После правды

      На следующий день Джойс не могла найти себе места. Мысли всё время возвращались к Джонатану, к его лицу, к тому пустому, оглушённому взгляду, с которым он ушёл в темноту, будто не из дома, а из её жизни. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому звуку, доносящемуся из его комнаты, словно могла понять, какое у него настроение и о чем он думает в данный момент.       Собирались они с Уиллом в спешке. Джойс действовала на автомате: кружка с кофе, бутерброд в салфетку, рюкзак к двери. Внутри же всё было сжато, как натянутая струна. По дороге в школу Уилл украдкой поглядывал на неё. Он всегда так делал, когда чувствовал неладное. — Мам… — осторожно начал он, когда они остановились у школьного крыльца. — У нас… всё нормально? Джойс с трудом переключилась на него, словно вышла из коматоза. Она натянуто улыбнулась, слишком быстро, слишком выученно. — Конечно, солнышко, — сказала она. — Просто работы много. Знаешь, перед праздниками всегда так. Уилл нахмурился, явно не до конца поверив, но не стал настаивать. Она наклонилась, поцеловала его в лоб чуть дольше, чем обычно и почти сразу же развернула машину, не дожидаясь, пока он полностью скроется за дверями школы.       В магазин она влетела с тем же ощущением бегства. Джойс старалась занять руки, голову, время — что угодно, лишь бы не думать. Но мысли всё равно прорывались. Джонатан не вышел к завтраку. Даже шагов его она не слышала. Он явно избегал её и это резало сильнее любых слов. До обеда Джойс была сама не своя. Она путалась в ценниках, забывала, кому уже дала сдачу, ловила на себе обеспокоенные взгляды постоянных покупателей. Несколько раз она ловила себя на мысли, что ждёт не клиента, не поставку, а шагов. Его шагов. И вдруг, словно спасительный глоток воздуха, дверь магазина открылась чуть шире обычного.       Хоппер.       Он вошёл уверенно, как всегда, но Джойс сразу заметила, что-то в нём было не так. Плечи напряжены, взгляд чуть тяжелее, чем обычно. Он явно не спал нормально. Но, как и всегда, он старательно делал вид, что всё под контролем. В руках у него было два бумажных стакана с кофе и коричневый пакет, из которого доносился тёплый, сладковатый запах выпечки. Увидев его, Джойс вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не полностью, но достаточно, чтобы снова можно было дышать. Она грустно улыбнулась.       Джим подошёл к прилавку, поставил кофе и пакет рядом с кассой и посмотрел на неё тем самым взглядом, внимательным, но беспокойным. — Подумал, тебе может понадобиться подкрепление, — сказал он небрежно, будто это была самая обычная вещь на свете. Но для Джойс в этот момент это было куда больше, чем просто кофе. Она благодарно кивнула, обхватила стаканчик обеими ладонями и сделала глоток. Тёплый кофе обжёг губы, и только потом она почувствовала вкус — корица. Тонкая, ровно такая, как она любила. Она невольно прикрыла глаза на секунду, будто позволяя себе маленькую передышку посреди этого дня. «Он помнит», — мелькнуло в голове, и от этого стало одновременно тепло и больно. Она открыла глаза, всё также грустно улыбнулась и посмотрела на Джима. Он уже заметил это выражение её лица, слишком хорошо заметил, и коротко кивнул в сторону бумажного пакета. — Пончики. Свежие. Джойс тихо усмехнулась, достала один, оторвала кусочек и откусила. Тесто было мягким, сладким, ещё тёплым, но вкус почти не чувствовался. Словно рецепторы вместе с нервами сегодня просто отключились. — Спасибо, — всё же сказала она, больше из вежливости, чем из ощущения сытости. Хоппер чуть помедлил, затем спросил, стараясь звучать непринуждённо: — Как утро прошло? Джойс пожала плечами. — Никак, — честно ответила она. — Джонатан даже не вышел из комнаты. Я… не стала его трогать. Хоппер тяжело выдохнул. Он снял шляпу, аккуратно положил её на край прилавка, будто тем самым признавая: сейчас он здесь не как шериф. Провёл ладонью по лицу и потёр переносицу. — Глупо было думать, что он просто… — он замолчал, подбирая слова, — что он отмахнётся и пойдёт дальше, будто мы сказали ему, что-то незначительное и обыденное. Он опустил взгляд на кофе в своей руке, сжал стаканчик чуть сильнее, чем нужно. — Я знал, что ему будет тяжело, — добавил он тише. — Но, чёрт… всё равно надеялся, что он хоть как-то покажет свои эмоции. Джойс смотрела на него и видела то же самое, что чувствовала сама: вину, страх и бессилие. И это странным образом сближало их ещё сильнее.       Женщина медленно поставила стаканчик на стол, будто боялась расплескать не кофе, а себя. Пальцы на мгновение задержались на картоне, потом она отняла руку и глубоко вдохнула. Поддержать Хоппера хотелось отчаянно, но слова застревали где-то в груди. Потому что если честно, она сама считала всё происходящее катастрофой. Не истерикой, не драмой, а именно тихой, вязкой катастрофой, когда всё рушится не сразу, а слой за слоем. — Я… — начала она и замолчала, подбирая нужный тон. — Я дам ему время до вечера. Она подняла взгляд на Хоппера, уже без улыбки, прямо, открыто. — Если когда я вернусь с работы, он всё так же будет прятаться и делать вид, что меня не существует… — она сглотнула, — я начну разговор сама. Я больше так не выдержу, Хоп. Эти догадки, тишина, это ожидание, оно хуже любого крика. Хоппер кивнул не сразу. Он понимал. Слишком хорошо понимал. — Я могу приехать, — предложил он осторожно. — Быть на подхвате, если вдруг ты растеряешься. Джойс покачала головой. Мягко, но уверенно. — Не нужно. Лучше, если сегодня с ним поговорю только я. Она выдохнула. — Ему и так сейчас кажется, что весь мир вдруг решил что-то за него. Я не хочу, чтобы он чувствовал давление. Хотя бы не сегодня. Джим сжал челюсть, но спорить не стал. Только кивнул и сказал тихо: — Ладно. Я буду на связи. Если что, приеду сразу. Она посмотрела на него благодарно. — Спасибо, — сказала она просто. Хоппер всё-таки надел шляпу, подтянул её чуть ниже на лоб, но с места не сдвинулся. Стоял, уперевшись ладонью в край прилавка, словно ему нужно было ещё несколько секунд, чтобы решиться выйти обратно в привычный мир — туда, где он шериф, а не мужчина, у которого разваливается и одновременно собирается заново жизнь.       Со стороны они и правда выглядели… нормально. Почти уютно. Как семейная пара, где муж заехал к жене в магазин по пути на работу обсудить трудного подростка, который хлопает дверями и молчит за завтраком. Рядом с Джойс он больше не чувствовал той неловкости, что раньше. Не было необходимости прятать руки в карманы, отшучиваться, изображать равнодушие. Было что-то спокойное, тяжёлое и настоящее, как дом, в который возвращаешься после долгого отсутствия. И вот разговор закончился. По всем негласным правилам «нормальной» жизни он должен был подойти ближе, легко чмокнуть её в губы, провести ладонью по талии — привычно, без пафоса, с улыбкой и подмигиванием. Сказать что-нибудь вроде: «Держись. Мы с этим разберемся.» — и уйти. Но они не были супругами. И никакого сценария для этого момента у них не существовало. Джим поймал себя на том, что завис. Его взгляд скользнул вниз, слишком непроизвольно, к её губам. Он тут же отвёл глаза, но было уже поздно: Джойс это заметила. И сердце у неё болезненно сжалось, потому что она хотела того же самого. Хотела шагнуть вперёд, стереть эту нелепую паузу, позволить себе хотя бы один простой, человеческий жест. Но не могла. Не сейчас. Она первой нарушила тишину — неловко, почти по-детски: — Я… я позвоню тебе завтра. И, словно поняв, что слов мало, слегка помахала рукой, тут же мысленно отругав себя за эту глупость. Хоппер кивнул. Медленно. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я буду ждать. Он ещё секунду постоял, будто надеялся, что она передумает. Потом развернулся и пошёл к выходу. Колокольчик над дверью звякнул привычно, буднично, как звенел сотни раз до этого.       Джойс ещё несколько секунд стояла, не двигаясь, и смотрела туда, где только что исчез Хоппер. Сквозь стекло витрины она видела, как он пересёк парковку, сел в машину, как на мгновение замер, будто передумал уезжать… но двигатель всё-таки завёлся, и автомобиль тронулся с места. Только тогда она выдохнула. На душе было тяжело. И если раньше вся эта тяжесть имела имя Джонатан, то теперь к нему добавилось ещё одно — Джим. Она опёрлась бёдрами о прилавок, скрестила руки на груди, словно пытаясь удержать себя от распада. Мысли путались, цеплялись одна за другую, не давая покоя. «Что между нами?» — вопрос крутился в голове навязчиво и упрямо. Нет, она знала, что чувствует сама. Это было ясно до болезненности. Спокойствие, которое приходило, стоило ему появиться рядом. Тепло. Ощущение, будто мир становится хоть немного управляемым. Она уже предельно ясно понимала, что ждёт его — не как шерифа, не как помощи, а как человека, без которого день ощущается пустым. Но вот что чувствует он? Любит ли он её или просто жалеет? Или это чувство вины, внезапно свалившееся на него вместе с правдой? Ответственность, которая давит сильнее, чем любые эмоции? Она вспоминала его взгляд — осторожный, будто он всё время держит себя за шкирку, не позволяя шагнуть вперёд. Его жесты: как он убирает руки, прежде чем коснуться, как останавливается на полпути, будто каждый раз решает, имеет ли право. В этом было слишком много сдержанности для простого равнодушия. «Он чувствует что-то. Я это вижу», — упрямо думала она. — «Но почему он не идёт дальше?» Может, боится. Может, не хочет ранить Джонатана ещё сильнее. Может, считает, что не заслуживает. А может… боится потерять. Потому что шаг вперёд — это риск. А Джим Хоппер слишком хорошо знал, что бывает, когда теряешь.       Эта мысль отозвалась внутри неожиданной мягкостью. Она вдруг поняла: он так же растерян, как и она. Просто прячет это за молчанием, за паузами, за этим вечным «потом». Джойс медленно выпрямилась, провела ладонью по прилавку, словно возвращаясь в реальность. Поведение Джима она хотя бы могла разгадать, а вот Джонатан вызывал у неё материнскую панику. Весь оставшийся рабочий день она провела с мыслями о сыне и как сложится сегодняшний вечер, когда она вернется домой.       День для Джойс тянулся мучительно долго, будто кто-то нарочно растянул время, заставляя её проживать каждую минуту слишком осознанно. Она ловила себя на том, что снова и снова прокручивает в голове один и тот же вечер: дверь, лицо Джонатана, его молчание — или, наоборот, слова, к которым она была не готова. Любой вариант пугал одинаково. Она работала на автомате. Улыбалась покупателям, отвечала на привычные вопросы, пробивала чеки, но внутри всё было натянуто, как струна. Стоило появиться паузе, мысли тут же возвращались домой. Когда смена наконец закончилась, Джойс почти физически почувствовала облегчение… и тут же новое напряжение. Теперь бежать было некуда. Во дворе дома она сразу заметила машину Джонатана. Сердце болезненно дёрнулось. Значит, он дома. Уже это было чем-то — не сбежал, не пропал, не закрылся окончательно.       Как только она зашла в дом, из своей комнаты вышел Уилл и пошёл её встречать. Увидев его, она сразу немного расслабилась. Мальчик обнял её и пошёл на кухню. Джойс сняла куртку, повесила сумку и пошла следом за ним. Уилл уже сидел за столом, болтая ногами и с увлечением рассказывая о том, как на уроке мистер Кларк снова запутался с проектором, а на перемене Майк придумал новую кампанию для D&D. Она кивала, улыбалась, задавала вопросы, старалась быть здесь и сейчас. Руки двигались сами: она достала глубокую миску, поставила разогреваться ужин, нарезала овощи для салата. Обычные движения, за которые можно было спрятаться. — А потом Лукас сказал, что это вообще нечестно, — продолжал Уилл, — но я думаю, он просто расстроился… — Мм, — отозвалась она, аккуратно перекладывая еду на сковороду. — И чем всё закончилось? — Ничем. Завтра продолжим, — он усмехнулся и вдруг посмотрел на неё внимательнее. — Ты меня вообще слушаешь? Джойс виновато улыбнулась. — Конечно слушаю. Прости, день был длинный. Уилл кивнул, он не стал настаивать. Он чувствовал, когда лучше не давить. Она украдкой бросила взгляд в коридор. Дверь комнаты Джонатана была закрыта. Тишина за ней казалась слишком плотной, почти осязаемой. Джойс расставила тарелки, положила приборы, придвинула к центру стола салат, всё слишком аккуратно, почти педантично. Она вытерла руки о полотенце и, не поднимая глаз, сказала: — Уилл, позови, пожалуйста, Джонатана. Ужин готов. Уилл сразу понял, почему именно он. Послушно встал, отодвинул стул и пошёл по коридору. Его шаги прозвучали громче, чем обычно. Джойс осталась одна на кухне и вдруг почувствовала, как у неё дрожат пальцы. Она сцепила руки под столом, будто так могла удержать себя в равновесии. Через минуту Уилл вернулся и сел на своё место. Он взял вилку, потом посмотрел на мать внимательно, серьёзно, совсем не по-детски. — Он сейчас придёт, — сказал он просто. У Джойс перехватило дыхание. Она кивнула, не доверяя голосу, и наконец села за стол. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Прошло всего пару минут, но они показались вечностью. Дверь комнаты Джонатана открылась. Он вышел без лишних движений, будто шёл не на ужин, а на какое-то обязательство. Джонатан молча прошёл к столу и сел на своё обычное место. Он не посмотрел ни на мать, ни на брата. Просто взял вилку, опустил взгляд в тарелку. Джойс почувствовала, как внутри всё сжалось. Он выглядел спокойным. Лицо собранное, почти непроницаемое, плечи чуть напряжены. Он ел медленно, аккуратно, как будто каждое движение было заранее отрепетировано. Ни одного лишнего жеста. Ни одного слова. Уилл косился то на брата, то на мать, чувствуя эту странную тишину. Обычно за ужином он говорил больше всех, но сейчас и он замолчал, ковыряя еду. Джойс пыталась есть, но вкус почти не ощущался. Вилка несколько раз тихо звякнула о тарелку, слишком громко в этой тишине. Она ловила себя на том, что смотрит на руки Джонатана, на то, как он держит приборы, как слегка наклоняет голову и от этого становилось только больнее. «Скажи что-нибудь», — умоляла она себя. — Как… как прошёл день? — наконец тихо спросила она, тут же пожалев об этом. Джонатан не поднял головы. — Нормально, — коротко ответил он. Одно слово. Ни интонации, ни продолжения. Джойс кивнула, будто получила исчерпывающий ответ, и снова опустила взгляд в тарелку. Руки предательски дрожали. Она чувствовала себя лишней за собственным столом, как будто вторглась в чужое пространство. Ужин продолжался в напряжённой, ломкой тишине. Каждый из них сидел со своими мыслями, и Джойс особенно остро понимала: это не конец разговора. Это лишь его опасная, хрупкая пауза.       Напряжённый ужин тянулся медленно и вязко, будто каждый звук — скрип стула, стук вилки о тарелку — цеплялся за нервы. Когда последние куски были съедены, Уилл первым не выдержал. Он отодвинул стул, поднялся и осторожно посмотрел на мать, потом на брата. Всё было ясно и без слов: что-то случилось. Но Уилл давно знал, есть моменты, в которые лучше не лезть. Если Джонатан захочет, он сам всё расскажет. Так было всегда. — Спасибо за ужин, мам, — сказал он тихо, но искренне. Джойс кивнула и попыталась улыбнуться. Уилл быстро ушёл к себе в комнату, оставляя за спиной кухню, наполненную тяжёлым, невыговоренным воздухом. Джонатан тоже поднялся. Он уже развернулся к коридору, привычно собираясь скрыться в своей комнате, когда Джойс вдруг поспешно сказала: — Джонатан… подожди. Поможешь мне с посудой? Слова вырвались слишком быстро, почти нервно. Она сама это поняла, но отступать было поздно. Он замер. Всего на секунду. Этого хватило, чтобы Джойс затаила дыхание, боясь, что он откажется. Но Джонатан не мог. Никогда не мог отказать ей — даже сейчас, когда внутри у него явно бушевало что-то тяжёлое и непривычное. — Да, — коротко ответил он. Он начал складывать тарелки в одну стопку — аккуратно, размеренно, словно этот простой порядок помогал ему держаться. Джойс включила кран. Вода зашумела, заполняя кухню живым звуком, за который можно было спрятаться. Она мыла посуду медленно, сосредоточенно, слишком долго задерживая каждую тарелку под струёй. Джонатан поставил последние стаканы рядом с раковиной, взял полотенце и начал вытирать чистую посуду. Движения были знакомые, отточенные годами. Они делали это вместе сотни раз. И всё же сейчас это было совсем иначе. Он молчал. Не демонстративно, не грубо — просто молчал. Смотрел на тарелки, на свои руки, на край стола. Как будто разговор существовал где-то рядом, но он не знал, готов ли его впустить. А Джойс думала. Сейчас. Или никогда. Каждое возможное начало казалось неправильным. Слишком резким. Слишком жалким. Слишком поздним. Она боялась одного неосторожного слова, боялась увидеть в его глазах обвинение, холод или, хуже всего —разочарование. Вода продолжала шуметь. Полотенце шуршало в его руках. И Джойс всё мыла и мыла посуду, собирая в себе храбрость, которой ей так долго не хватало. Она так и не нашла никаких «правильных» слов. Ни умных, ни подготовленных, ни осторожных. Всё, что крутилось в голове, рассыпалось, стоило только попробовать открыть рот. — Прости меня… — сказала она вдруг, почти шёпотом. Слова повисли между ними. Джонатан резко замер. Полотенце в его руках остановилось на полпути. Он ожидал чего угодно: объяснений, оправданий, просьбы понять, даже упрёков. Но извинений — нет. Это выбило его из колеи сильнее всего. Он медленно поднял на неё глаза. И тогда Джойс повторила, уже тише, но твёрже, потому что отступать было некуда: — Прости. Она выключила воду. Тишина стала почти оглушительной. Джойс вытерла мокрые руки о край полотенца, словно тянула время, а потом всё же посмотрела на сына. — За то, что скрывала, — продолжила она. Голос дрогнул, но она не позволила ему сорваться. — За то, что врала тебе. Не один день, не год… а всю жизнь. Я… я сама не заметила, как эта ложь стала такой большой, что перестала звучать как что-то возможное. Как будто это уже не правда, а какая-то… выдумка. Она сглотнула. — Я думала, что защищаю тебя. Что делаю как лучше. А на самом деле… просто испугалась. И каждый раз откладывала. А потом стало слишком поздно. Или мне так казалось. Джонатан молчал. Его взгляд был внимательным, напряжённым, но в нём не было злости. Скорее растерянность, будто он всё ещё пытался собрать свою реальность обратно, понять, где в ней теперь его место. — Я думала, что наша жизнь не пересечется с его. Была в этом просто уверенна. И всё так и было долгие годы. Но, видимо, от судьбы никуда не денешься… И вот наша жизнь превращается в фантастический фильм ужасов и никто кроме него не смог бы нас спасти, как бы пафосно это не звучало, — она попыталась улыбнуться. Он опустил глаза, снова посмотрел на тарелку в руках, провёл по краю большим пальцем. — Ты понимаешь, как это звучит? — наконец тихо сказал он. — В один момент у меня… меняется всё. Прошлое. Настоящее. Даже то, что я о себе думал. Джойс кивнула, почти не дыша. — Понимаю, — прошептала она. — И именно поэтому… прости. Я не жду, что ты сразу поймёшь. Или простишь. Я просто… больше не хочу врать тебе. Ни о чём. Он снова посмотрел на неё. Долго. В его глазах всё ещё было слишком много чувств, чтобы дать им имя. — Мне нужно время, — сказал он честно. — Я знаю, — быстро ответила Джойс. — Сколько бы ни понадобилось. Я буду рядом. Если захочешь говорить — я здесь. Если нет… я всё равно здесь. Джонатан медленно кивнул. Он не подошёл ближе, не обнял её, но и не отстранился. Это было маленькое, почти незаметное «я не ушёл», и для Джойс сейчас этого было достаточно. Он аккуратно поставил вытертую тарелку в шкаф и тихо добавил: — Я не ненавижу тебя, мам. Эти слова ударили сильнее слёз. Джойс закрыла глаза, позволяя себе короткий вдох, как спасательный круг.       Джонатан тихо ушёл в свою комнату, прикрыв за собой дверь без хлопка — аккуратно, почти бережно. Джойс осталась одна на кухне. Она закрыла глаза, и слёзы наконец нашли выход. Они катились по щекам молча, без всхлипов, как будто всё напряжение этого дня, всех предыдущих лет, просто вытекало из неё. Ей было жизненно важно услышать именно это, что в его голосе нет ненависти. Ни злости, ни отвращения. Только боль и растерянность. С этим ещё можно жить. С этим ещё можно что-то построить. Она глубоко вдохнула, вытерла лицо ладонями и заставила себя двигаться дальше, как делала всегда. Джойс аккуратно убрала уже сухую посуду по местам, вытерла стол, поправила стулья. Простые, привычные движения немного заземляли, возвращали в реальность.       Потом она зашла в ванную, плеснула холодной водой на лицо, посмотрела на своё отражение. Глаза были красными, уставшими, но в них больше не было паники — только тихая, вымотанная решимость. Она поправила волосы, сделала глубокий вдох и выдох. Надо было быть мамой. Прямо сейчас. Уилл сидел у себя в комнате, склонившись над тетрадями. Услышав шаги, он поднял голову. — Мам, я тут застрял… — сказал он виновато, показывая на задачу. Джойс улыбнулась, на этот раз по-настоящему, пусть и чуть устало, и села рядом с ним. — Давай посмотрим, — мягко ответила она. Они вместе разобрали задание, Джойс терпеливо объясняла, Уилл сосредоточенно кивал, иногда задавая вопросы. Эти несколько минут были тихим убежищем — без страхов, без тяжёлых разговоров. Просто мама и сын. Когда всё было сделано, Джойс погладила Уилла по волосам. — Ты молодец, — сказала она. — Иди спать, завтра рано вставать. — Спокойной ночи, мам, — ответил он и обнял её крепко, по-детски. Она задержалась в этом объятии на лишнюю секунду, будто набирая в нём силы. — Спокойной ночи, солнышко.       Джойс вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь. В доме было спокойно, но эта тишина уже не пугала так, как раньше. Она знала — самое страшное сказано. Впереди будет сложно. Долго. Неровно. Но сегодня… сегодня она впервые не убежала от правды. И это значило больше, чем она могла выразить словами.       Она ещё какое-то время стояла в коридоре, глядя на полоску света под дверью комнаты Джонатана. Сердце билось неровно, она боялась этого разговора, боялась его молчания, боялась увидеть в его глазах что-то новое и чужое. Но уйти она тоже не могла. Она тихо постучала. — Джонатан?.. — почти шёпотом. Ответа не было. Джойс осторожно нажала на ручку и приоткрыла дверь. Комната встретила её приглушённым светом настольной лампы. Джонатан лежал на кровати поверх покрывала, повернувшись спиной к двери. На голове — наушники. Он даже не шелохнулся, но Джойс сразу поняла: он не спит. Она подошла ближе и присела на край кровати, стараясь не создавать лишнего шума. Матрас слегка прогнулся под её весом. Джонатан чуть глубже втянул воздух, едва заметно, но она это услышала. Осторожно, словно проверяя, можно ли, Джойс легла рядом и обняла его со спины, уткнувшись лицом между его лопаток. От его футболки пахло проявителем, машинным маслом — знакомый, родной запах. Его запах, который она узнала бы из тысячи. И вдруг воспоминание накрыло её так ясно, будто это было вчера.       Ему десять. Худой, слишком серьёзный для своего возраста. Лонни тогда решил, что «мальчику пора становиться мужчиной» и потащил его на охоту. Джойс до сих пор помнила тот звук — короткий выстрел в лесной тишине. Помнила, как Джонатан вернулся домой бледный, с покрасневшими глазами, с руками, которые никак не переставали дрожать. Он заперся в комнате, но она всё равно вошла. Он тогда повторял сквозь слёзы: — Он же просто стоял… просто смотрел… В тот вечер она кричала на Лонни так, что сорвала голос. А потом несколько ночей подряд спала рядом с Джонатаном, пока его кошмары не стали реже. И вот сейчас, столько лет прошло, она снова лежала рядом с ним. Только теперь он был почти взрослым мужчиной. А боль всё равно делала его тем самым мальчиком.       Прошло несколько минут. Музыка в наушниках тихо шуршала. Джойс не говорила ничего, иногда слова только мешают. И вдруг она почувствовала, как рука, лежавшая у него на животе, оказалась в его ладони. Джонатан крепко сжал её пальцы. Жест был неловкий, немного детский, словно он сам не заметил, как это сделал. Но в нём было столько невысказанного, что у Джойс защипало в горле. Она осторожно переплела свои пальцы с его. Джонатан медленно стянул один наушник, но всё ещё не поворачивался. — Я не знаю, что мне с этим делать, мам… — его голос был хриплым, будто он долго молчал. — Всё… как будто не моё. Вся жизнь — не моя. Джойс прижалась крепче. — Твоя, — тихо сказала она. — Абсолютно вся твоя. Ничего у тебя не отняли. Я просто… слишком долго боялась. Он сглотнул. — Он… знал? — Нет. Клянусь тебе — нет. Если бы знал… всё было бы иначе. Джонатан долго молчал. Она чувствовала, как под её ладонью медленно поднимается и опускается его грудь. — Странно, — наконец произнёс он. — Я весь день пытался его ненавидеть. Думал, что должен. А не получается. У Джойс защемило сердце. Он тихо выдохнул. — Когда он стоит рядом… я почему-то чувствую себя спокойнее. И это бесит ещё больше. Джойс едва заметно улыбнулась сквозь слёзы. — Он хороший человек, Джонатан. Упрямый, сложный… но хороший. И он уже боится тебя потерять, даже не успев узнать. После этих слов Джонатан вдруг резко накрыл её руку второй ладонью — крепко, почти до боли. — Не уходи сегодня, ладно? — очень тихо сказал он. Сердце Джойс сжалось. — Не уйду. Она закрыла глаза, слушая его дыхание. Напряжение в его теле постепенно отпускало, совсем немного, но она это чувствовала.       Иногда любовь — это просто лежать рядом в темноте, держаться за руки и молчать. И этой ночью им обоим это было нужнее любых разговоров.