Встреча с нечестью.

чувство некой подноготной, что сопровождало, словно находясь прямиком за спиной, не оставляло кашина в покое. мало ли того, что имеется дурное предвкушение под начало дня, так и предчувствие чужого присутствия. свихнулся ли он? или многочисленные души, за которых ставили горящие свечи, пришли навестить? нелепица, не позволяющая собраться с мыслями. но в меру своего спокойствия рыжеволосый спешил начать повседневные и духовные занятия. возможно, избавиться от смятения при добросовестном служении. поверх лёгкой кофты и пары простых штанов данила натягивает на себя длинное одеяние, привычное всем служителям - рясу, чёрную, самую неприметную. а поверх тяжёлый крест, что висит на уровне грудной клетки. как правило, символ, ради избежания нарушения заповеди о скромности, носят под одеждой, без показного кулона. правда, у священнослужителей он выражает не святыню, а пастырскую роль и знак посвящения в духовный чин, поэтому едва ли не наоборот обязывает к его ношению. напоследок кашин подходит к небольшому зеркальцу, висящему на белой, высокой стене. оно без украшений, простое, как вещь утилитарная. взор коротко пробегается по облику, убеждаясь, что внешнее соответствует внутреннему. всё ведь должно быть благолепно. небольшая лампада светит в полумраке, мерцая красным огоньком на лик спасителя. даня глубоко вдыхает, подходя неторопливо, всматриваясь в глубокие, словно живые глаза. дух перехватывает каждый раз, когда взгляды встречаются. будто стоит подождать ещё мгновение, и лик шевельнётся, утверждая, что слышит молитвы ежедневно приходящих людей. но этого не происходит, а вместе с тем вера не угасает. ведь слышать должны не изображения, а сам господь иисус, который, как верится кашину, всегда внимателен к шёпоту людей. — господи иисусе христе, боже наш, сподоби меня, недостойного, без осуждения совершити предстоящее тебе божественное служение… — зазвучал едва различимый голос в комнатной тишине. и каждый раз необъяснимо приятные чувства переполняют внутри, словно глоток свежего воздуха. — силою святого твоего духа, во славу твою, во спасение моё и народа твоего. аминь. — короткая молитва, но сопровождающаяся низким поклоном и приподнятием креста, дабы соприкоснуться им губами. как бы обещая служить чисто и достойно. возможно, на мгновение даже позабылись недавние тревоги, ведь всё внимание во время молитвы отдаётся величайшему… не смея отвлекаться на посторонние мысли. лишь после данила выходит за пределы небольшой ризницы, плотно закрывая за собой деревянную дверь. обычно пребывание наедине в стенах храма наполняло его мысли духовностью, а может, и некими не удручающими воспоминаниями. а сейчас, по непонятной причине, происходило вовсе обратное. неприятная атмосфера, что едва ли не запугивает рыжеволосого. быть такого ведь не может! подобного не случалось за все его, посвящённые вере, годы. взор медленно скользит по привычной архитектуре внутри. всё, казалось бы, на своих местах, правда вместо пронзительных взглядов икон чудилось, будто присутствует иная пара глаз, что пристально следит за каждым его движением. или психика, в самом деле, пошатнулся с годами? это всё тревожило невообразимым образом. прежде ему чрезмерно нравилось уединённое время, а теперь хотелось лишь того, чтобы первые прихожане явились пораньше. ну или, в лучшем случае, собратья по служению, с кем можно будет обсудить непонятные события… шаги возобновились, направляясь по коридорам. неспешные, аккуратные, дабы дать себе время обвести глазами все комнаты. может, это интуиция, шепчущая о дурном в этот день? или даже знамение от самого господа… и как ни странно, второй вариант казался рыжеволосому куда более вероятным. взор проходит по знакомым святыням - создавалось впечатление, что каждый штрих на иконах был запечатлён в памяти священника. сочетание тонов, поблёскивающие блики, положение рук и выражение лиц - по всей видимости, кашин смог бы описать любую икону в этом храме даже будучи разбуженным глубокой ночью. лица святых ничем не отличались… пока одна из картин, висящая на стене, не показалась причудливой по выражению. ещё одно изображение спасителя, правда… словно перекошенное в неверном направлении? даня чуть склоняется вперёд, морща веснушчатый нос, стараясь понять источник искажения. тихий вздох срывается с губ, не заметив ничего особенного… из-за чего руки тянутся к рамке, снимая её со стены. кашин бережно удерживает святыню в пальцах, словно боясь повредить хрупкую вещь, и понемногу поворачивает, разглядывая лик. только тогда взгляд цепляется за нечто поблёскивающее у края рамы. брови сходятся к переносице, а пальцы старательно пытаются аккуратно подцепить металлический предмет. и получается… в ладони оказывается золотистая монета. это шутка какая-то? данила качает головой, словно проучая неизвестного виновника мелкой проделки… может, дети какие-нибудь, приходящие со своими родителями, не понимая всей значительности святого места? а с другой стороны, ничего страшного ведь нет. для того они и дети. кашин осторожно возвращает икону на место, а следом, не забыв оглянуться, продолжает обход. теперь же осмотр происходит скорее из личного интереса. может, удастся найти ещё какую-нибудь пакость от неизвестного “шутника”? глаза не цеплялись ни за что особенное… а значит, возможно, данила попросту умел накручивать себя, сам того не осознавая. к тому же стоит пройти около получаса, и прихожане начнут стекаться в храм, заставляя позабыть о всех неприятностях. дойдя до основной части, священник небрежно прошёлся по возвышенной платформе, где обычно проходили молитвы. по этой же причине там находилось особое место - кафедра, предназначенная для проповедей и чтения. рыжеволосый похлопал ресницами, проводя ладонью по поверхности… вдруг почувствовав лёгкую шершавость на гладкой древесине. кашин недоумённо остановился, возвращаясь на шаг назад… замечая под пальцами длинный след. он инстинктивно попытался стереть его… но оказалось - царапина, оставившая вечный рубец на добротном изделии. даня цокает языком, вдруг оглядывая скамьи… это даже не казалось забавным. зачем портить имущество? как вдруг взгляд падает на едва различимую фигуру на одном из последних рядов. священник прищуривается, стараясь убедиться в том, что видит… здесь ведь не должно быть людей в это время? — эй, вы! что вы здесь делаете? храм закрыт в ранние часы. — произносит он, стараясь не повышать голос. тишина в зале и без того заставляет слова разноситься эхом. данила медленно ступает вниз с платформы и проходит между рядами, чтобы подойти к незнакомцу. грубить он не собирался, разумеется, нет. это совсем не то, чему их учили до службы. но стоило объяснить парню неправомерность его поступков. кашин приближался, стараясь рассмотреть лицо… а вместо этого замечает несвойственный человеческий облик. острые рога, длинный, медленно извивающийся хвост… глаза тут же расширяются, пытаясь распознать существо перед собой. может, галлюцинации?… правда, высыпался он все свои благополучные восемь часов и вёл предельно здоровый образ жизни. может, это страшный сон, от которого он вот-вот очнётся. стоит лишь немного подождать или, по старому способу, ущипнуть себя. — что… вы такое? — неуверенно произнёс даня, чувствуя, как теряет дар речи. чёрт? самый настоящий? быть такого не может! подобного мифологического образа ведь даже в библии нет. может, падший ангел… ставший злым духом после восстания против бога. слишком много вопросов вертелось в голове. — бред какой-то… — пробормотал рыжеволосый, потирая глаза ладонями. не верится ему, никак не верится. все началось с тихого, едва уловимого присутствия, сгустка прохладного воздуха в самом уголке просторного, пропахшего ладаном и воском зала. он стоял там, в самой гуще теней, что клубились у подножия старых, потемневших от времени икон, — руслан. его длинное, гибкое тело, обнаженное по пояс, казалось, было высечено из мрамора, но мрамора живого, дышащего; каждая мышца играла под гладкой, бледной красной, почти фарфоровой кожей, когда он, скрестив руки на груди, наблюдал. а наблюдать он любил больше всего на свете. и вот объект его пристального, колючего внимания — рыжеволосый батюшка, тот самый, что стоял у аналоя, сгорбившись , рассматривая царапину. от него исходило такое наивное, такое трогательное рвение, такое простодушное усердие, что у черта сводило скулы от сдерживаемого смеха. руслан, порождение хохочущей бездны, великий мастер насмешки, с трудом давил в себе хриплый, раскатистый хохот, что просился наружу. губы его, темно алые и влажные, подергивались едва заметной судорогой, а в глазах, темных, как две глубокие смоляные ямы, плясали веселые, ядовитые чертики. каждый раз, когда священник, сбившись, начинал молитву сначала, или особенно проникновенно возводил очи к потолку, или беспомощно поправлял спадающую с волос прядку, руслан закусывал нижнюю губу, и его худой живот вздрагивал от беззвучных спазм. это было до невозможности смешно — это крошечное, яркое, такое человеческое существо, пытающееся достучаться до того, кто, как он знал наверняка, либо молчал, либо взирал на сие зрелище с таким же нескрываемым издевкой. но вот первое развлечение подошло к концу, и настал черед оценки святого одной из его маленьких пакости. но и это молодой не оценил. рыжий священник увидев монтку под иконой и вовсе бросил на нее лишь краткий, отстраненный взгляд. вот тут-то в душе русского и вскипела ярость, мелкая, острая, как жало осы. он фыркнул, так громко, что воздух с шипением вырвался из его ноздрей, и закатил глаза с таким драматическим отчаянием, будто был величайшим режиссером, чью гениальную постановку не оценили деревенские простаки. — и это всё? вся злоба на мои старания?! — прокручивал мысли в своей головешке чертенок. обидно, досадно. все его изящное тело выразило протест — он откинул голову, выгнул бровь, но… не ушел. нет, он продолжил свое движение, поплыл вслед за рыжим незнакомцем, как тень, как навязчивая мелодия, которую нельзя отогнать. его босые ноги, с длинными цепкими пальцами, не издавали ни звука по старому, протертому половику. но в кои то веки тот, батюшка данила, обернулся. не случайно, не мимоходом, а прямо уставился в тот самый угол, где сидел руслан. и увидел. не смутную дымку, не игру света, а его самого, во всей его бледной, насмешливой красе. первое время черт лишь молчал. он наслаждался этим мигом, этой тишиной, взрывной и тягучей, как мед. его улыбка в этот момент была самой откровенной и самой страшной вещью на свете — не радостной, не дружелюбной, а широкой, торжествующей, полной острых, идеальных зубов. он видел, как по лицу священника пробежала волна недоумения, сменилась растерянностью, а затем, медленно, но верно, поползла вверх, к глазам, первая холодная струйка страха. и вот, когда данила, поддавшись необъяснимому импульсу, сделал шаг назад, руслан сработал. он не просто шагнул — он подскочил с места, резко, стремительно, как разгибающаяся пружина. его движение было настолько внезапным и неестественно быстрым, что казалось, он не подчинился законам физики. — кто я? — прошипел он, и голос его был похож на скрежет стираемого по шелку ножа. — я твой самый страшный кошмар! это сработало идеально. рыжий испуганно отпрянул, и черт рассмеялся. это был не тот сдерживаемый смех, что был прежде, а громовой, раскатистый хохот, который эхом помчался под сводами, заставляя пламя свечей колыхаться и кидаться в стороны. он стоял, откинув голову, и его смех лился рекой, в то время как одна рука лениво почесывала оголенный, упругий торс, а глаза, блестящие и насмешливые, скользили по сторонам, оценивая эффект. а потом все изменилось. в одно мгновение. насмешливый демон исчез. ядовитый блеск в глазах погас, сменившись на простодушную, даже немного глуповатую искренность. и самое невероятное — его плоть, его кожа послушно потекла, изменила пигмент, перекрасилась, слилась с оттенком кожи данилы, став такой же бледной, человеческой. смена цвета смотрелась необычно в купе с рогами и хвостом, которые так же убрать не получилось. черты лица расплылись в заискивающей, хитроватой ухмылке. — я твой первый сегодняшний посетитель, начальник, — проговорил он своим обычным, привычным голосом без изменений. голосом тушенцова, сиплым и привыкшим иметь легкую насмешку даже в обычном своем тоне. и шагнул ближе, уже не как угроза, а как назойливый проситель. но игра не была закончена. это была лишь смена декораций. он подошел еще ближе, сокращая дистанцию до неприличной, вторгаясь в личное пространство священника. и снова его голос преобразился, став томным, соблазнительным, многослойным, как старый коньяк. — а может я тот, кому ты молишься ежедневно, святоша? — продолжил дразниться черт, и в этих словах звенела бесконечная, утомленная вечность. в них была и насмешка, и обещание, и горькая правда, которую он сам давно перестал отличать от лжи. он приближался, а в воздухе вокруг него далеким дымом и чем-то сладким, удушающим, как запах тления. — а в прочем, можешь звать меня «мой господин» — произнес тушенцов, осматривая человека оценочным взглядом, к которому он был привязан. выше, чем сам руслан. и выглядел, признать честно, крепче самого чертенка. руслан вновь фыркнул напыщенно, чуя лучше запах, исходящий от рыжего. святость. чистая, искренняя, не подкупная. у руслана этот запах чуть рвотные позывы не вызывал, от чего он чуть схмурившись и откашлявшись, стал размахивать возле своего носа рукой, будто пытаясь отогнать что-то. — я руслан, руслан тушенцов. но для тебя руслан сергеевич, святоша. — отчиканил Тушенцов, начиная бродить вокруг рыжего, рассматривая его со всех сторон и ракурсов. голубые радужки судорожно бегали в склере глаза, стоило рукам безвыходно опуститься ниже лица, слушая тихую, словно слащавую речь неясного существа перед собой. данила пытался распознать непонятную ему фигуру перед глазами, с грубыми чертами лица, множеством татуировок, что, словно следы прожитых искажённых лет, покрывали оголённый торс, а также несвойственно человеку красноватую кожу, что ровным тоном лежала поверх меньшего, на его фоне, силуэта. брови остались в одном, поднятом положении, аж позабыв о всех правилах святых отцов. даня потерял некий рассудок, чувствуя лёгкую ватность ног, словно они больше не принадлежали телу, а пальцы скользнули обратно вверх по своей физиономии, распределяясь на два уха - затыкая их, дабы не слышать ни одного последующего слова. достаточно слов достигло его слуха, а особенно взор заприметил то, как медлительно его кожа меняет свой цвет, становясь почти смугловато-человеческим. даня никак не мог понять происходящего. это ему наказание? а будь оно так, чем он, служащий во имя всего святого, радующий своих предков изо всех сил и работающий над собой ежедневно, провинился? он ни разу не отступился, не засомневался в своей вере… а стоящий перед ним, представившийся как «руслан тушенцов», внушал мерзкие мысли, как и весь его бесовский облик - с тусклыми глазами, и кипящим, неясным внутренним жаром. и всё-таки, спустя время пришло осознание, что всё столкновение и является главной ошибкой рыжеволосого. бес же, в первую очередь, питается чужим вниманием и страхом. именно так было сказано святыми отцами во время обучения в его более юном возрасте, когда заученные истины впитывались в память. нельзя слушать сущую тварь, бояться, а тем более вступать с ней в диалог! обращение к богу - наиболее верный путь к рогатому искажению человеческой фигуры. — во имя отца, и сына, и святого духа… аминь. — осеняя себя крестом, поспешно бормочет себе священник, щуря взгляд, пока мельком замечает движение так называемого «руслана» вокруг своей оси. это всё напоминает случаи из прочитанной библии, где после крещения иисус трижды натыкается на сатану, пытавшегося его искусить. тот предлагал и хлеб в камни превратить, дабы усомнить иисуса в божьем обеспечении, и аж с крыши храма сброситься, дабы убедиться в защите бога, а следом и вовсе обещал власть над всеми царствами мира, если христос удосужится довериться ему и в ноги поклониться. тогда-то иисус и произнёс слова: «отойди от меня, сатана, ибо написано: господу богу твоему поклоняйся и ему одному служи». не растерялся ведь и не стал на месте, вкопано, трястись… а чего же тогда данила не пользуется подаренными ему знаниями, веками освящёнными примерами веры? — господи, боже сил, сотворивший вся видимая и невидимая, ты властью твоею низложил силы сопротивные… избави раба твоего руслана от всякого действия нечистых духов… — очень кстати чёрт перед лицом назвал своё имя, пока голубые глаза глядели вдаль, на очередную икону, перед которой и обязаны читаться молитвы для очищения души от терзающей одержимости. золотистый нимб на изображении христа будто засиял чуть сильнее от дрожащего пламени свечей, отбрасывая на стены пляшущие тени. всё же, в любом случае, в центре стоит милосердие, а не страх. это должна быть забота о человеке, никак не борьба с «нечистым». ни в одном слове нет приказа к бесу, а лишь просьбы к богу. речь о просвещении души, а не насильственном изгнании. теперь всё ясным образом складывалось в голове - все плохие предчувствия, преследующие с захода в церквушку, никак не оказывались ложными. это, напротив, оказалось страшнейшим предупреждением, которого данила никак не мог предвидеть. вскоре остальные священники покажутся на пороге открытой двери, и тогда, при первой возможности, стоит перейти к закрытым литургическим текстам. ведь оставаться один на один с «больным» категорически не советуется… кто знает, что может произойти и какие мысли забредают в дурную бошку одержимого. как только тушенцов вновь оказывается за спиной, что известно даниле по различимым, будто нарочно вымеренным шагам, он торопится обойти небольшое расстояние перед собой, где расположена водосвятная купель. едва заметно дрожащие пальцы хватаются за ковшик, набирая в ёмкость небольшое количество воды, и следом взгляд вновь поднимается на существо, подходящее ближе… преодолевая созданную им дистанцию с какой-то почти звериной плавностью. данила таращится несколько добротных секунд, словно пытаясь понять, точно ли происходящее является сущной реальностью, а не очередным наваждением, пришедшим из бездны сомнений. следом он расплескивает хрустальные капельки в сторону черта, заставляя верхнюю часть тела, как и тёмные короткие волосы, обмокнуть в сопровождении тихой, дрожащей молитвы «отче наш». даня глядит, словно ждёт хоть какой-то эффективности от своих действий, малейшего признака божьего присутствия… а сам не обращается к «парню», не смея связываться с негативной сущностью, что стоит перед ним, словно живая тень, впитавшая в себя всё то, что человек старается отринуть. смех подкатывал к горлу едким, ехидным комом, и руслан, стиснув зубы, подавлял его, отчего в глазах стояли слезы. он наблюдал за этим цирком с самым искренним, почти детским изумлением. перед ним, отчаянно стараясь не замечать незваного гостя, метался рыжеволосый батюшка. его пальцы, длинные и нервные, сжимали потрепанный серебряный оклад молитвослова так, будто это был единственный якорь в бушующем море. губы, бледные, без единой капельки крови, шептали слова, от которых веяло многовековой, истлевшей пылью. и это было до смешного жалко. не та жалкость, что вызывает сострадание, а та, что рождает презрительную усмешку — жалкость твари, верящей, что нарисованный на песке круг сможет остановить лавину. и он не выдержал. низкий, бархатный смех, больше похожий на мурлыканье сытого зверя, вырвался наружу, когда даня, с лицом, искаженным священным экстазом и ужасом, пырскал в его сторону святой водой. руслан отреагировал с комическим, театральным пафосом: отпрянул, закатил глаза, изобразил судорогу, будто его обдали кислотой. его обнаженный торс, мускулистый и бледный, вздрогнул, будто от удара током. но представление длилось секунды три, не более. потом он просто отряхнулся, с тем же видом, с каким стряхивают с плеча назойливую мошку. капли, тусклые и безжизненные, еще по приходу самого руслана в эту церквушку потеряли всякий намек на святость, испарились, не оставив и следа, будто их и не было. вода с самого его прихода в этом месте стала просто водой. обычной, пустой, бесполезной. — ты правда думаешь, что тебе это поможет? — голос руслана был медленным, сиплым от сдерживаемого веселья. в нем звучала неподдельная, почти антропологическая любопытство. он смотрел на эту наивность, как на редкий, вымирающий вид глупости. — ну? боженька придет, возьмет тебя за ручку и выведет отсюда? прогонит меня? батюшка молчал, уставившись в книгу так, будто пытался прожечь в пергаменте дыру взглядом. его шея была напряжена до боли, жилы на висках пульсировали. и тогда руслан двинулся ближе. плавно, неслышно, как дым. он не просто подошел — он приблизился, нарушив последние остатки личного пространства, вторгся в него без спроса. его хвост, гибкий и живой, похожий на тень от плети, медленно, почти ласково окутал шею мужчины. он не касался кожи — лишь ощущался ледяным мурашком в миллиметре от нее, игрой мурашек, прежде чем кончиком все же коснулся его щеки. прикосновение было легким, как паутина, но от него по телу священника пробежала судорога. — хорош меня игнорировать, — прошипел руслан, и в его голосе вдруг прорвалась злоба, обидчивая, капризная, как у ребенка, у которого отняли игрушку. — скажи уже че-нибудь, я не сожру тебя. пока что. последние два слова повисли в воздухе ядовитым намеком, но явной шуткой. он изучал его, этого рыжего, с ног до головы, видя дрожь в сжатых кулаках, мертвенную бледность, проступающую сквозь веснушки. видел, как тот пытается втянуть голову в плечи, спрятаться. — ты немой, блять? — руслан нахмурился, его брови, темные и соболиные, сошлись у переносицы. он лениво, с нескрываемым недовольством потянулся, будто от скуки. мышцы на его оголенном торсе играли под кожей, когда он почесал бок длинными ногтями, издав тихий скрежет. — вроде бы нормально молитвы щас хуярил. язык не отсох. так скажи хоть что-нибудь. хоть слово. тишина в ответ была ему ножом по нервам. он ненавидел, когда его игнорируют. а обижался руслан хуже маленького ребенка. — имя то скажи хотя бы, святоша, — его голос снова стал тише, вкрадчивее, соблазнительным, как шепот в темноте. он наклонился чуть ближе, и от него пахло остывшим пеплом и мокрым камнем. — контракт с тобой я всё равно заключить не смогу, для тебя нет никакой опасности. я просто... любопытствую. разве не интересно, чью душу ты так яростно пытаешься спасти от несуществующей угрозы? он улыбнулся. улыбка была холодной и острой, как лезвие зимнего ветра. он ждал. не молитвы, не чуда — просто человеческого голоса. самого хрупкого, что есть в этом сопротивлении. — да блять, скажи уже! — руслан топнул ногой злобно, просто не выдерживая этого молчания. вода стекла, как с последней надеждой, глядя на подрагивающий отклик шатена, что, словно от святости водяного источника, ощутил ослабление от ускользающих из крупного тела сил… но всё это казалось лишь смешной игрой для чёрта, выпрямившегося следом, как ни в чём не бывало. данила безнадежно опускает руки, хмуря светлые брови, пока глядит на издевательскую физиономию руслана. тот ехидно созерцает его, скривив губы в пробирающей до неприятных мурашек ухмылке, сопровождая проигранное положение докучливым смехом. слезинки, сверкающие в углах карих, широких и чрезмерно мутных глаз, вызывают смешанные чувства. он, если не изменяет память, сделал всё ровно так, как указывали ему долгие годы. даня следовал каждому правилу, которое ему удалось разузнать, веря им и чувствуя себя безопасным благодаря своим познаниям… а оказавшись в неравноценном положении, по крайней мере в обширности своих возможностей, всё внезапно теряло смысл. данила не хотел признавать, что хотя бы частицу жизни прожил во лжи… не хотел сомневаться в том, чего добивался с раннего детства, когда мать внушала ему приоритет сакрального. но горечь всё же скользнула в святой душонке. и как-никак он хотел верить - необъяснимо желал, чтобы причиной всего была лишь его поганая память. даня позволил себе не отводить взгляда от пары глаз, что наблюдали за ним с самого начала. и пусть у этого черта найдётся уйма доводов, что вся его жизнь заполнена несуразной брехнёй, данила не позволит раскрыть им ни одну деталь. страшно становилось всё меньше, когда более пугающие мысли возникали прямо в собственной голове. прикосновения длинного хвоста, как ни крути, вызывали неприятные эмоции… всё же ни к каким отношениям с неблаговидностями иметь дело не хотелось, а рыжеволосый был уверен, от головы до ног, что зубастому существу предстоит немало усилий, чтобы сломить его мировоззрение. господь ведь слышит его молитвы! наблюдает издали за всеми чудовищными событиями…попросту не может вмешаться? или готовит, с учётом всех трудностей, к служению священником? неясный бес заплывал эмоциями на глазах, хмуря густые брови и жестикулируя изрядно… даня лишь поджимал губы, не желая поддаваться. он соблюдал правила, как всегда, как положено - а с другой стороны, если обойти разок… успеет же он исповедаться? ладонь внезапно поднимается в воздух и обхватывает пальцами ближнюю к концу часть хвоста, что покалывающе касается бледной щеки. даня намеренно прилагает небольшую силу - возможно, причиняя боль, но не желая ломать хрупкие части тела. касание тёплой кожи было неприятно… — ничего я тебе не скажу, бес проклятый. — тихо проговаривает он, хотя конечности продолжают подрагивать от нервозности. осмелился на действия, но не оттого, что избавился от страха. — я на твои жалкие попытки не поведусь и бред несуразный слушать не собираюсь… проваливай, откуда взялся, тебе место в аду. — едва слышно произносит он, стараясь не выдать дрожь, прислушиваясь к тишине храма. он надеялся, что вскоре кто-то зайдёт в святые стены… совсем немного осталось, а время тянется бесконечно. — стыд и срам! тебе даже бог не поможет! — продолжает рыжеволосый, шипя сквозь стиснутые зубы. и вдруг, слава богу, послышался скрип входной двери. это может быть помощь господня, пусть и в такой необычной форме. данила небрежно отмахивается от хвоста и разворачивается в нужном направлении, ускоряя шаг. ему бы компанию - может, черт испарится, побоявшись попасть на чужие глаза… — помогите, во имя господа! — произносит он драматично, не оборачиваясь. так шансов больше… должны же на голос отозваться? он рывком дёрнул за хвост, и боль вспыхнула нестерпимым, унизительным пожаром. это было насильственное вторжение, грубое и постыдное. каждый позвонок в этом гибком, чувствительном отростке, каждая нервная нить взвыли от оскорбительного прикосновения. хвост для руслана никогда не был просто придатком, куском плоти, болтающимся для баланса. нет, это была интимная, почти сакральная часть его существа, продолжение позвоночника и воли, орган выразительности, изящности, дрожавший от ярости или плавно извивавшийся в такт настроению. его трогали только в моменты крайней близости, очень крайней близости, или в яростной драке, и оба этих варианта подразумевали хотя бы какую-то форму уважения — страсти или ненависти. а это… это было как дотронуться до открытой раны грязными, равнодушными пальцами. — хвост отпусти, — прорычал он, и голос его, обычно бархатный и насмешливый, стал низким, хриплым, налитым угрозой неподдельной. он попытался резко дёрнуться, высвободить основание хвоста из этого плена, но хватка кашина лишь сжалась сильнее, и новая волна тошнотворных ощущений и боли заставила его съёжиться, плечи инстинктивно подались вперёд, а тело сжалось в комок, пытаясь минимизировать агонию его чувств. а тот, источник его мучений, всего лишь непонимающе почесывал затылок своей широкой, неуклюжей лапищей, поправляя взъерошенные рыжие вихры. это простое, туповатое движение вызывало приступ бессильной ярости. его боль, его унижение были для этого человека всего лишь непонятным капризом, мелкой помехой в его праведном шествии. его будто вовсе не воспринимали в серьез и не брали в расчет. — у меня имя есть вообще-то, че ты только к слову «бес» прицепился, — произнёс руслан уже спокойнее, вынужденным, ровным тоном, заставляя мускулы лица расслабиться, пока внутри всё клокотало. он смотрел на эту картину: растерянный батюшка, ищущий спасения от невидимой напасти, и его перестало забавлять это дурацкое представление. сквозь насмешку пробивалось настоящее, густое раздражение, поднимаясь из глубины, как лава. он начинал закипать. и ведь это только начало. ему придётся бегать за этим повёрнутым фанатиком, этой ходячей пародией на святость, ещё неизвестно сколько, чтобы просто вернуться домой. они были привязаны друг к другу невидимой цепью, и права разорвать её у руслана не было — только смириться и следовать за своим тюремщиком поневоле. на все эти фразы, слова и бормотания молитв, руслан лишь закатывал свои выцветшие, невыразительные глаза к закопчённому потолку притвора. в этом жесте была такая скучающая претензия, такое мученическое превосходство. тушенцову снова захотелось его ударить. — че ты обзываешь меня? может, ты задеваешь мои нежные чувства, — чуть наиграно, с притворной обидой в голосе проговорил рус, делая длинный, неспешный шаг вслед за батюшкой, который, словно перепуганный жук, так стремительно пятился к распахнутой настежь двери, ведущей в холодный коридор. он играл с ним, как кот с мышкой, наслаждаясь его паникой, пытаясь хоть как-то компенсировать собственную унизительную зависимость. — не по-божески людей оскорблять, это харам, — пробормотал тушенцов. руслан усмехнулся. усмешка вышла короткой, сухой и колючей, как щепка. эта религиозная мешанина, эта каша из обрывков разных догм в голове у кашина была одновременно и смешна, и безнадёжно глупа. возможно он даже и не понял бы, что значит фраза руслана, но это не так важно. — бля, да не убегай ты, меня всё равно кроме тебя никто не увидит, еблан, — бросил он ему вдогонку, но фраза повисла в пустом, пыльном пространстве. а убегать-то было и не к кому. да и видеть — тоже. притвор был пуст. дверь распахнулась так широко из-за сильного, порывистого дуновения ветра, который ворвался внутрь, гоняя по полу клубы пыли и заставляя трепетать огоньки одиноких лампад. до прихода всех «коллег» кашина, таких же заспанных и недовольных жизнью служителей, оставалось ещё минут двадцать. они были одни в этом островке тишины и напряжённости — связанные демон с уставшим от всего на свете священником. — че ты нудный то такой, — руслан уже не скрывал досады, его голос стал громче и пронзительнее, эхом отражаясь от каменных стен. он остановился, совершенно искренне скрестив руки на груди, и его хвост, наконец-то освобождённый, нервно дёргался кончиком, но даже так, вертел он им достаточно элегантно и аккуратно. — ты даже мои пакости не заценил, а я блять старался! он смотрел на рыжего исподлобья, по-детски обиженно, и в этой обиде была капля горькой правды. ведь он и правда старался. все эти мелкие пакости, шорохи в тёмноте, иконы, поломки, внезапный холод — это был его способ общения, его крик о внимании, его единственное оружие в этой нелепой ситуации. а этот нудный, зацикленный на себе и своей вере человек даже не заметил, не оценил масштаб его демонических усилий. это было последней каплей. боль от дёрганья за хвост уже притупилась, сменившись куда более знакомым, гложущим чувством — обидой за непонятое искусство.