сделал ещё глоток кофе.       На кухне стояла тишина. Только тикали часы. Джойс сидела, обхватив ладонями кружку с остывшим кофе. Рядом сидел Джонатан. Он пил кофе, задумчиво, почти механически. Сейчас он был уже почти взрослым — растерянный, задумчивый, вечно нахмуренный. Волосы всё время падали на глаза, но он не спешил их убирать. Ей вдруг вспомнилось, каким он был когда-то крошечным, с мягким голосом, с тем самым любопытством в глазах, которое потом сменилось настороженностью. Мальчик, который просыпался раньше неё, чтобы помочь накрыть на стол, который никогда не капризничал, если ужин был просто яичницей. Он умел чувствовать острее, чем кто бы то ни было. Когда она злилась на работу, когда уставала, когда пыталась не плакать, он подходил, молча клал ладошку ей на колено. Не спрашивал, не требовал. Просто был рядом. — Мам, ты чего? — вдруг спросил он, заметив, что она на него уставилась. Джойс улыбнулась устало, но тепло. — Ничего, — сказала она. — Просто смотрю, как ты вырос.       Джонатан смущенно улыбнулся и погладил её по плечу. А она продолжала смотреть на него, на руки, на линии лица, на то, как он, сам того не зная, повторяет чьи-то давно забытые движения. И где-то в глубине, в самом тихом уголке сердца, Джойс чувствовала, как бы далеко ни ушло прошлое, оно всё ещё с ней.