Ужин у Байерсов

      Прошло две недели.       Уилла уже выписали — осторожно, почти бережно, словно он был чем-то хрупким, что могли повредить одним неловким прикосновением. Он снова спал в своей комнате. Джойс почти не отходила от него, то поправит одеяло, то проверит дыхание, то просто постоит в дверях, будто боялась, что, отвернувшись, потеряет его снова.       Джойс взяла очередной кредит, чтобы сделать в доме ремонт после всего, что там произошло. Джонатан ходил по дому с притихшей, собранной решимостью: помогал, готовил чай, чинил розетку, переставлял вещи так, чтобы Уиллу ничего не напоминало о том, что он пережил. Но напоминало всё. Даже стены. Школа ждала его через пару дней. Жизнь тоже.       А Хоппера всё это время не было.       Вернее, он был в городе, но не рядом. Он подписывал бумаги. Ставил подписи на секретных соглашениях. Получал намёки и угрозы от людей, у которых нет лиц и нет имен. Даже отчёты в участке стали длиннее и официальней, как будто кто-то сверху наблюдал за каждым его шагом, взвешивая, кому он больше принадлежит: городу… или правде.       Фло пару раз спрашивала: — Шеф, вы к Байерсам заедете? Он отвечал: «Как будет время.»       Но время у него было.       Он просто уходил от него, как от зеркала, в которое не хотел смотреть. Правда была проще простой: он боялся прийти. Боялся снова почувствовать тот тихий внутренний толчок, который пережил в Изнанке, когда Джойс сжимала его руку, доверяя ему так, как не доверял ему никто с тех пор, как она была жива. Боялся увидеть Уилла и испытать облегчение снова, как в ту секунду, когда мальчик открыл глаза и вдохнул. Боялся Джонатана, его сдержанной благодарности и той странной связи, которую они оба почему-то ощущали. Он боялся… жить. Потому что эти люди, сами того не зная, оживили в нём ту часть, которую он годами хоронил и бетонировал ту, что чувствует. И поэтому он находил себе дела — бессмысленные, рутинные, те, что не требовали смотреть в глаза ни мальчику, ни его матери, ни себе. Переговоры. Доклады. Бюрократия. Пустые метры дистанции, из страха быть слишком близко. Он уже спас их однажды. Но впритык к ним, он чувствовал себя тем, кого надо спасать самому. И это страшило его больше всех порталов, чудовищ и лабораторий вместе взятых.       Вечер был тихий, с низким туманом, который мягко обволакивал улицы Хоукинса. Воздух пах сырой землёй и почти зимней прохладой. Хоппер остановил пикап у дома Байерсов и долго сидел, не выключая двигатель. Свет из окон разливался по двору тёплым янтарём — живым, домашним, будто зовущим. Он всё-таки нашел в себе смелость приехать к ним. Он вытащил сигарету, но не закурил. Просто вертел в пальцах. Решение прийти далось ему нелегко. Но он понимал: Джойс сейчас несёт тяжесть, с которой нельзя оставаться одной. Ремонт, работа, дети. И он — трус, который избегает её, как будто всё, что между ними было, не имеет значения.       Он выдохнул, заглушил мотор и вышел. Доски крыльца скрипнули под тяжестью его шагов. Он постучал два раза, тихо. Дверь открылась почти сразу. Кажется она увидела его автомобиль и ждала пока он соберется с мыслями. На пороге стояла Джойс. В тёплом, немного растянутом кардигане, с усталыми, но мягкими глазами. На щеках лёгкий румянец от домашнего тепла. — Наконец-то, — сказала она, и в её голосе не было упрёка, только усталое, но искреннее облегчение. — Я уж думала, ты совсем про нас забыл. Джим чуть усмехнулся, стараясь спрятать неловкость за привычной маской равнодушия. — Да, работа, — пробормотал он. — Бумаги, отчёты… сама знаешь, как бывает. Но она знала, что он врёт. Он тоже знал, что она знает.       Между ними было что-то невидимое, натянутое, как тонкая нить. Не вражда, не холод, а память. О том, что они пережили вместе. О том, как держались за руки там, в другом мире. О том, как он не отступил, когда всё рушилось. Джойс отступила в сторону и мягко сказала: — Проходи, шериф.       Он вошёл. Дом пах кофе, бумагами, краской и чем-то уютным, по-настоящему живым. В кухне за столом сидел Уилл. Свет настольной лампы освещал его сосредоточенное лицо. Он рисовал — аккуратно, тихо, словно боялся разбудить тишину. — Эй, приятель, — сказал Хоппер, снимая шляпу. Уилл поднял взгляд и улыбнулся. — Привет, шериф. — Как ты? — Джим подошёл ближе и потрепал мальчика по волосам. — Уже лучше, — ответил Уилл. — Только… иногда снятся странные сны. Хоппер сжал челюсть, сдерживая отклик, те самые сны снились и ему. Но он лишь кивнул. — Это пройдёт. Главное, что ты дома. Джойс тихо наблюдала за ними из-за стойки. Потом, будто возвращаясь к жизни, сказала: — Кофе будешь? Свежий. — Нет, спасибо, — покачал головой Джим. — Уже поздно, а мне рано вставать. — Значит, — она подошла ближе, облокотившись о дверной косяк, — завтра. Приходи на ужин. И не смей отказываться, Хоппер. Он приподнял бровь. — Это приказ, мисс Байерс? — Именно, — улыбнулась она. — Возражения не принимаются. Он тихо засмеялся, первый раз за долгое время по-настоящему. И в этой улыбке, и в том, как она смотрела на него, уже не было ни той растерянности, ни той безнадёжной тревоги. Только тепло.       Джим ушёл, оставив за собой короткий скрип двери и запах сигарет, который медленно растворился в воздухе. Дом Байерсов снова наполнился привычной, мягкой тишиной. Джойс постояла у окна, глядя, как фары его пикапа исчезают за поворотом. Что-то внутри неё отозвалось лёгкой пустотой, словно вместе с ним из дома ушло ощущение надёжности и покоя, которое он привнёс одним своим присутствием.       Она глубоко вдохнула, взяла кружку и налила себе кофе. Горячий, крепкий, почти горький, как напоминание, что всё ещё можно дышать и жить. С кружкой в руках она прошла на кухню, где за столом сидел Уилл, склонённый над листом бумаги. — Что ты рисуешь, милый? — тихо спросила она, садясь рядом. Уилл поднял голову, глаза его сверкнули живым светом. — Это… вот, смотри, — он повернул к ней лист. — Это наш город. Но другой. Такой, как я его помню оттуда… Только теперь он добрый. На бумаге были дома, улицы и знакомая линия леса. Но не тёмная, как прежде, а залитая солнечным светом. Джойс почувствовала, как ком подступает к горлу. Она сжала плечо сына, мягко поглаживая. — Красиво, Уилл. Правда это очень красиво.       Через несколько минут послышался шум входной двери. — Мам, я дома, — донёсся знакомый голос. Джонатан вошёл усталый, с влажными от дождя волосами, но впервые за долгое время с живым лицом. Когда он увидел Уилла, что-то в нём, словно, отпустило. Плечи выпрямились, дыхание стало ровнее. Он подошёл, обнял брата за плечи, глядя на рисунок. — Вау, братишка, — сказал он, усмехнувшись. — Да ты тут целую вселенную построил. — Просто хотел, чтобы всё было по-другому, — ответил Уилл, немного смутившись. — Ну, у тебя получилось, — сказал Джонатан, и на его лице мелькнула теплая, почти детская улыбка. Он присел рядом с братом, подпер голову рукой, и вскоре оба уже оживлённо обсуждали рисунок, спорили о цветах и тенях, смеялись. Джойс смотрела на них, и в груди у неё поднималось что-то тёплое и щемящее. Два её мальчика. Две части её сердца.       Она вдруг поняла, что давно не слышала их смеха. Настоящего, живого, без тени страха. Она улыбнулась и, не сдержавшись, наклонилась, чтобы поцеловать макушку Уилла. Потом её взгляд упал на Джонатана. Он выглядел старше своих лет. Взрослый, собранный, чуть отстранённый, как будто за эти дни прошёл сквозь целую жизнь. И в этот момент Джойс вдруг вспомнила, каким он был ребёнком: тихим, внимательным, с огромными глазами, в которых отражался целый мир. Она смотрела на Джонатана, на его внимательное, чуть задумчивое лицо, и сердце наполнилось тихой, щемящей нежностью. Он вырос так быстро. Слишком быстро. Стал мужчиной, ещё не успев пожить, не зная всей правды о том, как появился на свет. Её взгляд потемнел, будто за ним вспыхнула старая плёнка воспоминаний. Та ночь — жаркая, летняя, наполненная ветром и запахом липы. Тогда, много лет назад, она впервые позволила себе быть живой, позволила чувствам взять верх. Неожиданная, яркая близость, невероятный спектр эмоций.       А потом она узнала о беременности. Она собиралась рассказать Лонни правду. Сказать, что ребёнок не его, что всё произошло до их возвращения к друг другу, в ту самую ночь, о которой она старалась не вспоминать. Но когда она произнесла слова «я беременна», Лонни вдруг обнял её, заплакал, сказал, что это — знак, что теперь всё будет по-другому. Что он всё исправит. Джойс тогда не смогла. Не нашла в себе силы разрушить ту хрупкую иллюзию. И с тех пор несла это в себе, как тайну, как боль, как часть того, что делает её матерью.       В голове всплыли воспоминания о прошлом. Это было в их старом доме, за пару лет до рождения Уилла. Лето. Вечер. Воздух стоял густой и тёплый, как перед грозой. Джойс тогда стояла у плиты, готовила ужин, когда Лонни, вернувшийся с работы навеселе, начал разговор, который она так боялась услышать. — Он не похож на меня, — сказал он, откупоривая очередную бутылку пива. — Что? — Джойс застыла, не веря, что услышала. — Джонатан. — Лонни сделал глоток и усмехнулся. — У него твой нос, твои губы. Но… не моё. Ни капли. Джойс почувствовала, как изнутри поднимается волна гнева. — Господи, Лонни, ты пьяный. Хватит нести чушь. Он хмыкнул. — Может, и пьяный, а может, просто наконец прозрел. Знаешь, люди говорят, что у всех мальчишек есть хоть что-то от отца. А в нём — ничего. Совсем. Джойс уронила ложку. Металл ударился о кафель, звякнул и замер. — Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Это твой сын. Твой. Но внутри уже сжимался комок паники. Лонни подошёл ближе. От него пахло пивом и потом. — Знаешь, я, может, и не святой, но дураком не был никогда, — прошипел он. Джойс отвесила ему пощёчину. Сухой хлопок ударил по комнате. Лонни отшатнулся, засмеялся, но уже без веселья. — Вот именно. Такая ты у меня — с характером. А потом удивляешься, почему я иногда ухожу. Он вышел, хлопнув дверью. А Джойс стояла, дрожа от злости и унижения. Потом опустилась на пол и зарыдала. Маленький Джонатан в это время сидел в детской, играя с машинкой. Услышав её всхлип, он бросил игрушку и подбежал к ней, крепко обняв её за шею. После этого она неоднократно задумывалась уйти от Байерса и перестать обманывать всех вокруг. Уже даже откладывала деньги на переезд, но у жизни были свои планы. Через какое-то время Джойс забеременела Уиллом и на этот раз сомнений не было, ребенок был от Лонни. Ну, а когда появился Уилл и немного подрос, то сомнения об отцовстве отступили. И он смирился с тем, что ни один из сыновей не пошёл в него. — Мам, ты в порядке? — голос Джонатана вернул её из воспоминаний. — А? Что? — Всё хорошо? — Да-да, сынок, просто думаю, что приготовить завтра на ужин. Я пригласила Хоппера к нам. Хочу хоть как-то отблагодарить его, — ответила Джойс и улыбнулась. — О, отличная идея, — оживился парень. — Он со своими странностями, так что вписывается в нашу компашку, — закончил он и рассмеялся. — Это точно, — Джойс тоже не сдержала смех.       День проходил непривычно спокойно. Без звонков из магазина, без суеты, без спешки. Джойс стояла у окна, держа в руках кружку горячего кофе, и смотрела, как солнечные лучи медленно пробиваются сквозь голые ветви деревьев. Холодный воздух, пробивавшийся сквозь неплотно закрытую форточку, приятно щекотал кожу. В доме было тихо. Уилл чем-то занимался в своей комнате, Джонатан ещё не вернулся с подработки. И это была первая тишина, которая не давила. Она взяла первый выходной за долгое, очень долгое время. Сказала себе, что заслужила. Сказала начальнику, что ей нужно "просто немного побыть дома", но в душе знала — это не просто выходной. Это был день, к которому она готовилась, пусть и не осознанно. Сегодня ужинал Хоппер.       На кухне запах стоял тёплый и уютный — жареный лук, тушёное мясо, немного специй, которые она берегла для особых случаев. На плите тихо булькал соус, а в духовке уже запекались картофель и морковь. Джойс двигалась по кухне уверенно, сосредоточенно, но в каждом её жесте была лёгкость, почти девичья. Волосы собраны небрежно, рукава закатаны. Она напевала себе под нос старую песню, которую крутили по радио, когда она ещё была подростком. Пару раз ловила себя на мысли, что улыбается. Не просто привычно, механически, как делала в магазине перед клиентами. А по-настоящему. Изнутри. Она поставила миску на стол, попробовала соус, морщась от концентрации, и тихо пробормотала: — Ещё щепотку соли. Хоппер любит понасыщеннее. И тут же застыла. С чего она это сказала? Она не знала наверняка, любит ли он понасыщеннее. Просто... знала. Как будто чувствовала. Дом оживал под её руками. Она вытерла пыль, поправила фотографии, расставила тарелки, даже достала старую скатерть, которую обычно берегла для праздников. На стол поставила подсвечник — без свечей, но сам факт, что он стоял там, делал всё как-то по-домашнему.       Пока мясо доходило, она прошлась по дому. На диване — одеяло, которое они с Уиллом использовали, когда тот болел. На подоконнике — высохшие цветы, которые всё не выбрасывала. Она вдруг заметила, что дом снова стал их. Не пустым, не полным страха, а живым. Она поставила чайник, взяла чашку, опёрлась о край стола и посмотрела в окно. За стеклом всё тот же Хоукинс — тихий, почти сонный городок. Но сегодня всё казалось немного другим. Сегодня она не думала о том, что было в Изнанке. Не думала о лаборатории, о криках, о той боли, которая ещё недавно не давала ей спать. Сегодня она просто варила ужин.       Вечер пришёл мягко, будто боялся нарушить хрупкое ощущение уюта, поселившееся в доме Байерсов. Джонатан вернулся немного раньше, чем обещал. Уилл сидел в гостиной, завернувшись в плед, телевизор мерцал еле слышно, вырывая из динамиков фразы старого фильма. Он был спокоен. Немного бледен, всё ещё худощав и уставший, но глаза живые. Настоящие. Он повернул голову, когда услышал шаги матери. И замер. — Мам... — выдохнул он, искренне удивлённый. — Ты... ты красиво выглядишь. Джойс смутилась, поправила рукав туники. Она действительно чуть приподняла волосы, слегка накрасила глаза. Её губы были не просто бледными, как обычно, — на них был лёгкий оттенок. — Спасибо, зайчик, — улыбнулась она, неожиданно застенчиво. — Просто... сегодня настроение какое-то... другое. Красивое, наверное.       Пахло жареным картофелем, мясом и чесноком. На столе стояли тарелки, вилки, стаканы — всё ровно, симметрично, как в тех домах, где всё в порядке. Свет над столом был тёплым и мягким, отбрасывал сияние на её волосы и лицо. Джонатан, прислонившись к косяку кухни, наблюдал, как мать то поправляет свечу, то переставляет салфетки, то снова оглядывается на часы. Он ничего не спрашивал. Но заметил. Она не нервничала. Она... ждала. — Мам, — тихо сказал он. — Хм? — Ты сегодня... другая. Она застыла на секунду, потом просто кивнула. — Устала быть сломанной, Джонатан. Иногда нужно просто... позвать домой людей, которых хочешь видеть.       В гостиной телевизор приглушённо говорил о чём-то далёком. Часы на стене медленно отсчитывали минуты. Снаружи вечер опускался всё плотнее, скрывая улицу в мягкой синеве.       Джим всё-таки пришёл — почти вовремя. Опоздал минут на пятнадцать, но для него самого это было почти подвигом. Он поднялся на крыльцо, глубоко вдохнул вечерний прохладный воздух и, прежде чем постучать, невольно поправил ворот рубашки и шляпу, будто собирался зайти не в дом семьи, которую спасал от безумия, а… куда-то совсем другое. Дверь открылась почти мгновенно. — Привет, — сказала Джойс, и он на секунду замер.       Она была не той Джойс, которой он привык её видеть: не с лохматыми волосами, темными кругами под глазами и натянутой до боли улыбкой. Сегодня она была… аккуратной. Красивая туника, чуть подкрашенные глаза, волосы собраны, но выбившиеся пряди мягко обрамляли лицо. И какое-то светлое, очень живое выражение в глазах. Хоппер удивился, но постарался не подать вида. — Эм… вот, — он неловко протянул коробку с тортом. — Я не знал, что купить. Она улыбнулась шире, почти смущённо: — Это именно то, что нужно. Пирог к чаю я испечь не успела… вернее, он сгорел. Джим только кивнул, пряча внезапное тепло в груди.       Он вошёл, кивком поздоровался с Уиллом, который вышел из гостиной, потом повернулся к Джонатану: — Как ты? — В полном порядке, — ответил тот, чуть смутившись. Хоппер хлопнул его по плечу — коротко, как мужчина мужчине. Без слов, но со смыслом. И Джонатан это понял. Они сели за стол.       Всё было… слишком по-домашнему. Чистая скатерть, горячее мясо, картофель с овощами, какое-то рагу, хрустящий хлеб, соусы, тарелка с кукурузой. Джойс суетилась между плитой и столом, ставила перед каждым тарелку, накладывала еду, поправляла салфетки, словно хотела, чтобы всё было правильно. Хоппер опустил глаза, чувствуя себя одновременно неловко и удивительно спокойно. — Ты… — он кашлянул, нашёл голос и потом, наконец, позволил себе сказать. — Ты, наверное, весь день провела на кухне. Тут… такая красота. Джойс застыла на секунду, то ли от неожиданности, то ли от его тона, и мягко улыбнулась. Джонатан и Уилл переглянулись и поняли, что заметили одно и тоже. Их уголки губ дернулись в улыбке и они начали есть, чтобы взрослые не заметили их взглядов.       Первые минуты за столом были тихими, почти осторожными. Вилки постукивали о тарелки, посуда тихо звенела, словно боялась нарушить хрупкое равновесие в комнате. Уилл поглядывал то на мать, то на шерифа. Джонатан нервно размешивал еду, будто искал правильные слова, чтобы поддержать разговор.       Хоппер сидел чуть сутулившись, как будто занимал слишком много места и одновременно боялся задеть чей-то покой. Он молча перемалывал вилкой картофель по тарелке, только изредка поднимая взгляд — то на Уилла, то на Джонатана, но чаще на Джойс, когда думал, что никто не заметит. Он был непривычно тихим. Даже чересчур. И от этого похожим на Джонатана. Так же избегал лишних слов, так же чуть напрягался, когда на него смотрели. Даже ел так же аккуратно, будто не хотел никому мешать. Джойс смотрела на них обоих и поймала себя на том, как внутри что-то щемит: если бы кто-то взглянул на них со стороны — ни у кого бы не возникло вопроса, что эти двух связывает некая родственная связь. Она сделала вид, что поправляет салфетку, чтобы скрыть улыбку и то, как участилось сердцебиение. — Всё нормально? — тихо спросил Уилл, заглядывая ей в лицо. — Да, милый, — Джойс мягко коснулась его руки. — Просто… рада, что мы все за одним столом.       Неловкость постепенно растворялась, но всё равно оставалась где-то под кожей. Слова тонули в паузах, вилки тихо звякали о тарелки, кто-то кашлял, кто-то поправлял волосы, и только тиканье часов нарушало ритм. И вдруг Джойс вспомнила. — Кажется… у меня осталась бутылочка вина, — сказала она небрежно, но голос прозвучал чуть выше обычного. — Недорогого, но… повод, кажется, подходящий. Хоппер поднял голову. Его губы дрогнули в слабой улыбке. — Не откажусь, — просто ответил он.       Она подошла к шкафу, достала бутылку. Стекло было чуть запылённым, этикетка потёрлась, видно давно ждала своего часа. Джим поднялся почти мгновенно. — Давай я. — Он протянул руку. — Открою. Она на секунду задержала взгляд на этой руке — крепкой, с царапинами, которых не было вчера. Передала бутылку. — Бокалы сейчас принесу, — сказала она и направилась к буфету.       Хоппер, оставаясь стоять у стола, аккуратно снял фольгу с горлышка. Джонатан молча наблюдал, подперев подбородок рукой. Уилл делал вид, что не интересуется, но тоже смотрел. В кухне послышался звон стекла, она нашла бокалы. Без спешки, но с каким-то трепетом. Хоппер разлил вино в бокалы и протянул один Джойс. — Ну… — неловко кивнул Хоппер, поднимая свой бокал, — раз уж мы здесь, все вместе… — он замолчал, взгляд на мгновение ушёл куда-то сквозь стол, словно фразы, которые он хотел сказать, были слишком тяжёлыми, чтобы их произнести. Он глубоко вдохнул и закончил: — За… обычные вечера. За то, чтобы они были как можно дольше… и чтобы никто больше не пропадал.       Вино слегка дрогнуло в его руках. Джонатан, Уилл и Джойс подняли бокалы. Мальчики — соком, и всё же серьёзно, будто понимали важность момента. Они выпили. Тишина снова опустилась, но уже была мягче. Хоппер поставил бокал и вдруг задержал взгляд на Джонатане. Что-то в наклоне его головы, в его взгляде снова показались ему знакомыми. Как будто отражение кого-то из памяти. Из той жизни — до всего. До одиночества. До потерь. Он чуть нахмурился. И почти сразу заставил себя отвести взгляд, будто спохватившись, что смотрит слишком пристально. Он посмотрел на Джойс. Она сидела напротив, её плечи были чуть расслаблены, губы тронула усталая, но настоящая улыбка. Когда бутылка вина была уже наполовину пуста, а тарелки почти пустые, Уилл поднялся со стула, тихо сказав, что хочет дорисовать свой рисунок. Джонатан собирался помочь матери на кухне, когда в дверь неожиданно постучали. Звук был резкий, уверенный. Все трое — Джойс, Хоппер и Джонатан замерли и переглянулись. — Ты кого-то ждёшь? — вполголоса спросил Джим. — Нет, — нахмурилась Джойс. — Никого.       Хоппер чуть напрягся, мышцы на челюсти свелись. Не то чтобы он стыдился быть тут, он не хотел, чтобы весь Хоукинс видел его не шерифом, а… просто человеком за ужином у семьи Байерсов. — Я открою, — сказал Джонатан и пошёл в коридор.       Джойс сделала ещё глоток вина. Взгляд Хоппера встретился с её взглядом. И тут из прихожей донёсся голос: знакомый, неприятно натянутый, с фальшивым теплом. В кухне воцарилась гробовая тишина. Джойс побледнела. Хоппер выпрямился на стуле, словно кто-то дёрнул невидимую струну вдоль его позвоночника. В проёме появился Лонни Байерс. — Смотри-ка, как здесь… по-семейному, — ухмыльнулся Лонни, бросив взгляд на накрытый стол и винную бутылку. Он остановился за спиной Уилла и, даже не спросив разрешения, положил руку тому на плечо, слегка потрепав. Уилл вздрогнул. — Привет, чемпион. Рад, что ты жив. В газете, знаешь ли, одно написали, а тут вот ты, тёпленький. — Что ты здесь делаешь, Лонни? — холодно спросила Джойс, вставая. — Да вот, проезжал мимо. Смотрю, а возле дома стоит шерифский пикап. Решил узнать, не случилось ли чего с моей семьёй снова, — он сделал особый акцент на последних словах и посмотрел в сторону Джима.       В его глазах — презрение, смешанное с самодовольством. Они встретились с тяжёлым взглядом Хоппера. В комнате будто на секунду стало холоднее.       Хоппер всё это время сидел тихо, но внимательно наблюдал. Он слегка приподнялся, положив ладонь на стол. — А вот и наш герой. Шериф Хоппер собственной персоной. Выглядите… расслабленно. Прям как дома. Хоппер выпрямился: — Сядь. Или уходи. Мы ужинаем. — О-о, — протянул Лонни. — Теперь ты здесь командуешь? Я думал, это всё ещё мой дом. — Это больше не твой дом, — тихо ответила Джойс. Лонни снова сжал плечи Уилла. — Нормально там было… с монстром? — он сделал вид, что шутит, но в голосе было ядовито. Он явно не верил в случившееся. Уилл побледнел. Сжал вилку. Джонатан, который все это время стоял за спиной отца, не выдержал: — Не трогай его. Уходи. — Сынок, — Лонни подошёл к нему вплотную. — Остынь. Я просто разговариваю. — Ты — разговариваешь? — Джонатан усмехнулся, зло, непривычно. — Нет, ты приходишь, когда всё уже закончено, и делаешь вид, что тебя касается хоть что-то, кроме самого себя. Лонни подошёл ближе. Плечи его напряглись: — Сынок, я тебе сейчас советую закрыть рот. — А то что? — парень перестал себя сдерживать? — Снова бросишь нас? В одно движение Лонни схватил Джонатана за грудки, рывком притянув к себе. — Следи за языком! — прошипел он, кулаки побелели. — Пока ты носишь мою фамилию — я твой отец. Понял? — Отпусти его! — Джойс сорвалась с места, но Хоппер встал и мягко, но жёстко, преградил ей путь.       В следующее мгновение он уже был рядом. Одним резким движением Хоппер схватил Лонни за запястье и разжал его пальцы, освобождая Джонатана. Второй рукой развернул его к себе. — Хватит, — голос его был низкий, ровный, опасно спокойный. — Я сказал — отпусти. И сейчас же уйди. — Ох, — Лонни покачал головой. — Джим Хоппер защищает чужих детей? Охренеть. Один раз не уберёг, теперь решил быть героем? Хоппер молчал. В глазах — боль, которую он прятал годами. Джойс тихо сказала: — Хватит. Лонни нервно скинул руку Хоппера со своей куртки. Хоппер заметил, как Лонни едва сдерживает своё желание продолжить это ужасное представление. Его глаза метнулись на Уилла — перепуганного, сжатого в себе, с руками, сжатыми на коленях. Затем взгляд Джима остановился на Джонатане, который едва сдерживал слёзы, стиснув зубы и сжав кулаки. — Хоппер… — пробормотал Лонни, сделав шаг вперёд, но Джим молча поднял руку. — Нет, — сказал Хоппер ровным, но твёрдым голосом. — Я не собираюсь продолжать здесь. Давай выйдем на улицу и закончим разговор там. Одной рукой аккуратно, но твёрдо вывел его в коридор, держа за локоть. Второй рукой Джим нащупал куртку, накинул её на плечи, готовясь к любому развитию событий снаружи. — Ну что, шериф, — начал Лонни, с явной ехидцей в голосе, — решил мне читать мораль на свежем воздухе? Или просто показать, кто тут главный? — Слушай внимательно, — сказал Хоппер ровно, но каждая фраза резала воздух как лезвие. — Ты перестаёшь раздувать сцену в доме. Слышишь? Без Джойс, без детей. — Ты прям всерьёз думаешь, что я боюсь тебя? — Лонни ухмыльнулся, но глаза выдавали внутреннее напряжение. — Ну да, я понимаю, теперь шериф в роли защитника семьи. Как мило… — Не мило, — сказал Хоппер, слегка наклонив голову, — реально. Я здесь, чтобы следить, чтобы никто не трогал твоих сыновей и жену. Всё. Других целей у меня нет. Лонни сделал шаг назад, но не отступил, скрестив руки: — Так, значит, старший Джонатан теперь твой фаворит? Интересно, всегда ли вы с ним так сходились, а? Или это только сейчас, когда я здесь? Хоппер не улыбнулся. Он медленно выдохнул, устало, но с железной решимостью: — Я никого не выбираю. Я держу ситуацию под контролем. Понял? — Слушай, меня тревожит только то, что у старшего стал слишком длинный язык. Думает, что он теперь мужик, — он посмотрел на Хоппера с кривой ухмылкой. — Уж не ты ли научил его этому выражению лица? Хоппер нахмурился. — Что ты имеешь в виду? — Да ничего, — протянул Лонни. — Просто этот его взгляд… из подлобья. Слишком знакомый, если честно. Джим никак не отреагировал на его слова. В принципе, он не воспринимал ничего, что говорит Лонни. Всё-таки ему удалось его выпроводить. Он дождался, пока его машина скроется из зоны видимости и вернулся в дом.       Внутри всё ещё стояло напряжение, почти осязаемое. Джойс прижимала Уилла к себе, гладя его по голове, пытаясь вернуть ему чувство безопасности после всех ужасов, что ему пришлось пережить. Уилл тихо сидел в её объятиях, позволяя маме быть рядом. Джим снял куртку, аккуратно повесил её на спинку стула и подошёл к столу. Он молча взял бутылку вина и разлил по бокалам — себе и Джойс. Не чокаясь, сделал глоток, будто проверяя, что всё ещё способен контролировать ситуацию. Он сел за стол напротив Джонатана, наблюдая за ним. Парень держался крепко, пытался скрыть свои эмоции, но Джим видел всё: напряжённые плечи, сжатые руки, взгляд, полный сопротивления и внутреннего мужества. — Ты молодец, парень, — сказал Хоппер тихо, но с отцовской теплотой в голосе.       Глаза его встретились с глазами Джонатана, и на мгновение между ними возникла молчаливая связь, в которой содержалось и признание, и уважение, и чувство глубокой гордости. Джонатан слегка опустил взгляд, смущённый, но внутри почувствовал облегчение и тепло, впервые за долгое время он почувствовал, что кто-то видит и ценит его усилия.       Джонатан и Уилл тихо ушли в свою комнату. Им нужно было побыть вдвоём, пережить эмоции, прийти в себя после суматохи. Всегда так делали, когда родители ругались — находили своё тихое место, где могли быть просто братом и младшим братом, без напряжения взрослых, без слов и претензий.       Хоппер протянул Джойс её бокал. Она взяла его, слегка дрожа, и виновато посмотрела на Джима: — Прости за это… шоу, — сказала она тихо, почти шепотом. — Всё нормально, — ответил Хоппер спокойно, но с лёгкой усмешкой, — я сталкивался и не с такими кретинами.       Джойс устало рассмеялась, облегчённо, почти беззвучно, и на мгновение их глаза встретились. В этом взгляде было и понимание, и благодарность, и что-то большее, что они пока не могли назвать словами. Они коснулись бокалами и сделали по глотку. Тёплое вино скользнуло по горлу, оставляя приятное тепло. Тишина за столом была мягкой, почти интимной. Джойс снова улыбнулась, впервые за долгое время почувствовав лёгкость. Хоппер тихо поставил свой бокал на стол, но взгляд его оставался на Джойс. — А знаешь, что я сейчас хочу? — вдруг неожиданно серьёзно произнесла Джойс, отставив бокал. Джим напрягся, словно готовясь услышать что угодно — признание, отчаяние, очередную просьбу о помощи. Он выпрямился и неуверенно спросил: — Что? Джойс выдержала паузу, уголки её губ дрогнули. — Съесть огромный кусок торта. На секунду он просто смотрел на неё, пытаясь понять серьёзно ли это, а потом громко, с облегчением рассмеялся. Джойс тоже засмеялась, по-настоящему, легко, как давно не смеялась. — Это единственная просьба, с которой я полностью согласен, — усмехнулся Хоппер.       Она поднялась, достала из холодильника тот самый торт, который Джим неловко протянул на пороге. Аккуратно разрезала, положила на тарелки. Он молча наблюдал, как она двигается по кухне — домашняя, простая, но почему-то невероятно настоящая. Они ели торт большими ложками, как дети. Вино подходило к концу. Сладость крема, горечь красного, всё казалось сейчас на удивление правильным. Между ними повисло спокойное тепло. Они говорили дальше — о школе, о танцах в спортзале, где трещали громкоговорители. Джойс вспоминала, как однажды из-за Хоппера директор школы закрыл спортзал, потому что тот включил музыку слишком громко.       Когда бутылка была уже пуста, а торт в тарелках превратился в жалкие дорожки крема, наступила тихая, уютная пауза. Тёплая лампа над столом мягко освещала кухню. Джойс встала, немного покачнувшись от усталости и вина, и начала собирать тарелки и ложки. — Оставь, — тихо сказал Хоппер, — завтра всё уберешь… — Нет, — мягко покачала головой она. — Не люблю оставлять посуду на ночь. — Тогда… я помогу. Она молча кивнула и вручила ему кухонное полотенце. Джим встал рядом у раковины. Кухня понемногу пустела: тарелки исчезали со стола, шум воды заполнял пространство вместо разговоров. Джойс не спеша мыла посуду, будто каждую тарелку специально дольше держала под водой, чтобы успокоиться, чтобы спрятаться в движениях.       Некоторое время они работали в синхронной тишине. Она — осторожно мыла, он — уверенно вытирал и складывал на столешницу. — Знаешь, — наконец сказал Джим, — если бы кто-то сказал мне, что я закончу вечер, вытирая твоё блюдце с клубничками… я бы послал его к чёрту. — Ну извини, что не предложила перестрелку или драку с демогоргоном, — хмыкнула Джойс. — Нет, — он чуть улыбнулся, — это даже… приятно. Страшно, но приятно. Она посмотрела на него боковым взглядом: усталые глаза, но мягкие. — Звучит, как комплимент. — Считай, что так и есть. — Слушай… — он неуверенно прочистил горло. — Я увидел у Джонатана свой нож. Джойс чуть напряглась, но не обернулась. — Ммм, — только и ответила она. — Мне… — он словно боялся признаться в этом, — Приятно, что он сохранился спустя столько лет. Джонатан сказал, что это ты его подарила. Она выдохнула. Медленно. Вода продолжала течь. — Да. Я подарила его ему на десятый день рождения. Хоппер немного наклонил голову, наблюдая за ней внимательнее. — И как ты объяснила такой подарок? Нож… и явно не новый. — Сказала, что это нож его отца, — спокойно ответила она, протягивая ему вымытую тарелку. Он хмыкнул, чуть криво. — И как же Лонни на это отреагировал? Сомневаюсь, что он узнал в нём своё.       Она вдруг остановилась. Поставила тарелку в его руки так, что их пальцы на секунду соприкоснулись. И спокойно, без дрожи, без наигранности, сказала: — А при чём тут Лонни? Он нахмурился, но ещё ничего не понял. — В смысле? Она вытерла руки о фартук, развернулась к нему. Взглянула прямо в глаза — устало, честно, без попытки спрятаться. — Джим… — она словно проверила, выдержит ли он. — Ты отец Джонатана. Тишина. Даже вода перестала капать. Джойс машинально закрыла кран. Хоппер не пошевелился. Только моргнул. Несколько раз. — Что? — выдохнул он наконец. Не грубо, не с возмущением, а почти шёпотом. Слишком тихо для человека его роста и характера. Она не отвела взгляда. Губы дрогнули, будто она уже пожалела, что сказала… но поздно. — Да, Хоп. Тем летом ты оставил мне не только нож. Он медленно поставил тарелку на столешницу. Полотенце осталось в его руке, но пальцы сжимали его так сильно, что костяшки побелели. — Джойс… — Он прикрыл глаза на мгновение, словно пытаясь понять, шутка ли это. Но она не шутила, не могла. Хоппер молчал. Как будто говорил не он, а его побледневшее лицо: растерянность, тихий шок, боль. И что-то ещё. Живое. — Ты хочешь сказать… — он выдавил, не поднимая глаз, — что всё это время, пятнадцать лет… черт, больше пятнадцати лет… он — мой? — Да, — просто сказала она. Без пафоса. Без драматических пауз. — Он твой. Пауза. Тихая, давящая, заполняющая кухню до потолка. — И ты… ты просто… — Хоппер нервно провёл рукой по лицу. — Ты решила сказать мне об этом вот так? Между тарелкой и вилкой? Она выдержала его взгляд. — А как? Когда? Ты говорил, что никогда не вернешься сюда. А когда всё-таки вернулся, то настолько был убит горем, что я бы ни за что на свете не сказала тебе об этом. Да и мы не общались с тобой после твоего возвращения. И как ты вообще себе это представляешь? Я пришла бы к тебе и такая: «Эй, Хоп, знаю, что ты потерял ребенка, так вот, не переживай, у тебя есть ещё один.» Он хотел возразить. Но не смог. Потому что, возможно, она была права. — Чёрт… — тихо выругался он и опустился на стул, потерянно уставившись в пол. — Господи, Джойс… Она сняла фартук, подошла ближе и опёрлась ладонью о стол. — Я не прошу ничего. Не требую. Не заставляю. Просто… больше не могла скрывать. После всего, что было. После того, как ты смотрел на него сегодня… как на своего. — Он… он знает? — сипло спросил. — Нет, — покачала головой. — Никто не знает. Только ты и я.       Он достал из пачки сигарету и прикурил её. Сделал глубокую затяжку и тяжело выдохнул. Сигарета тлела в его пальцах, дым лениво поднимался к потолку. Он не отрывал взгляд от одной точки на столешнице, будто там была вся разгадка к этому миру, к этой жизни, ко всему, что сейчас рушилось в его голове. Рядом тихо присела Джойс. Она не говорила ни слова. Просто сидела, опустив руки на стол, вдыхая сигаретный дым, который когда-то терпеть не могла, но сейчас… он был частью него. И ей казалось, что отказываться от него — значило отвернуться и от Джима. Он докурил. Молча затушил окурок в пепельнице. Несколько секунд взгляд его всё ещё был опущен, а пальцы нервно сжимали края стола. Потом медленно, будто неуверенно, он протянул руку и кончиками пальцев легко коснулся её руки, лежащей на столе. Он хотел взять её ладонь, согреть, прижать к себе. Хотел сказать ей… хоть что-то. Но внутри всё было как после взрыва — тишина и звон в ушах. Он не смог. Просто убрал руку. Поднялся со стула. Спина хрустнула от напряжения. — Спасибо за ужин… — хрипло сказал он. — Мне… надо переварить всё это. Джойс кивнула. Её это устраивало. Сейчас ей тоже не хватало воздуха, и ещё меньше — сил выяснять отношения или углубляться в разговор. Хоппер накинул куртку, достал с вешалки шляпу и уже потянулся к двери. — Хоп! — вдруг резко окликнула его Джойс. Он замер, с рукой на дверной ручке. Медленно обернулся. Джойс подошла к тумбочке у шкафа, нервно открыла один ящик, другой… наконец нашла то, что искала. В пальцах у неё была маленькая потёртая фотография. Она подошла к нему ближе и протянула. — Это… — голос её дрогнул, но она не отвела взгляд. — Я сделала это фото, когда Джонатану было пять. Хотела… ну просто память, мы гуляли и было хорошее настроение и мне захотелось запомнить этот день. Мы пошли в фотосалон. Она чуть улыбнулась, но с болью. — А потом… когда я увидела, что получилось… поняла, что никому не смогу это показать. Хоппер взял фотографию двумя пальцами. Сердце ухнуло. На карточке был мальчик в нелепой рубашке, с растрёпанными волосами. Его глаза — точно его. Те самые глаза, которыми он когда-то смотрел в зеркало. Только здесь они были… в лице Джойс. Он сглотнул. Глубоко. Ком стоял в горле, как камень. Джойс тихо сказала: — Я хочу, чтобы она была у тебя. Он кивнул. Не доверяя голосу. Ни одному слову. Он просто… кивнул. На секунду Джойс подумала, что он сейчас заплачет. Или скажет что-то страшное. Но он лишь аккуратно положил её в нагрудный карман форменной рубашки, туда, где билось сердце. — Доброй ночи, Джойс, — почти шёпотом произнёс он. И вышел.       Джим захлопнул дверцу пикапа чуть сильнее, чем хотел. В салоне было холодно и темно, как будто мир за стеклом уже стал другим. Он вставил ключ в замок зажигания, руки дрожали. Двигатель загудел, фары пронзили ночную мглу, и он тронулся с места, даже не глядя в зеркало. Он не хотел оглядываться. Только когда дом Байерсов исчез в темноте, растворился за поворотом, что-то в нём оборвалось. Словно тонкая нить, которая всё это время держала его на месте. Слёзы пошли сразу. Не рыдание, не искажённое лицо, не судороги. Просто… тёплые, тяжёлые капли, бегущие по щекам почти бесшумно. Он не пытался их вытереть. Не было сил. Не было смысла. «У меня есть сын.» Эти четыре слова стучали в голове, как гвозди. Быстро, больно, настойчиво. «У меня есть сын. Всё это время. Когда я пил. Когда орал на мир. Когда закапывал себя заживо. Он был.» Он сжал руль так сильно, что стало больно. Перед глазами вспышками: лицо Джонатана, когда тот стоял в дверях, заслоняя Уилла. Как он смотрел на мать — не мальчик, мужчина. Как молча выдерживал боль. Тишина вместо жалоб. Глаза упрямые, глубокие, знакомые до боли. «Мой. Это мой взгляд.» Грудь сжало так, будто кто-то своим кулаком давил изнутри, не позволяя вдохнуть. «Я потерял Сару. Я потерял семью. Я потерял себя. Я был уверен, что всё — дальше только пустота. Но всё это время… Господи. Всё это время был он.» Джим моргнул — перед глазами расплылась дорога. Он чуть убавил скорость, но не остановился. Не мог. «Как… как это возможно? Как она молчала? Почему не сказала тогда? Почему я не видел? Он — мой. И её. Моей Джойс. Единственной, кого я любил так… как никого другого. И этот мальчик — наша кровь. Наши грёбаные гены в каждом его взгляде, в каждом стиснутом зубами «я справлюсь». Слёзы всё текли. Он откинул голову к сиденью, сжал губы. «Я не заслужил этого. Ни его. Ни её. Ни шанса. Но он — есть. Он жив. И у него всё это время был я… хоть и не знал этого.» Он ударил ладонью по рулю тихо, почти беззвучно, но от этого ещё больнее. Дыхание сбилось. Замерло. «У меня есть сын.» И от этих слов не стало страшно. Стало… больно.