Начало конца.

святость жизни давно внедрена в разумы многочисленных людей, по крайней мере, в окружении рыжеволосого, как наиболее проповедуемый и верный путь к истине, к которому стремятся ради собственного усмирения. кругом хотят очищения, обновления сердца и просят о милости при исповедании своих грехов перед богом. а будь у человека иное желание, отличающееся от исполнения в честь благословения своего же духа, того признавали “одержимым”, который от посторонних сил утратил целенаправленность и разумность в пределах всего своего внутреннего мира. даня всю свою жизнь являлся преданным человеком, моментами едва ли не до тошноты. ужасно своенравный, зато никакого богохульства за все прожитые годы. посещение церкви, исповеди, молитвы, иконы, расположенные в комнате… и даже ни одной мысли о сомнении, что могла бы изменить его принципы. данила, так сказать, являлся примером бабушек за очередным застольем. “вот какой хороший”, “а оценки-то какие”… но кашину оно никогда не льстило. в такие моменты он лишь перебирал вилкой остатки еды, уныло поглядывая на поблёскивающую посуду. это же, скорее, честь, а не повод для гордости. это не заслуга, как говорил он себе, а некое доказательство обязательности, целенаправленности и истинности. его серьёзность взглядом сверстников порой вовсе не воспринималась. говорили ведь, что подрастёт и о суровости жизни узнает, где никакой милосердный боженька от проклятых бед не поможет. но годы шли, различные взгляды менялись, а даня успел отучиться в духовной семинарии, ни разу не засомневавшись в верности своих убеждений. мать едва ли слёзы не пускала, когда кашин до служения дошёл. вот же, до чего сын её вырос - «а как же данечка на отца своего похож!» покойного, правда, который свернул на оплошный путь в своей, как считалось, недолгой жизни. неприятное сравнение. отец ранее являлся таким же примером для подражания все свои тридцать с лишним лет. на матери женился до рукоположения, как считалось, верным. батюшкой стал и очищал души множества людей, направляя к должному образу жизни. а что в итоге? спился, став истинным алкоголиком, не успел данила ещё подрасти. потерял всё, что имел на своих же святых руках… а теперь запомнился он не тем, кем являлся множество лет, а мразотной пьянью, что не следит за дрянным языком. но мать порой вспоминала и подходила к оставленной картине с цветами в закрытой комнате. горевала, плакала в платок едва уловимо… хороший же был человек. но как его помнил даня - вовсе нет, хоть и о покойных такого вслух не говорят. так и стал данила священником, от чего посещения церкви стали ежедневными. а делом своим он искренне любил заниматься. в конце каждого рабочего дня обходил комнаты, порой натыкаясь на паутину в уголках четырёх старинных стен, где трескалась и сваливалась на пол засохшая краска. сперва показалось оно слегка удивительным и почти дискредитирующим отношением к церквушке. а ведь храм, центральная и наиболее посещаемая комната, поблёскивал от привлекающей посторонний глаз чистоты. конечно… кроме персонала никто не забредает в невовлечённые помещения. людям, посещающим святилище из работы, излишне известно, на что бросается чужой взгляд, а значит, трудолюбивость сохранялась в рамках сторонних признаний. правильно, если задуматься. зачем стараться, если никто не обратит внимания на ненужные детали? никто ведь не заметит красочной безответственности со стороны доверенных лиц, которые заветно проповедуют свалившийся груз на плечи. а данила подметит это не раз. всё «уважение» коллег, казалось, сгущается на иконах, перед которыми они стоят на коленях, заставляя их заливаться краской из-за реакции кожи на механические воздействия. монотонно помолились, и хватит, ведь боженька всё прощает. главное - верить, что всё желаемое настанет… стоит лишь хорошенько попросить. а вот о комнатах храма, которые посещаются ежедневно, никто и не задумывается. заметят ведь сгусток пыли, скопившийся на удобной поверхности, и взгляд отведут, зная, что он тут пробудет ещё несколько долгих лет. и, казалось бы, некритично ведь? а вот данила относится к своей вере с полной серьёзностью, которая акцентируется на всех возникших мыслях. надо ухаживать не только за собой и своими хотелками, но и за святыми стенами, в которые ты ступаешь ежедневно. поэтому, доходя до крайностей, сам даня порой очищал замеченные уголки, проходясь найденными салфетками. в новый, пасмурный день, который сопровождал путь к священному месту со хрустом высохших листьев, данила держал неспешный шаг. зато воздух на улице свежий - на смену лету пришла осень, что избавила от ненавистной духоты. времени ему хватало сполна, и даже пенсионеры, которым по разным проблемам со здоровьем не спится в утреннее время, не успевали заглядывать внутрь до его прихода. в привычном и запомнившемся наизусть месте пахло не менее приятно, чем в любой другой день. особенно до начала дневной суеты. оставался лишь запах отдалённого воска, сладковато-медового аромата, и старого дерева - как и сама церковь, от чего её стены, иконостас и полы впитали запахи. привычным образом даня первым делом заглянул в ризницу, дабы переодеться перед последующей службой… правда, на заметку, в воздухе веяло нечто необъяснимое. что-то душащее, проницательное, давящее на виски и, на удивление, неординарное. та самая «неприятная энергетика», которая неясно чем вызвана в священном месте. тут ведь звучат голоса множества людей, которые шептали слова молитвы, желая усмирения во всех возможных бедах… возможно, извинялись за содеянные поступки или изливались всеми возможными желаниями, маленькими или жадными, что не столь важно. но столько свеч прогорело по всевозможным причинам, а помещение, наполненное светлыми мыслями, нагнетает. странное явление, а для кашина в первую очередь новое и неразборчивое. странно. возможно, стоит перейти к утренней молитве… и всё разъяснится под вопросом времени. однако, в миру чертей тоже свои заботы, свои рутины. в аду редко бывает скучно, но и там случаются такие дни, когда даже черт тянется за кружкой крепкого чая и задумчиво ковыряет копытом камешек у входа. руслан был из тех, кто не рвётся в первые ряды демонической иерархии. ему и без славы хорошо — главное, чтобы было над кем подшутить. руслан - черт невысокого ранга, но крайне самоуверенный, был этаким хранителем пакостей во всех их красе. его дом — не пылающие котлы, нет. он огроничивался сырым и грязноватым закутоком в одном из менее престижных районов преисподней, где не так шумно и можно нормально поспать после ночной смены. он не был создан для великих злодеяний, его талант заключался в бесконечном мелком вредительстве. его обыденность, если можно так выразиться, была монотонной, но полной мелких, радостных для самого черта моментов. утро начиналось с того, что он убеждал особо уставшего и замученного в край человека проспать будильник на десять минут (о да, десять минут, а не час! в этом вся прелесть). затем он, витая над дорогами, с ехидной улыбкой прятал очки перед выходом, заставлял искать их по всей квартире, а потом "случайно" находил на самом видном месте. он любил сидеть на проводах и аккуратно разряжать батарею на телефоне до критических 3% в самый важный момент разговора или, того хуже, во время отправки срочного сообщения. его фирменный трюк: заставлять людей думать, что они забыли выключить утюг, когда на самом деле он был выключен. это вызывало волну беспокойства, нервный срыв и необходимость вернуться домой, теряя драгоценное время. его внешность была под стать его натуре: темные, чуть вьющиеся волосы всегда были в «творческом» беспорядке, словно он только что проснулся, и в спехе побежал на свою работу. а темные карие глаза – глубокие, почти черные – были вечно прищурены от насмешки. на его бледновато-красном лице (хоть он и мог претвориться людишкой, покрасив себя в бежевый, но рога и хвост всё равно бы никуда не делись.) всегда играла насмешливая, хитрая улыбка. майку черт не носил, лишь шорты, от чего торс был на постоянной основе оголен. он был чертовски обаятелен в своей вредности, этакий мелкий, едкий тролль. "главное, – говорил он себе, – чтобы не было последствий для души. просто испортить настроение, довести до белого каления. пакость должна быть эфемерной, но въедливой." и вот, эта рутина прервалась. карты. вадим. вадим, его приятель-черт, был полной противоположностью: педантичный, скучный, в идеально отглаженном костюме, даже в аду. они играли в "чертово очко" – очень азартную игру, где ставки измерялись не душами, а обязанностями. руслан, как всегда, был абсолютно уверен в своем мастерстве, его рука уже тянулась к фишкам, чтобы забрать выигрыш, когда вадим вдруг выложил... то, что руслан никак не ожидал. – прости, рус, – сухо произнес вадим, складывая карты, – но ты вляпался. вот, читай. контракт. мелким, но абсолютно разборчивым почерком было написано: "служение при священнике. контракт расторгается при публичном отречении объекта от веры." руслан вскочил, опрокидывая стул. он буквально задохнулся от возмущения, его темные глаза вытаращились. — что?! ты сдурел? священник?! мы так не договаривались! это же нечестно, вадим, это издевательство! но вадим лишь пожал плечами, а затем, с сухой, абсолютно не чертовской улыбкой, поставил свою печать. в ту же секунду, как руслана зацепила магия контракта, его резко выдернуло из затхлой комнаты. ощущение было, словно его протиснули сквозь очень узкую и очень пахнущую ладаном трубу. он приземлился на пол небольшой, тихой церквушки. вокруг пахло старым, пропитанным воском деревом, мирной тишиной и... какой-то пугающей чистотой. руслан поморщился, сплевывая несуществующую пыль. "ну что за дрянь," – прошипел он, вставая и отряхивая свой поношенный сюртук. священника еще не было, и это дало руслану время для первой, маленькой мести. он, со скучающим видом и нескрываемым отвращением, начал обход. вот, на стене, висела икона – какой-то святой с длинной бородой. руслан, цокая языком, подошел к ней и, достав из кармана старую медную монетку, засунул её под нижний край рамы, наклонив лик так, что святой выглядел, будто он осуждающе смотрит в деревянный пол. увидел два старых, деревянных креста, прислоненных к стене в углу. руслан, небрежно, пинком, перевернул их, чтобы они лежали вверх ногами, а затем прислонил их обратно. он ходил по тихому, умиротворенному месту, закатывая глаза на каждый символ веры. — отречется от веры, ага, – пробормотал он, – да я тут загнусь от скуки раньше, чем этот «батюшка» скажет «бога нет». ну что же, вадим, ты думал, это будет наказание? это будет самое длинное и извращенное издевательство во всей моей карьере. и этот священник... он еще сам будет умолять меня уйти. он остановился у кафедры, провел по ней когтем, оставив незаметную, но отчетливую царапину. ожидание было мучительным. где же этот "объект"? в долгом ожидании он продолжал свой неспешный, исполненный отвращения обход. церквушка, должно быть, была старая и небольшая где-то в средних размерах городе. это не был величественный собор с золотом и мрамором, а скромное, даже немного обветшалое здание, но пропитанное запахом, который черт ненавидел всей своей тонкой, вредоносной сущностью: ладан, воск, и въевшаяся упрямая вера. аж тошно. он остановился у ряда скамей. руслан естественно обладал особым чутьем к деталям, способным испортить день. он пробежался рукой по гладко отполированной древесине, пока не нашел одно, казалось бы, идеальное место. он тут же, используя чуть магии и много дьявольской изобретательности, ослабил одно из креплений на самом краешке скамьи. не до конца, конечно. оно держалось, но стоило человеку весом потяжелее неловко облокотиться или резко встать... и скамья накренится, вызывая легкий, но унизительный переполох. руслан хихикнул. это была его подпись. теперь здесь командывать будет он. затем его взгляд упал на подсвечники. о, эти подсвечники! он подошел к ним. воск на них был свежий, чистый, аккуратно застывший. "слишком аккуратно," – решил руслан. он взял один из только что погашенных огарков, подцепил его и переставил чуть криво, чтобы он едва заметно клонился в сторону. это не было видно с первого взгляда, но когда его зажгут, через несколько минут пламя начнет чадить, а воск — предательски капать не в предназначенный лоток, а прямо на деревянную поверхность, которую потом придется отчищать с помощью ножа и сопровождающего эти действия мата (в мыслях, разумеется, а то как такие святоши могут позволить себе такие бренные слова в свет выпускать). он также не преминул оставить свой след и на крестильном сосуде. этот сосуд, хоть и был пуст, сиял от чистоты. руслан покрутил его в руках, фыркнул, а затем, едва заметным движением, оставил малюсенькую, тонкую трещинку на самом дне. она не протечет сразу, но через пару дней, когда сосуд будет наполнен водой, жидкость начнет медленно, капля за каплей, просачиваться, создавая мокрое, неприятное пятно. священник будет ломать голову, откуда взялась эта вода, и будет винить свою невнимательность. идеально. тушенцов, скрестив руки на груди, оглядел свою работу. его деяния были тихие, подлые, требующие времени и сил для исправления. они не были громкими, не вызывали изгнания демонов, но гарантировали постоянное, ноющее и засиживающееся в голове на долго раздражение. —ну, теперь я готов, – объявил он в пустоту, садясь на одну из задних скамеек, – пусть вадим думает, что засунул меня в «золотую клетку» со святыми песнями. я эту церквушку превращу в ад на земле, по крайней мере, для этого батюшки. я буду его личным, невидимым 'днем сурка', полным испорченного кофе, потерянных бумаг и необъяснимой сырости в его наилюбимой церкви, блять. он почувствовал, как воздух в храме слегка изменился. тишина стала более плотной, более... человеческой. запах ладана усилился, смешиваясь с ароматом осенней прохлады, который проник в помещение. где-то скрипнула дверь. руслан, тут же накинув на себя небрежную маскировку невидимости (не полную, просто чтобы не бросаться в глаза, он же черт, а не призрак), выпрямился, прислушиваясь. "ах, вот и он. мой, так сказать, начальник," – подумал руслан, вытягивая шею, чтобы увидеть входящего. его темные глаза загорелись предвкушением. "ну что, батюшка. посмотрим, насколько ты крепкий."