Спасение

      Когда всё вскрылось, когда Хоппер собственными глазами увидел поддельное тело, латексную кожу, синтепон вместо человеческих органов, в нём что-то хрустнуло. Как будто рухнула не просто версия событий, а весь его внутренний порядок. Он чувствовал себя дураком. Дураком, который не поверил женщине, единственной из всех, кто знал правду сердцем.       С того дня Джим уже не находил покоя. Сутки сменяли друг друга. Зацепки соединялись в единое целое. Лаборатория. Бреннер. Эксперименты над людьми. Потусторонний мир. Но, как оказалось, всё это время он шёл не по следам мальчика, а по следам кого-то ещё. Эти следы привели его к детям — троим напуганным подросткам, прятавшимся на задворках Хоукинса. И к ней — к девочке. Девочке с бритой головой и глазами, в которых не было детства. Девочке, что могла делать вещи, которые невозможно объяснить. Они называли её Оди. И Хоппер впервые за долгое время увидел в детских глазах не страх, а то же, что видел когда-то в зеркале — боль, вина, одиночество.       Люди из лаборатории уже шли по их следу. И тогда Хоппер появился, как буря. Без предупреждения. Гулкие удары, мгновенные движения. Он бил хладнокровно, чётко, с отточенным инстинктом, будто вернулся в ту самую горячую точку, где выживание стоило дороже раздумий. А потом — тишина. Только детское дыхание и стук сердца. — Пошли, — сказал он, заглянув в автобус. — Сейчас же!       В машине стояла гнетущая тишина. Оди сидела сзади, прижавшись к стеклу. Они ехали к Джойс. Она, конечно, не понимала, что происходит, но когда увидела этих детей и услышала, как Оди шепчет: — Я знаю, где Уилл… — Что? — Джойс шагнула ближе. — Где он? — Я могу увидеть. Но мне нужна… вода. Солёная вода. Очень много воды.       Так они оказались в школе. Ночь окутала здание, свет фонарей ложился длинными тенями на асфальт. В спортзале — пустота и гул. Джонатан и Хоппер тащили тяжёлые мешки с дорожной солью, подтаскивая их к детскому бассейну, который когда-то стоял у Байерсов во дворе. Теперь он стал порталом в неведомое.       Вскоре Хоппер заметил, что Джонатан вскрывает мешки ножом. И тут Джим застыл. Он узнал его. Складной нож был старый, с деревянной рукояткой, отполированной временем, и в ней — вставка из натурального фиолетового камня. Он оставил его ей. В тот самый день, в 1966-м, в закусочной, когда она сказала, что между ними ничего быть не может. — Где ты его взял? — спросил Хоппер тихо, чтобы не дрогнуть голосом. Джонатан даже не понял, почему тот так напрягся. — Мама подарила. Мне тогда лет десять было, — ответил он, не глядя. Нож был в отличном состоянии, видно, что он берег и следил за ним.       Воспоминания резанули Хоппера сильнее любого удара. Он молча кивнул, потянул ещё один мешок, но рука дрожала.       Когда бассейн был готов, Оди сняла обувь, встала босыми ногами в воду, легла в бассейн и натянула подготовленные для неё очки. Хоппер сидел недалеко от Джойс, и, глядя, как девочка уходит куда-то за грань реальности, впервые подумал, возможно, всё это действительно больше, чем просто поиски мальчика.       Как только слова Оди прозвучали — «Он жив… он там…» — в воздухе повисла дрожь. Будто само помещение содрогнулось от силы этих слов. Хоппер застыл лишь на секунду. Этой секунды хватило, чтобы в нём вспыхнуло всё, что копилось за дни и ночи отчаянных поисков. Он резко вдохнул, словно под водой, и, не говоря ни слова, направился к выходу. Его шаги отдавались по пустому школьному коридору глухим эхом. Джойс вскрикнула: — Хоппер! Но он не обернулся. Он уже знал, куда идти. Вся эта история вела их туда, в сердце тьмы, в подвал лаборатории, где начиналось всё зло. Хоппер шел к машине широким, тяжёлым шагом. Пальцы дрожали — не от страха, а от адреналина. Он лихорадочно рылся в карманах в поисках ключей, когда услышал позади быстрые шаги. — Джим! — голос Джойс разрезал воздух, как лезвие. Она догнала его и вцепилась в рукав. — Ты куда?! — В лабораторию, — сказал он, не глядя на неё. — Я спущусь вниз и найду его. — Мы, — поправила она. Он повернулся, нахмурился. — Нет. Ты останешься с детьми. Там опасно. — Я не спрашивала, — отрезала она. — Это мой сын. Хоппер выпрямился, навис над ней, с той самой твёрдостью, что всегда ставила точку в любом споре. Но не в этом. Он хотел возразить, но понял — бессмысленно. Если он пойдёт один, она всё равно пойдёт следом. А значит, лучше, чтобы она шла рядом. Хоппер тихо выдохнул, сжал губы. — Ладно. Но слушай меня. Ни шагу без моего сигнала, ясно? Джойс коротко кивнула. Он открыл дверь машины, и они сели внутрь. Мотор взревел. Фары прорезали ночь. Они ехали молча, каждый в своём аду. Хоппер сжимал руль так, что побелели костяшки, а в голове крутилось одно: «Если я ошибусь хоть раз, мы оба не вернемся.» Но когда он взглянул на Джойс — усталую, измученную, но непоколебимую, впервые за долгое время ему стало легче. Потому что если и был кто-то, кто мог пройти через тьму вместе с ним, — это была она.       И когда впереди показались бетонные корпуса лаборатории, застывшие в мраке, словно зверь, дожидающийся добычи, Хоппер тихо сказал: — Ну что, Джойс. Добро пожаловать в ад. Она посмотрела на него, губы дрогнули. — Главное — выйти из него с Уиллом. Он кивнул, включил фары на минимальный свет и свернул к знакомым воротам. Ночь впереди была длинной. Но впервые за всё это время — не безнадёжной.       Джойс шагала рядом, не отставая, хотя внутри всё клокотало. Она не отводила взгляда от массивного бетонного здания. — Как ты собираешься попасть туда и остаться незамеченным? — спросила она, глядя на него с тревогой. Хоппер бросил взгляд через плечо, не замедляя шага. — Просто доверься мне, — ответил коротко.       Через мгновение по территории прокатился звук сирены. Резкий, режущий уши, он расколол утреннюю тишину. Из темноты выскочили охранники в чёрных костюмах, в руках автоматы. Прожекторы полоснули светом по лицам. — Стоять! Руки вверх! Хоппер спокойно поднял руки. Джойс, ошеломлённая, последовала за ним, не веря, что всё это происходит на самом деле. — Серьёзно? — прошептала она. — Это и есть твой «план»? Хоппер, не глядя на неё, произнёс: — Так и было задумано.       Через час допросов, угроз и уговоров они стояли у врат — огромных, чёрных, переливающихся влажным блеском, будто дышащих. Тяжёлый запах плесени и железа ударил в нос, воздух гудел низким, почти живым звуком. Позади, в коридоре лаборатории, стояли люди в белых костюмах, наблюдая за ними через толстое стекло. Хоппер и Джойс в своих герметичных скафандрах, с фонарями и автоматом, стояли молча, глядя на пульсирующую слизь, разделяющую два мира. Хоппер медленно обернулся к Джойс. Под прозрачным забралом он видел её глаза — испуганные, но упрямые, как всегда. Он знал, что любой другой на её месте сломался бы уже давно. Но не она. — Знаешь, — хрипло сказал он, — ты всегда поражала меня своей смелостью. Спускаться в самый ад, не зная вернешься ли оттуда. Джойс выдохнула. — Слушай, — произнёс он хрипло, — я не святой, Джойс. Многое сделал не так. Потерял всё, что имел. Но если сегодня я могу хоть что-то исправить — я это сделаю. Хоть ценой своей жизни. Она чуть дрогнула, и на её губах появилась тень улыбки. — Не вздумай умирать там, Хоппер. Не хочу потом вытаскивать из ада двоих. Он коротко усмехнулся, и в этой усмешке было всё — страх, нежность, усталость. Он шагнул ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись через стекло шлемов. — Тогда держись рядом, — прошептал он. Она кивнула, не в силах произнести ни слова. Хоппер глубоко вдохнул, сделал шаг вперёд и протянул руку к живой поверхности портала. Ткань изнанки дрогнула, раступаясь под его ладонью. Слизь зашипела, будто не хотела отпускать их из этого мира. Он обернулся на Джойс. Она стояла прямо за ним, глаза блестели. — Готова? — спросил он. Она коротко кивнула. И не отпуская её руки, Хоппер шагнул в темноту.       Мир по ту сторону встретил их вязкой тьмой. Воздух был густым, словно состоял из пепла и гари. Хоукинс — тот же, и не тот. Дома, деревья, улицы — всё было покрыто чёрным налётом, из земли тянулись корни, как жилы. Снегопад из спор медленно оседал на землю. Джойс огляделась, школа, дороги, всё ещё стояли на месте, но цвета исчезли. Осталась лишь бледная, мёртвая версия их города. Они двигались медленно, фонари выхватывали из темноты искажённые силуэты, полузнакомые места, словно снятые в кошмаре. Вдалеке послышался низкий гул, похожий на дыхание огромного зверя. Джойс сжала фонарь крепче, а Хоппер поднял оружие. — Уилл! — неожиданно закричала Джойс, бросаясь вперёд. Хоппер подхватил мальчика. Лицо серое, кожа ледяная. Он уложил его на землю, сорвал перчатки, снял шлем. — Давай, малыш… — прошептал он, надавливая на грудь. — Дыши.       Каждое нажатие отдавалось болью, в голове всплыли воспоминания. Его Сара. Маленькая, с трубкой в носу, кожа белая, как снег. Он видел, как тогда её сердце замерло. Как ничего не смог сделать. Не снова. Не сейчас. Он сжал зубы и продолжал. Джойс плакала, зовя сына, обнимая его голову. — Уилл, это мама, слышишь? Пожалуйста, дыши, дыши… И вдруг — тихий звук. Хрип, вдох. Грудная клетка приподнялась. Ещё вдох, короткий, рваный. — Вот так… вот так, парень… дыши… — Хоппер едва не сорвался на крик, на рыдание.       Джойс вскрикнула и прижала сына к себе. Уилл дрожал, глаза ещё не открывались, но грудь поднималась — он жил. Хоппер откинулся на пол, опустив голову. По лицу тек пот, смешанный со слезами. Он закрыл глаза и выдохнул. Впервые за долгое время — не из-за боли, а из-за облегчения.       Больница стояла на отголоске ночной тишины, слишком тихой и натянутой, будто само здание боялось потревожить тех, кто ещё не успел выдохнуть. Уилл лежал без движения, тонкий, осунувшийся, кожа почти прозрачная. Рядом с ним сидели Джойс и Джонатан. Они не отходили ни на секунду. У них обоих был взгляд людей, которые так долго держались за надежду, что теперь боятся отпустить даже на вдох, будто мальчик растворится, если моргнуть. За дверью в узком коридоре была другая тишина, густая и нервная. Дастин подрагивал ногой, держась обеими руками за рюкзак. Майк не отрывал взгляда от двери палаты, словно мог силой воли заставить Уилла проснуться. Лукас то вставал, то снова садился, то теребил край своей куртки, он делал всё, лишь бы не сидеть неподвижно и не чувствовать беспомощность. Стив стоял у стены, облокотившись затылком о кафель, руки скрещены на груди, но взгляд уставший, тревожный. Карен и Тед Уиллеры сидели рядом, и хотя казались собранными, в движениях Карен читались внутреннее дрожание и материнская паника, старательно спрятанная под спокойствием. А Хоппер…       Хоппер сидел чуть в стороне, локти на коленях, пальцы сцеплены. Лицо усталое, серое. Но глаза выдавали всё. Он был вымотан не только телом, душа была словно протёрта до дыр. Много лет он считал, что больше никогда не сможет вынести ещё одного «потеряли». Мысль, что он не успел, что опоздал, что снова… — жгла его всю дорогу до лаборатории. И теперь — облегчение. Настоящее, прорезающее насквозь. Жгучее, как боль, но другим концом, тем, где рождается жизнь. Он не только спас чужого сына. Он вернул Джойс то, что сам когда-то безвозвратно потерял. И от этого было одновременно легче и больнее, чем он ожидал. — Он же выкарабкается, да? — вполголоса спросил Дастин, обращаясь ни к кому конкретно. — Да, конечно, — отозвался Майк. — Должен, — добавил Лукас глухо. Все они ждали. Каждый — сжатым узлом.       Дверь палаты чуть скрипнула. Джонатан высунулся в коридор, глаза красные, но с какой-то новой, дрожащей надеждой в зрачках. — Он… он очнулся.       Секунда тишины — короткая, как удар сердца. И мальчишки сорвались с места почти одновременно. Дастин споткнулся о свой же рюкзак и даже этого не заметил. Майк рванул первым, будто мог обнять друга ещё до того, как вошёл в палату. Лукас подпрыгнул на бегу, как если бы радость толкнула его вперёд. Стив только выдохнул и покачал головой, но улыбка, наконец, появилась. Хоппер встал медленно, будто боялся, что если двинется слишком резко, исчезнет опора под ногами. Он провёл ладонью по лицу, сжал рукой свою шляпу, сглатывая ком в горле. Он выиграл эту битву. И в этот миг он позволил себе почувствовать, пусть немного, что жизнь всё ещё может быть светлой. Хотя бы иногда. И в конце коридора из приоткрытой двери палаты уже слышались приглушённые радостные голоса — живые, настоящие. Те, без которых этот город уже никогда не стал бы прежним.       Когда шум стих и коридор стал почти пустым, больница будто выдохнула. Стив и Ненси с ребятами уехали, их увезли родители, обещав вернуться завтра. Даже врачи наконец оставили Байерсов ненадолго одних. Хоппер остался сидеть там же, где и был. Молчаливый, неподвижный, как будто его корнями вросло в жёсткое больничное кресло. Он не уходил, но и не приближался.       Джойс вышла из палаты тихо, словно боялась спугнуть момент. Она остановилась перед ним и несколько секунд просто смотрела. Оценивая, собираясь с мыслью, или пытаясь правильно подобрать тон, а потом мягко, едва слышно сказала: — Зайдёшь к нему? Хоппер поднял взгляд. В его глазах было сомнение и усталость. — Не хочу утомлять парня, — пробормотал он, наклоняясь вперёд, пряча чувства в голосе. — Ты его не утомишь, — ответила она так уверенно, будто говорила что-то само собой разумеющееся. — Он хочет тебя видеть. Хоппер выдохнул носом, чуть вскинув брови — недоверчиво. Джойс улыбнулась, не широко, а как-то по-домашнему, тепло. — Я сказала ему… что если бы не ты… — её голос слегка дрогнул, но она не отвела взгляда, — я бы не справилась. И я бы просто… сорвалась. Стала бы второй Терри Айвз… Джойс шагнула ближе. Не стремительно, не резким движением, будто давая ему время отступить, если захочет. Но он не отступил. Она взяла его за руку. Осторожно. Как трогают рану, которую не хотят снова вскрыть. Пальцы легли на его ладонь, тёплые, живые. Она слегка сжала её и этого сжатия хватило, чтобы выговорить всё, что слова не решались сказать. Химия между ними была почти осязаемой, как статическое электричество перед грозой. Та, что была в каждом взгляде, даже когда они отворачивались. С одной стороны всё те же Джим Хоппер и Джойс Байерс, что были всегда, но при этом и совершенно другие. Пережившие огромное количество трудностей, проблем и потерь. Он смотрел на неё дольше, чем следовало. Она не отводила глаз. Никакое прошлое, никакие стены, никакая жизнь, которая много лет пыталась их разнести по разным берегам, уже не могли замаскировать то, что рвалось наружу. — Спасибо, Джим, — прошептала она почти неслышно. Он не ответил словами. Просто чуть сильнее сжал её руку в ответ. И в этом молчаливом жесте было больше правды, чем сказала бы любая фраза.       В этот момент из палаты вышел Джонатан, и увидев всю картину, смущенно засунул руки в карманы джинс. Джойс тут же отпустила руку Хоппера и сделала шаг в сторону. — Уилл вас ждёт, — посмотрев сначала на мать и переведя взгляд на Джима, неуверенно произнес он.       Они вошли тихо, почти неслышно. В палате было полумрачно, только мягкий свет от лампы у кровати. Уилл лежал полусидя, усталый, бледный, но живой. Он поднял глаза и, увидев их вдвоём в дверях, слабо, но искренне улыбнулся. Хоппер остановился сначала в нескольких шагах, будто проверяя, не сон ли это всё ещё. Шляпа в руках, плечи напряжены, но в глазах такое облегчение, что он едва сам его выдерживал. Он сделал шаг ближе. — Эй… привет, — голос прозвучал хрипло, будто слишком многое пришлось в нём сдерживать. — Ты как? Уилл тихо кивнул, уголки губ дрогнули. — Уже лучше, — прошептал он. — Теперь… уже всё хорошо.       Джойс подсела на край кровати и провела ладонью по его волосам так, как только мать может касаться ребёнка, которого едва не потеряла. Нежно, бережно, будто Уилл всё ещё мог раствориться, если коснуться слишком резко. Мальчик перевёл взгляд на Хоппера. — Спасибо вам.       Джойс посмотрела на него тем самым тёплым взглядом, в котором уже не было ни недоверия, ни сомнений. Только благодарность и… что-то глубже, чем слова. Уилл, расслабившись, снова опустил голову на подушку и тихо выдохнул. — Я знал, что вы меня найдёте… — Мы никуда бы без тебя не ушли, приятель, — спокойно произнес Хоп и улыбнулся.       Джойс погладила сына по щеке, а её рука дрожала, не от страха, а от облегчения, наконец нашедшего дорогу. В палате повисла тишина, но тишина тёплая, живая.       Ещё недолго пробыв в палате с Уиллом и Джойс, Хоппер вышел через боковой вход, тот самый, где не было лишних глаз и жалости. Стеклянная дверь мягко закрылась за спиной, и он наконец позволил себе чуть опереться о стену, будто только сейчас признался собственному телу, что устал. Он достал сигарету, прикурил. Первая затяжка обожгла лёгкие, но принесла ясность. Он поднял взгляд в тёмное небо. Столб дыма поднялся вверх и растворился в воздухе. Только сейчас пришло четкое и ясное осознание, что мальчик жив. А следом пришло всё остальное. Спина тянула тупой ноющей болью, будто кирпичную стену тащил на себе эти дни. Ноги словно налились свинцом. Несколько суток без полноценного сна, без нормальной еды, без покоя, всё навалилось разом. Хоппер провёл рукой по лицу, потом пальцами сжал переносицу, прогоняя навязчивую тяжесть в голове. Он выдохнул и уткнулся затылком в прохладную плитку стены, прикрыв глаза. Несколько секунд он просто стоял так — один, в ночи, пока боль и облегчение медленно уживались друг с другом внутри.       Теперь всё действительно закончилось. Но он знал, что в нём что-то необратимо сдвинулось. Он пока не мог понять это чувство и сваливал всё на стресс, усталость и адреналин.       Но было одно, что он начал чувствовать явно. Джим думал, что пришёл спасать чужого мальчишку. А понял, что спасал тех, кого уже начал считать… своими.