Признание

      Вечером Хоппер свернул к дому Байерсов почти автоматически, будто ноги сами знали дорогу лучше головы. Двигатель его «Блэйзера» ещё тихо урчал, когда он заметил Джонатана во дворе, тот стоял, склонившись над раскрытым капотом своего старого автомобиля. Руки по локоть в масле, лоб нахмурен. Джим заглушил двигатель и не спеша вышел из автомобиля. С неба падал мелкий снег. Слишком поздно в этом году. Обычно за пару недель до Рождества город покрывался белым ковром.       Они увидели друг друга почти одновременно. Без слов, без улыбок, короткий кивок, сдержанный, осторожный. Не враждебный, но и не тёплый. Джим поймал себя на том, что этот кивок задел его сильнее, чем хотелось бы. Он вошёл в дом, чувствуя за спиной этот взгляд — внимательный, настороженный.       На кухне было тихо. Слишком тихо. Джойс сидела за столом, чуть сгорбившись, с сигаретой между пальцев. Дым поднимался ленивыми кольцами, растворяясь под потолком. Она смотрела в одну точку, будто там, на выцветшей стене, были ответы на все вопросы, которые она так боялась задать вслух. Он знал этот взгляд. Почти такой же был, когда младший пропал. — С Уиллом всё нормально? — спросил он сразу, даже не поздоровавшись. Она вздрогнула, будто только что вернулась откуда-то очень далеко. Медленно сделала очередную затяжку. — Да, — ответила она. — Он с ребятами. Всё в порядке. Хоппер кивнул, снял куртку, повесив её на спинку стула, и сел рядом, внимательно всматриваясь в её лицо. Некоторое время они молчали. Хоп снял шляпу и привычно положил её на стол. Снег за окном продолжал падать, мягко стуча по стеклу. — Всё в порядке? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. Спокойно. По-шерифски. Джойс выдохнула дым и покачала головой. — Я опять не смогла, — призналась она тихо. — Хотела поговорить с Джонатаном… правда хотела. Но как только он посмотрел на меня — я… струсила. Снова. В её голосе не было истерики, только усталость. Та самая, что накапливается годами и однажды становится частью человека. Хоппер ничего не сказал. Он просто протянул руку, забрал сигарету из её пальцев — аккуратно, почти нежно, и потушил её в пепельнице. Жест был привычным, почти машинальным, но в нём было что-то большее, чем просто забота о дыме. — Ты себя изводишь, — сказал он наконец. — И это ни к чему хорошему не приведёт. Она повернулась к нему полностью. — Хоп… я всё время думаю, что скажу не те слова. Что разрушу то немногое, что у нас есть. Он и так слишком рано повзрослел. Я боюсь… боюсь, что он посмотрит на меня иначе. Что перестанет доверять. Хоппер откинулся на спинку стула, сцепив руки перед собой. Взгляд его стал тяжёлым, сосредоточенным. — Джонатан умный парень, — сказал он. — Упрямый. Закрытый. Но не глупый. Он чувствует, что что-то не так. И чем дольше мы тянем, тем больнее ему будет, когда правда всё равно вылезет. Он протянул руку и осторожно коснулся её пальцев, словно проверяя, можно ли. Она не отдёрнула руку, а наоборот, переплела пальцы с его. Этот жест был таким простым, таким домашним, что у Джима перехватило дыхание. Джойс замерла. На мгновение ей захотелось большего — прижаться, уткнуться лицом в его шею, забыть обо всём. Только его ровное дыхание, тепло, запах, который в последние недели стал для неё пугающе важным. Но она не двинулась. Слишком много «но». Джонатан мог зайти в любой момент. И не только это. А если для него она всего лишь прошлое? Школьная любовь, давняя история, да ещё и… мать его сына. Если кроме воспоминаний и чувства долга у него ничего к ней нет? Хоппер как будто прочел её мысли. Он приблизился к ней. Джим неловко, почти неуверенно потянулся рукой к её лицу, намереваясь лишь убрать выбившуюся прядь волос, ту самую, что упала ей на щёку и мешала. Но в последний миг он замешкался. Ладонь зависла в воздухе — старый, привычный страх сделать лишнее, перейти черту, за которую уже нельзя будет отступить. И тогда Джойс сама сделала шаг навстречу. Она слегка наклонила голову, будто подставляя щёку его руке, и закрыла глаза — не демонстративно, а тихо, доверчиво. Его большой палец осторожно коснулся её щеки, провёл по коже — медленно, бережно, почти неуверенно. Это было не прикосновение мужчины, привыкшего брать, а жест человека, который слишком долго лишал себя простых вещей — тепла, близости, права на слабость. Джойс не двигалась. Только её дыхание стало глубже, ровнее. Напряжение, которое весь вечер держало её плечи поднятыми, начало понемногу отступать. — Мне страшно, — тихо сказала она, не открывая глаз. — Но… когда ты рядом, я будто не одна с этим всем. Джим сглотнул. Его рука всё ещё была у её лица, и теперь он уже не собирался её убирать. — Мне тоже страшно, — признался он так же тихо и только сейчас заправил выбившуюся прядь за её ухо. — Каждый чёртов раз. Просто… я умею это хорошо скрывать. Он опустил ладонь ниже, к её шее, и на мгновение прижался лбом к её лбу — жест простой, почти подростковый, но в нём было столько несказанного, что у него перехватило дыхание. — Я не обещаю, что всё сделаю правильно, — добавил он. — Но обещаю, что не уйду. Не в этот раз. Джим сказал это просто, без пафоса и громких слов — так, как говорил всегда, когда решение уже было принято и отступать он не собирался. — Я поговорю с ним сам. Джойс резко подняла голову. — Джим, нет… — она почти сразу покачала головой. — Пожалуйста, давай не сейчас. Я знаю Джонатана, он замкнётся. Он может всё понять не так, вспылить, наговорить… Она говорила быстро, сбиваясь, как всегда, когда паника начинала брать верх. Хоппер не перебивал. Он выслушал до конца, опустив взгляд в столешницу, будто давая ей выговориться. — Я не хочу, чтобы ты продолжала так жить, — наконец сказал он. Голос был низкий, с привычной хрипотцой, но удивительно ровный. — Ты вся на нервах. Я это вижу. Ты всё время ждёшь, когда рванёт. Он поднял глаза и посмотрел прямо на неё, без давления, но и без возможности отвернуться. — Я и так слишком долго всё избегал. Всю жизнь, если честно. У меня это хорошо получается. Но с ним… — он сделал короткую паузу, будто слово застряло в горле. — С сыном так нельзя. Джойс сглотнула. — Ты не обязан, — тихо сказала она. — Это моя вина. Я должна была… — Хватит, — мягко, но твёрдо перебил он. — Не начинай. Я не иду туда, чтобы что-то требовать или переворачивать его жизнь. Я просто… поговорю. По-человечески.       Джим встал из-за стола. Он молча накинул куртку, взял со стола шляпу, задержался на секунду, словно прислушиваясь к себе, и вышел из дома. На крыльце он вдохнул прохладный вечерний воздух. Нужно было выглядеть нормально. Обычно. Как всегда. Не как человек, у которого внутри всё переворачивалось. Во дворе, под желтоватым светом фонаря, Джонатан всё ещё возился с машиной. Капот был открыт, руки по локоть в грязи, плечи напряжены. Джим подошёл ближе, остановился у крыла машины, достал сигарету. Щёлкнула зажигалка. Он затянулся, выпуская дым в сторону, будто просто зашёл подышать. — Всё ещё воюешь с этим ведром? — сказал он наконец, нейтрально, без нажима, глядя не на Джонатана, а под капот. — Она первая начала, — сухо ответил Джонатан, даже не улыбнувшись. — Стартер опять барахлит. Хоппер хмыкнул. — Да, я так и подумал. Эти машины любят притворяться мёртвыми, а потом вдруг оживать. Джонатан на секунду замер, потом продолжил ковыряться в проводах. — Если знать, куда смотреть, — сказал он. — Иногда помогает. Джим кивнул и затянулся снова, медленно. Сердце билось непривычно гулко, но снаружи он оставался тем самым Хоппером — чуть усталым, чуть небрежным, с хрипловатым голосом. — Мама говорит, ты неплохо с этим разбираешься, — добавил он как бы между прочим. — Руки на месте. Это… редкость. Джонатан бросил на него быстрый взгляд, настороженный и оценивающий. Потом снова уткнулся в двигатель. — Приходится, — пожал плечами он. — Кто-то же должен. В этих словах Джим уловил больше, чем простой ответ. Привычную ответственность. — Понимаю, — тихо сказал он. Между ними повисла пауза. Не неловкая, а скорее осторожная. Такая, в которой оба прислушивались друг к другу, не решаясь сделать шаг дальше. Джим не спешил. Ему не хотелось вываливать правду вот так, под капотом старого автомобиля, среди запаха масла и бензина. Ему нужно было понять, готов ли Джонатан хотя бы просто разговаривать с ним. Не как с шерифом. Не как с чужим. И не спеша начать этот непростой разговор. — Если хочешь, — добавил он спустя мгновение, стряхивая пепел, — могу глянуть. Не сегодня, так в другой раз. Я… с таким сталкивался. Джонатан снова посмотрел на него. На этот раз чуть дольше. — Может быть, — сказал он после паузы. — Посмотрим. Парень понял, что шериф подошел не просто поболтать. Он и сам хотел поговорить с ним, но, наверное, подойти первым бы не решился. «Он пришёл поговорить», — понял он почти сразу. «Вопрос только — о чём». Первой мыслью была мама. Он невольно сжал губы, продолжая возиться под капотом. В голове всплыли обрывки последних недель: Хоппер в доме всё чаще, его голос на кухне, редкие, но слишком тихие разговоры с Джойс, её взгляд — другой, мягче. Джонатан выдохнул. Он не был против. Правда. Он хотел, чтобы мама была счастлива. После всего, через что она прошла, она это заслуживала. И если этот угрюмый, резкий, но по-своему надёжный шериф — тот, кто может дать ей спокойствие… он не собирался вставать на пути. Просто никто его об этом не спросил. — Если честно, — сказал он наконец, не поднимая глаз, — она уже давно просила меня заняться сливом. Я всё откладывал. Он усмехнулся коротко, без веселья. — Так что… спасибо, что помог. Хоппер повернул голову, внимательно посмотрел на него. В этом взгляде было что-то тяжёлое, будто он услышал больше, чем слова. Он вытер руки о тряпку и наконец посмотрел на Хоппера прямо. — Если вы с мамой… — он запнулся, подбирая формулировку, — если вы переживаете из-за меня, то не стоит. Джим слегка напрягся, но не перебил. — Я не ребёнок, — продолжил Джонатан тише. — Я вижу, что между тобой и мамой что-то есть. И… — он пожал плечами, будто признавался в чём-то простом, — я не против. Это было сказано честно. Без укора. Без вызова. На секунду Хоппер будто потерял почву под ногами. Он сделал затяжку, слишком глубокую, и выдохнул медленно. — Я не собирался… — начал он и замолчал. — Чёрт. Он потер переносицу большим пальцем — жест знакомый, почти защитный. — Ты умнее, чем кажешься, — сказал он наконец. — И… спасибо. Джонатан кивнул. Внутри стало чуть легче, как будто он сделал шаг навстречу и его не оттолкнули. — Просто, — добавил он после паузы, — она много пережила. И если ты здесь… если ей с тобой хорошо — это нормально. Он не сказал «я рад». Он сказал «нормально». Но для него это было почти тем же. Джим действительно растерялся на долю секунды, не больше. Этого было достаточно, чтобы он понял, если не возьмёт себя в руки сейчас, то не возьмёт уже никогда. Он затушил сигарету о край жестяной банки, выпрямился и посмотрел на Джонатана внимательнее, чем прежде. — Слушай… — начал он и тут же осёкся. Слова не складывались. Всё, что он прокручивал в голове, вдруг показалось либо слишком грубым, либо слишком жалким. Он сделал шаг в сторону, будто собираясь обойти машину, выиграть время. — Я вообще-то вышел не совсем из-за… — он махнул рукой в сторону дома, — не из-за того, о чём ты подумал. Есть ещё кое-что. Джонатан напрягся сразу. Это было видно по плечам, по тому, как он машинально сжал пальцы, испачканные машинным маслом. — Что именно? — спросил он осторожно. Хоппер открыл рот и снова закрыл. Прошёлся рукой по затылку, шумно выдохнул. — Чёрт… — пробормотал он. — Это сложный разговор. И я не очень хорош в них.       Он поднял взгляд на Джонатана, будто собирался всё-таки решиться… И именно в этот момент дверь дома распахнулась. — Джонатан! Голос Джойс прорезал вечер резко, слишком громко. Она выскочила на крыльцо, не надев ни куртки, ни даже свитера, в одном тонкой кофте и джинсах, с растрёпанными волосами и огромными, испуганными глазами. Она почти бежала. И Джим сразу понял: она не выдержала. Не смогла сидеть и ждать, пока всё решится само собой. Джонатан обернулся, растерянный. — Мам? — вырвалось у него. — Что случилось? Джойс остановилась у машины, тяжело дыша, будто пробежала не несколько метров, а километр. Она быстро поправила волосы дрожащими пальцами — жест привычный, когда она нервничала. Посмотрела сначала на Хопа. Потом на сына. По их лицам она поняла всё за одну секунду. Хоппер ещё не сказал. Джонатан ещё не знает. И от этого ей стало одновременно легче и страшнее. — Подожди, — сказала она быстро, чуть хрипло. — Пожалуйста. Джим сделал шаг назад, молча, сразу уступая ей место. Он смотрел на неё так, будто передавал не разговор, а судьбу. Джойс повернулась к сыну. В глазах стояли слёзы, но она упрямо не позволяла им пролиться. — Это… — она сглотнула, — это должен сказать не он. Джонатан нахмурился ещё сильнее. — Мам, ты меня пугаешь. Она подошла ближе. Так близко, что могла коснуться его руки и почти сделала это, но остановилась на полпути. Как будто боялась, что если прикоснётся, то уже не сможет остановиться. — Я должна сказать это сама, — повторила она тише. — Потому что это моя правда. И… наша. Она глубоко вдохнула, собирая остатки храбрости, которой так долго ей не хватало. Хоппер стоял чуть в стороне, неподвижный, с каменным лицом. Он не вмешивался. Не имел права. Джонатан переводил взгляд с матери на Джима и обратно. В груди начинало холодеть. — Мам… — сказал он медленно. — Что происходит? Почему ты без куртки? Джойс посмотрела ему прямо в глаза. Долго. Так, как смотрят, когда знают, что после этих слов ничего уже не будет прежним. — Сынок, — произнесла она почти шёпотом, — мне нужно сказать тебе одну очень важную вещь. Джойс выдохнула так, будто до этого несколько минут держала воздух в лёгких. — Джонатан… — начала она тихо, но ровно, цепляясь за каждое слово, чтобы не сорваться. — Я должна была сказать тебе это давно. Я трусила. Пряталась. Думала, что так будет лучше. Для тебя. Для всех нас. Но это было неправдой. Она шагнула ещё ближе. Теперь между ними почти не осталось расстояния. — Твой отец… — её голос дрогнул, но она удержала его. — Твой настоящий отец — это Джим. Слова повисли в воздухе, нелепые и невозможные. Как будто они не имели права существовать в реальности. — Шериф Хоппер, — добавила она, будто извиняясь, будто боясь, что без этого уточнения сын не поймёт.       Наступила тишина. Та самая, оглушающая, в которой звуки будто исчезают, а в ушах начинает звенеть. Джонатан смотрел на неё, не моргая. Его лицо стало пустым, как чистый лист. Он машинально продолжал вытирать пальцы старой тряпкой, снова и снова проводя по коже, испачканной маслом, словно это было единственное действие, которое удерживало его в реальности. Потом его взгляд медленно, почти механически, сместился в сторону. На Хоппера. Джим стоял неподвижно, напряжённый, хмурый, с сжатыми челюстями. Он не делал ни шага вперёд, ни жеста. Не оправдывался. Не объяснял. Просто смотрел на Джонатана так, будто боялся даже дышать, вдруг этим разрушит его окончательно. «Нет», — подумал Джонатан. «Этого не может быть». Это было слишком. Слишком странно. Слишком неправильно. Как будто кто-то взял его жизнь, сложил аккуратно по полочкам и одним движением смёл всё на пол. — Что? — вырвалось у него, но слово прозвучало глухо, почти беззвучно. Он снова посмотрел на мать. В её глазах стояли слёзы. Настоящие. Не истерика, не привычное напряжение, а чистая, разъедающая вина. — Это было когда мы с Лонни очень поругались и я была уверенна, что всё кончено, — торопливо заговорила она, будто боялась, что он сейчас отвернётся. — Лето. Мы были молоды, глупы… Я не знала, что беременна сразу. А потом… потом всё стало сложнее. Я решила, что так будет проще. Я ошиблась. Джонатан почти не слышал слов. Они доходили до него обрывками, как через воду. Его пальцы сжали тряпку сильнее. Он чувствовал, как что-то внутри медленно, но неотвратимо рушится. Как будто почва под ногами начала осыпаться, и он стоял на самом краю, не понимая, куда сделать шаг. — Ты… — он снова посмотрел на Джима. — Ты знал? Хоппер покачал головой сразу. — Нет, — ответил он хрипло. — Я узнал совсем недавно. И в этом голосе не было оправданий. Только правда. Грубая, тяжёлая, такая же неловкая, как и он сам. Джонатан сглотнул. В голове вспыхивали куски прошлого — обрывки сцен, которые раньше ничего не значили: взгляды, молчание, то странное чувство рядом с этим человеком, будто он узнаёт его, даже не понимая как. Теперь это пугало. Он опёрся бедром о машину, будто ноги действительно перестали его держать. — Это… — он замолчал, не находя слов. — Это невозможно. — Я знаю, — прошептала Джойс. — Прости меня. Пожалуйста. Он снова посмотрел на неё. На женщину, которая была для него всем — опорой, защитой, единственным постоянством в хаосе жизни. И вдруг понял, что даже сейчас, в эту секунду, не может злиться так, как, наверное, должен. Только пустота. Шок. И чувство, будто мир стал другим без предупреждения. Джонатан медленно выдохнул. — Мне… — он провёл рукой по лицу. — Я не готов сейчас это обсуждать. Это было всё, что он смог сказать. Хоппер кивнул первым. Резко, почти благодарно. Джойс стояла между ними, дрожа от холода и напряжения, понимая, что самое страшное уже сказано, но самое трудное только начинается. А Джонатан всё ещё вытирал пальцы, снова и снова, будто пытался стереть не грязь, а ту самую секунду, в которую его жизнь навсегда перевернулась. Он понял, что нужно скорее убраться отсюда и как-то прийти в себя. Слёзы подступили резко, без предупреждения. Джонатан почувствовал, как в горле встал ком, как зрение стало мутным, и в ту же секунду понял, если он останется ещё хоть на минуту, он сломается. Прямо здесь. При них. Он медленно положил тряпку на капот. Аккуратно, почти педантично, как будто это имело значение, как будто порядок в мелочах мог удержать мир от окончательного развала. Поднял взгляд на мать. Джойс смотрела на него так, будто боялась сделать лишний вдох. В её глазах было всё сразу — страх, любовь, вина, надежда. Слишком много. Невыносимо много. — Мне… — голос Джонатана сорвался, он прочистил горло. — Мне нужно пройтись.       Он не сделал ни шага к ней. Не протянул руку. Не позволил себе привычного жеста — короткого объятия, касания плеча. Если бы он дотронулся сейчас, он бы не выдержал. А на Хоппера он даже не посмотрел. Не потому что ненавидел. А потому что боялся. Боялся, что если встретится с этим взглядом, то правда станет окончательной и необратимой. Он обошёл их по дуге, застёгивая куртку уже на ходу, будто от холода, которого на самом деле не чувствовал. Шаги были быстрыми, почти резкими. Он шёл к дороге, к темноте, к любому месту, где можно было остаться одному. И не обернулся. Ни разу. Джойс стояла, прижав руки к груди. Хоппер смотрел ему вслед несколько секунд. Потом он перевёл взгляд на Джойс. Она была бледной, как бумага. Плечи опущены. Губы дрожали, но она всё ещё держалась из последних сил. Джим ничего не сказал. Он просто снял куртку, шагнул ближе и осторожно накинул её ей на плечи, словно боялся причинить боль даже этим движением. Его руки задержались на секунду дольше, чем нужно, сжали ткань у её ключиц не крепко, но уверенно. Джойс всхлипнула — коротко, сдавленно и только теперь позволила себе опереться на него лбом, буквально на мгновение. Он стоял неподвижно. Хоппер стоял, не убирая рук, медленно растирая её плечи через плотную ткань куртки, стараясь согреть, успокоить, удержать здесь и сейчас. Джойс дрожала, не столько от холода, сколько от напряжения, которое наконец нашло выход. — Эй… — тихо сказал он, наклоняясь чуть ближе, чтобы его голос не звучал грубо. — Ты молодец. Правда. Она всхлипнула и уткнулась лбом ему в грудь, кивнув, но будто не до конца веря этим словам. — Всё прошло… — он сделал паузу, подбирая формулировку, как умел, просто и честно. — Всё прошло лучше, чем мы думали. Намного лучше. Джойс хмыкнула сквозь слёзы, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Он… он даже не накричал, — прошептала она. — Я думала, он… не знаю… что он просто… — Он не такой, — перебил Джим спокойно. — Весь в тебя. Ему просто нужно время. Она снова кивнула, всё ещё не отрываясь от него, будто если отступит хоть на шаг, то всё рухнет окончательно. Хоппер глубоко вздохнул, оглянулся на тёмную дорогу, по которой ушёл Джонатан, и снова посмотрел на Джойс. — Пойдём в дом, — сказал он мягче. — Пока ты тут окончательно не околела. Нам ещё не хватало, чтобы ты свалилась с простудой.       Он осторожно взял её за руку. Не торопя, не тянув, а просто давая понять, что ведёт, что рядом. Джойс позволила. Её пальцы сомкнулись вокруг его ладони чуть крепче, чем нужно, словно она боялась отпустить. Они пошли к дому молча. Свет в окнах кухни всё ещё горел, тёплый, жёлтый, слишком обычный для такого вечера. Дверь тихо скрипнула, когда Хоппер открыл её и пропустил Джойс вперёд, не отпуская руку. Внутри было тепло. Слишком тепло по сравнению с тем, что творилось у них внутри у обоих.       Дом встретил их тишиной, той самой, глухой, вечерней, когда звуки будто приглушены, а мысли, наоборот, становятся слишком громкими. Дверь закрылась за их спинами, и Джойс только сейчас почувствовала, насколько она вымотана. Она молча прошла в гостиную и опустилась на диван, даже не сняв куртку Хоппера. Ткань была для неё слишком большой, пахла дымом, дешевым одеколоном и им самим, и почему-то именно это немного успокаивало. Джойс подогнула ноги под себя, обхватила колени руками. Её всё ещё слегка трясло, будто холод был не снаружи, а внутри. — Я заварю чай, — коротко произнес он и пошёл на кухню. Джойс проводила его взглядом, а потом уставилась в тёмное окно, где отражался свет лампы и её собственное лицо — бледное, растерянное, слишком знакомое ей самой. Мысли снова закрутились, одна за другой, не давая зацепиться ни за одну. Джонатан один. В темноте. На эмоциях. Она знала своего сына. Знала, как он может замкнуться, как уходит в себя, как долго переваривает боль. Он никогда не устраивал истерик, не хлопал дверьми, и именно это пугало сильнее всего. Его тишина была опаснее любого крика. «А если он пойдёт слишком далеко? Если с ним что-то случится?» После всего, что было с Уиллом, после всего пережитого, этот страх сидел в ней намертво, вросший в кости. — Господи… — едва слышно выдохнула она, прижимая ладонь ко лбу.       С кухни донёсся звук воды, потом характерный звук чайника. Обычные, бытовые звуки. Они странно контрастировали с тем, что только что произошло на улице, будто жизнь упрямо продолжалась, не считаясь с тем, что чей-то мир только что треснул. Хоппер вернулся с двумя кружками. Поставил одну на журнальный столик, вторую протянул ей, но, заметив, как дрожат её руки, просто сел рядом и аккуратно вложил кружку ей в ладони, накрыв их своей. — Горячий, — предупредил он. — Осторожно. Джойс кивнула, но почти не чувствовала ни тепла, ни запаха чая, только его руки, уверенные и спокойные. — Он… он ушёл так, — наконец выдавила она. — Я должна была его остановить. Сказать что-нибудь ещё. Я плохая мать, Хоп. Хоппер тяжело вздохнул и покачал головой. — Нет, — твёрдо сказал он. — Ты мать, которая сказала правду. Это разные вещи. Он чуть наклонился к ней, опираясь локтями о колени. — Я понимаю, чего ты боишься. Чёрт, я и сам боюсь. Но Джонатан не маленький. Он сильнее, чем кажется. И если ему сейчас нужно пройтись — пусть. Иногда это лучше, чем остаться и взорваться. Джойс закрыла глаза. Его слова не убрали страх полностью, но сделали его… выносимым. — А если он не вернётся сегодня? — почти шёпотом спросила она. — Вернётся, — ответил Хоппер без колебаний. — Я бы поставил на это всё, что у меня есть. Он замолчал, потом добавил тише: — И если нет, то я поеду его искать. Она кивнула с выражением лица, что такой ответ её боле менее устраивает и наконец сделала глоток чая, чувствуя, как тепло напитка опускается вниз. Некоторое время они сидели молча. За окном сгущались сумерки, а дом будто затаил дыхание вместе с ними. Джойс уставилась в одну точку, машинально водя пальцем по ободу кружки, и только сейчас начала ощущать, как накатывает усталость — не физическая, а та, что выматывает изнутри. И вдруг она резко выпрямилась. — Господи… — вырвалось у неё. — Уилл. Хоппер тут же повернул к ней голову. — Что? — Я должна была забрать его от Майка. В восемь. — Она посмотрела на часы и побледнела ещё сильнее. — Совсем вылетело из головы. Джим без суеты допил остатки чая, поставил кружку на стол и встал. — Я съезжу, — просто сказал он. — Думаю тебе не стоит сегодня садиться за руль. Джойс несколько секунд смотрела на него, будто проверяя, не ослышалась, а потом медленно кивнула. — Хорошо... Спасибо. Я тогда Карен наберу, предупрежу, что ты заедешь. Она поднялась с дивана, наконец сняла куртку Хоппера и аккуратно положила её рядом, словно вещь была чем-то большим, чем просто одежда. Проходя мимо, она на секунду задержалась, будто хотела что-то сказать, но лишь благодарно посмотрела на него и пошла к телефону. Карен ответила почти сразу, на фоне слышались голоса и смех. — Джойс? Всё в порядке? — Да, — поспешно сказала она, хотя слово далось с трудом. — Слушай, за Уиллом приедет Хоппер. Если, конечно, он уже не слишком поздно… На том конце повисла короткая пауза, а потом Карен мягко рассмеялась. — Ну… тут есть один нюанс. — Она понизила голос. — Мальчики нас окружили и почти взяли в заложники. Умоляют остаться с ночёвкой. Клянутся, что будут тише воды, ниже травы. Джойс невольно улыбнулась, впервые за весь вечер. — Конечно, — добавила Карен. — Я понимаю, если ты будешь против. Джойс прикрыла глаза и прислонилась лбом к стене. Мысль о том, что сегодня Уилл будет не дома, сначала кольнула тревогой, а потом неожиданно принесла облегчение. — Нет, — тихо сказала она. — Пусть остаётся. Думаю… сегодня так будет лучше. — Отлично, — с теплом ответила Карен. — Я за ним присмотрю. Позвоню, если что. — Спасибо тебе, Карен. Повесив трубку, Джойс ещё несколько секунд стояла неподвижно, будто собираясь с мыслями. Потом вернулась в гостиную. Хоппер уже надевал куртку. — Ночёвка, — сказала она. — Уилл остаётся у Уилеров. Джим засунул руки в карманы куртки, будто собирался уйти. Джойс подняла на него взгляд. — Ты же не уедешь… — тихо сказала она. — Пока Джонатан не вернётся. Хоппер моргнул, будто его вытащили из воды. Он повернулся к ней всем корпусом и почти сразу ответил — слишком быстро, слишком резко, как всегда, когда хотел спрятать эмоции: — Конечно, нет. — Он кашлянул и добавил уже спокойнее: — Я никуда не поеду, пока не буду уверен, что с ним всё в порядке. Он снова отвёл взгляд, челюсть напряглась. — Хотя… — он хмыкнул без тени веселья, — после сегодняшнего он вряд ли горит желанием видеть меня в своём доме. Скорее наоборот. Джим пожал плечами, будто речь шла о чём-то бытовом, но голос выдал его, стал ниже, глуше. — Переживу. Это… меньшее, что я могу сделать. Она подошла ближе, не касаясь его, но оказавшись достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела и слабый запах табака и одеколона. — Как бы сильно я не переживала за него, но знаю, что он вернётся, — сказала она уверенно, хотя внутри всё дрожало. — Он всегда возвращается. Ему просто нужно… побыть одному. Хоппер кивнул. — Понимаю. — После паузы добавил: — Я тоже так делаю. Он снова замолчал, потом вдруг усмехнулся уголком губ — устало. — Знаешь, — тихо сказал он, — если он решит, что не хочет иметь со мной ничего общего, да и в принципе не захочет общаться… я всё равно буду здесь. Хоть на крыльце, хоть в машине. Неважно. Он посмотрел на неё прямо. — Я уже один раз слишком долго отсутствовал. Больше не хочу. Джойс сглотнула, сдерживая подступающие слёзы, и на этот раз всё-таки протянула руку к нему. Провела кончиками пальцев по ткани его синей куртки, будто проверяя он здесь, настоящий, потом аккуратно поправила жетон на его форменной рубашке. Джим стоял неподвижно и смотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было ни напора, ни сомнения, только усталость и что-то очень глубокое, сдерживаемое годами. Он словно позволял ей делать это, позволял быть рядом, потому что сейчас ему это было нужно не меньше, чем ей. И в какой-то момент он просто не выдержал. Он обнял её неловко, резко, но крепко, как будто боялся, что если ослабит хватку, всё развалится. Уткнулся лицом в её волосы, почти спрятался в них, глубоко вдохнув знакомый запах — сигарет, её дома, её самой. Запах, который жил где-то в памяти слишком давно, чтобы его можно было забыть. — Чёрт… — выдохнул он глухо, почти неслышно. — Джойс… Она на секунду замерла, а потом медленно обняла его в ответ, прижавшись щекой к его груди. Его сердце билось тяжело и неровно, не как у шерифа, который привык держать всё под контролем, а как у человека, которому наконец позволили быть слабым. Джим сильнее сжал её, пальцы вцепились в ткань её свитера. Он закрыл глаза, позволяя себе эту редкую роскошь — не думать, не решать, не быть сильным. Просто стоять, дышать и держать женщину, которую любил слишком долго и слишком неправильно, но всегда по-настоящему.       За окном всё так же был поздний вечер, снег не прекращался и уже крупные хлопья медленно опускались вниз. Где-то далеко шагал их сын, переворачивая свою жизнь с ног на голову. А здесь, в тишине дома Байерсов, они стояли обнявшись, нуждаясь друг в друге сильнее, чем могли представить.       Прошло около полутора часов, они и сами не заметили как. Время будто растянулось, стало вязким и тихим. Джим сидел, откинувшись на спинку дивана, широко расставив ноги, как всегда, когда наконец позволял себе расслабиться. Джойс устроилась рядом, прижавшись к нему плечом, положив голову ему на ключицу. Он обнимал её одной рукой — не крепко, но уверенно, будто обозначая: я здесь. Второй рукой медленно подносил сигарету ко рту, делал редкие, глубокие затяжки и стряхивал пепел в блюдце, которое заменяло пепельницу.       Они почти не говорили. И это была не неловкая тишина, а наоборот, такая, в которой не нужно ничего доказывать, объяснять, оправдываться. Джойс дышала ровно, её пальцы иногда едва заметно сжимались на его рукаве, словно во сне. Он чувствовал тепло её тела и ловил себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз сидел вот так — спокойно, без тревоги в груди, без вечного ожидания удара. Она задремала. Именно в этот момент входная дверь вдруг распахнулась.       Джонатан вошёл быстро, почти резко. Его шаги были тяжёлыми, неровными. Он прошёл мимо гостиной, даже не повернув головы, будто они были частью мебели, частью дома, а не живыми людьми. Через секунду с силой хлопнула дверь его комнаты так, что дрогнули стены. Джойс вздрогнула и резко выпрямилась. Сон слетел с неё мгновенно. Она посмотрела в тёмный коридор, потом перевела испуганный, полный тревоги взгляд на Джима. — Он… — голос дрогнул. — Он вернулся. Хоппер уже сидел прямо. Сигарета застыла между пальцами, он не затянулся, просто медленно опустил руку и затушил её, на этот раз слишком резко. Его лицо стало каменным, но в глазах мелькнуло то же самое, что и у неё, страх, смешанный с надеждой. — Вернулся, — тихо подтвердил он. — Это уже кое-что. Джойс поднялась с дивана, будто собираясь пойти за сыном, но остановилась на полушаге. Она не знала можно ли. Нужно ли. Не станет ли хуже. — Я не знаю, что делать, Хоп… — прошептала она, сжимая руки. — Вдруг он сейчас закроется и больше… — Эй, — Хоппер тоже встал и осторожно, но уверенно взял её за плечи, заставив посмотреть на него. — Он дома. В своей комнате. Она судорожно кивнула, но глаза всё равно блестели. — Я боюсь, что он нас возненавидит. Джим на секунду задумался, потом покачал головой. — Нет. Он сейчас злится. Он сейчас в шоке. Это разные вещи. — Он вздохнул, тяжело. Джойс прижала ладонь к губам, стараясь успокоить дыхание. Хоппер притянул её ближе, не обнимая полностью, но оставляя рядом, давая опору. — Дай ему ночь, — тихо сказал он. Хоппер ещё раз посмотрел в сторону коридора, будто мог сквозь стены увидеть Джонатана, и тихо выдохнул. — Сегодня его лучше не трогать, — сказал он негромко, но уверенно, тем самым тоном, которым привык принимать решения. — Пусть побудет один. Джойс медленно кивнула. Внутри всё протестовало, материнский инстинкт требовал пойти, постучать, сказать хоть что-нибудь. Но разум понимал: он прав. — Да… — выдохнула она. — Ты прав. Несколько секунд они просто стояли рядом. Потом Джим отступил на шаг, будто принял ещё одно решение, куда более тяжёлое. — Мне, наверное, лучше поехать, — сказал он, избегая её взгляда. — Сейчас. Не хочу, чтобы ему было… неловко. Или хуже, чтобы он решил, будто я тут торчу нарочно. Эти слова ударили Джойс неожиданно больно. Она сжала губы, стараясь не выдать, насколько ей не хочется, чтобы он уходил. С ним было спокойнее. Тише. Будто он держал дом в равновесии одним своим присутствием. — Понимаю… — тихо ответила она, хотя на самом деле хотелось сказать совсем другое. Хоппер уже натягивал куртку, привычным жестом водрузил на голову шляпу и направился к двери. Джойс машинально пошла следом, словно боялась, что если остановится, он исчезнет быстрее.       Холодный воздух ударил в лицо, когда они вышли на крыльцо. Снег тихо поскрипывал под ногами. И тут Джим вдруг остановился, обернулся и прищурился. — Эй, — хмыкнул он. — Ты, случайно, не решила поставить рекорд по прогулкам зимой без куртки? Она даже не заметила, что снова вышла в одной кофте. — Я… — начала она, но он уже мягко взял её за руку. Его ладонь была тёплой, большой, надёжной. Он сжал её пальцы чуть крепче, чем нужно, будто передавая этим жестом всё то, что не решался сказать вслух. — Иди в дом, Джойс, — сказал он тихо. — Ладно? Она кивнула, глядя на него снизу вверх. И в этот момент он наклонился и осторожно поцеловал тыльную сторону её ладони — просто, без спешки, без пафоса. Этот поцелуй был не обещанием и не прощанием. Он был поддержкой. — Я рядом, — добавил он негромко. — Если что, то сразу звони. Потом отпустил её руку, развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь. Джойс осталась на крыльце, прижимая ладонь к груди, чувствуя, как холод наконец догоняет её, и как вместе с этим в ней всё равно остаётся тепло.