Кровавая услуга.

даня безнадежно взглянул на раскрытую дверь, из щели которой послышался тихий вой ветра… желтая листва на деревьях шуршала, заполняя то удручающее затишье природными, успокаивающими звуками. хотя ситуация не давала никакого права на безмятежность, насколько бы данила того ни хотел… он останавливается, глубоко вздыхая, заполняя лёгкие свежим воздухом. казалось, он и вправду обречён с тем «бесом», которому столь не нравилось его прозвание. хотя как обращаться к нему иначе, если первым делом бросались в глаза бесчеловечные черты, что путали разумные мысли в один сплошной вихрь? ситуация неизбежная, а руслан, как ни крути, следует за ним по пятам, не давая логического объяснения всем состоявшимся событиям. «не оскорблять его»… ишь ты! какие у черта могут быть чувства? хотя брань, как считается, не имеет силы против злого духа, а лишь впускает человека в контакт до его же уровня. всё это считается частью его духа. — что тебе до меня, в таком случае? — вновь заговорил данила. шатен упомянул некоторые свои «пакости»… а значит, весь нанесённый вред, что заметил рыжеволосый ранее невооружённым взглядом, являлся проделками рук существа, стоящего перед ним. — большим оскорблением является то, что ты портишь церковное имущество. а тем более не следишь за богохульным языком. — даня ощущает себя отчасти опустошённым, уже не зная, как действовать… взаимосвязь крайне осуждается, и против неё предпринимаются все возможные усилия и меры. но в случае, где ничего не работает, как можно поступить иначе? ходить и игнорировать ходячее воплощение дьявола? может, связать, затолкнуть в будку исповедальни и попытаться изгнать все вредящие ему посторонние силы? если же верить библии, то всё происходящее - рук дело скверных сил… через человека порой говорят против бога, а разум контролируется не телом, а духом. стоит лишь усмирить пыл, нахлынувший от беспросветности, и не показывать своей слабости… — чего ты уже успел натворить? — вновь задаётся вопросом рыжеволосый, настороженно оборачиваясь к стоящему перед собой. руслан казался искренне обиженным, что приводило кашина в одно негодование. вроде черт, но не пытающийся направить против бога… а несущий несуразную чепуху. или, по крайней мере, так оно выглядело в глазах смотрящего священника. никакого человеческого понимания в этом положении и быть не может. тушенцов же твердит, что лишь он один может различить его облик на фоне святых стен, а, не проверив достоверность слов, данила даже верить не хотел. будь оно так… с чего ему такая возможность «с небес свалилась»? чем он заслужил всё происходящее в то время, которое он обычно проводил наедине с божьей верой? руки задумчиво складываются на груди, а взгляд опускается в поблёскивающие полы. в них отражается углубление потолка, где проделаны самые впечатляющие и символические изображения. «владыка всего», являющийся образом господа на небесном престоле, словно надменно, но с милостью наблюдает за происходящим бредом. он держит евангелие, а вторая рука исполняет благословляющий жест. вокруг небо, звёзды, херувимы и серафимы, часто встречаемая надпись «се, гряду скоро»… обозначающая свет и жизнь, что очень некстати к сложившемуся событию. зато эта часть храма являлась наиболее впечатляющей - именно на неё прихожане часто указывали пальцем или снимали на различные камеры, говоря о красоте ручной работы. и не ошибались же… хотя если спросить даню, ответ будет очевиден. в церкви красиво всё. от начала и до конца. вдруг рыжеволосый мотает головой и направляется в правую от себя сторону, опуская руки, дабы соприкоснуться пальцами с ручкой двери. казалось, священник он вовсе неугомонный… но будь кто-то другой на его месте, вряд ли бы смог повести себя иначе. и к иронии всего, со скрипом открывается тесное помещение, ничто иное, как одна из исповедален, на которую данила демонстративно указывает рукой. может, он и сошёл с резьбы, как только увидел нечеловеческое существо перед собой… но его намерения были крайне существенными, без доли сарказма или малейшего намёка на него. — я позволю себе отнестись к тебе с уважением, только если соизволишь исповедоваться перед господом. с безбожниками, а уж тем более с клеветниками, я и дела иметь не буду… — забавная просьба, учитывая то, что перед ним не противившийся богу человек, а восставший против создателя. — или проваливай. мне плевать. — добавил рыжеволосый, подмечая деловитость своих слов. руслан, тушенцов, черт с вечно ощеренной и ядовитой ухмылкой и горящими сердитым огнем глазами, фыркнул сначала, потом залился резким, дребезжащим смехом, который раскатился под церковными сводами, бессмысленным и одиноким. — я в своё время таких как ты на костре сжигал, конопатый! — выкрикнул он, давясь своим же весельем, тыча пальцем в рыжеватые веснушки на лице священника. ему казалось это верхом остроумия, игрой, в которую все должны играть. — ты хочешь, что бы черт молился богу? ты такой наивный, я порожаюсь! но смех его повис в тишине, не встретив ни отзвука, ни отклика. батюшка кашин не улыбнулся, не нахмурился. он просто перестал смотреть на руслана. просто отвел свой плоский, безжизненный взгляд, развернулся и пошел прочь, его потертая ряба скрылась в полумраке у алтаря. и началось что-то невыносимое. кашин, что доселе неопределенно лишь копошился по церкви легко, принялся за дела с удвоенным усердием. зазвенели ведра с водой, после зашуршала тряпка о пол, заскрипела ручка метлы. он не смотрел на черта. не обращал на него никакого внимания. абсолютно. руслан почувствовал, как почва уходит из-под ног. он, существо, питавшееся вниманием, страхом, хоть каким-то откликом, оказался в вакууме. данила, со всем своим упрямым, богослужащим характером, не собирался слушать и слова, что срывались с уст надоедливого создания. от обязанностей ему не увильнуть при любом сложившемся логическом конце этого несвязного столкновения, а потому открывалась распрекрасная возможность заняться тем, что следовало сделать с захода в помещению - а именно, привести церквушку в небольшой порядок. конечно, это не было прямым призванием священника, но кто будет так тщательно следить за опрятностью и непорочностью каждой поверхности, если не сам рыжеволосый служитель? томный голос черта словно перестал доходить до данилы, а все задачи давались с такой лёгкостью, будто всех дурацких диалогов, произошедших несколько секунд тому назад, и вовсе не было. он обходил черта стороной и позволил себе подумать, что на этом этапе история иссякнет в свою прежнюю безмятежность… каждый вернётся на свои предназначенные места, а было бы славнее, если бы все воспоминания, дряные для дани, перестали иметь место в его голове. он засеменил за кашиным, его хвост нервно подергивался, задевая ножки скамей. — эй, ты! священник! я с тобой разговариваю! — его голос, еще недавно громовый, звучал неуверенно, с фальшивой бравадой. он пытался встать на пути, но кашин просто обходил его, как обходят пустое место, не замедляя шага. его молчание было плотнее и тяжелее любой брони, оно давило на руслана, заставляя его съеживаться. злость, острая и беспомощная, закипела в нем. он хватал кашина за рукав, но пальцы соскальзывали, будто с холодного мрамора. — да блять, скажи уже хоть что-то! хватит меня игнорировать! — закричал он, и в его визге слышалось уже не ярость, а отчаянная, детская обида. он не выдерживал этого ледяного, равнодушного не-бытия, в которое его поместили. щелчок пальцев прозвучал резко, как выстрел. мир дернулся, поплыл, и они оказались стоящими в узком пространстве между стеной и темной, деревянной исповедальней с потертой занавеской. та самая, на которую тыкал батюшка. руслан замер, его дыхание стало частым, прерывистым. он смотрел на кашина, ища в его лице хоть намек, подсказку, но лицо было каменной маской. и тогда что-то в нем надломилось, какая-то последняя опора. с низким, звериным рыком, полным ненависти ко всему — к этому месту, к этому молчанию, к самому себе — он рванулся вперед, отдернул занавеску и ввалился внутрь исповедальни. темнота и теснота обняли его, пахнув пылью и древней скорбью. он с грохотом рухнул на колени, его кости непривычно и больно уперлись в твердое сиденье. сжав кулаки так, что когти впились в ладони, он начал. сначала это был лишь шепот, сиплый и сдавленный, вырывающийся сквозь стиснутые зуба. — прости... — просипел он, и слово обожгло ему горло, как кислота. и тут же на его обнаженной спине, будто из ничего, проступила тонкая алая полоса. он взвизгнул, коротко и пронзительно, от неожиданной, жгучей боли. это был не удар кнута, это было рождение шрама, мгновенное и безжалостное. он продолжил, шепча молитву, которую, казалось, никогда не знал и не хотел знать, а на его спине одна за другой, с тихим свистящим звуком, расцветали полосы. старые, белые и свежие, кровавые. он скулил, как побитая собака, его тело извивалось от боли, но он не останавливался, заглатывая слова, пока не дошел до конца. когда он выполз наружу, свет показался ему ослепительно ярким. он стоял, чуть сгорбившись, стараясь не задевать спиной воздух, который казался ему теперь шершавым, как наждак. по его щекам текли грязные следы от непролитых слез, сдерживаемых лишь титаническим усилием воли. он посмотрел на кашина мокрыми, полными страдания глазами. — ну что, теперь ты будешь со мной говорить? — голос его дрожал, срывался на фальцет, в нем не осталось ни ухмылки, лишь злоба, лишь частичка голой, обнаженной мольбы, смешной и жалкой в своем отчаянии. странно признавать, но он выглядел несвойственно - хотя дане вовсе не хотелось знать, что может быть характерным черту. — ничего не пойму… — тихо проговорил священник, оглядывая его с ног до головы. приятие не складывалось в голове, но облик вызывал тошнотную жалость… мерзкую не в том, что черт проявил некую слабость, а в самой его сущности. хотя… ладно. стоило смягчиться, раз он, со всей своей гордостью, пошёл на нетипичные условия. — тебе проще на колени встать перед богом, чем принять пренебрежение от… священника? — спросил даня, немного поджав губы. а следом заметил небольшую струйку крови, стекающую по коже шатена. он негодующе заглянул в карие глаза, а потом обошёл его, дабы разглядеть причины непонятных ранений. данила тут же сморщился, тихо прошипев сквозь сжатые зубы… это было более чем поразительно. — это ещё что такое? — буркнул рыжеволосый, оглядывая широкие следы, и, со сдавшимся вздохом, прошёлся, чтобы взять салфетки, находящиеся на небольшом столе. он достал несколько, задумчиво наблюдая за действиями своих рук, и обмочил их в чужой густой бордовой жидкости, помогая избавиться от следов ранений. уж не подумал бы он, что станет помогать, в самом прямом, по возможности, смысле, черту. ему не терпелось получить хоть какие-то объяснения. всё это не складывалось ни при каком раскладе. — иди, на скамью сядь… сейчас принесу лекарства. — именно так отозвался данила об аптечке, когда двинулся за ней в соседнюю комнату. вернувшись, он держал небольшой комплект в руке, задумчиво ероша волосы, и заприметил руслана, сидящего на месте. приблизившись, он остановился у соседней скамьи, дабы достать на ней все нужные медикаменты… а стоило ему на неё резковато присесть, как с тихим хрустом она накренилась, заставив аптечку свалиться и самого данилу легко шлёпнуться на пол. — да чтоб тебя… — тихо проговорил он, глянув на разбросанные вещи. вот везение. теперь и ясно, о каких ещё «пакостях» шла речь… сначала он услышал глухой удар, а потом отчаянный, сдавленный взвизг. голова его непроизвольно повернулась на этот шум, и он увидел его — рыжего, того самого батюшку, который только что с таким слащавым спокойствием собирался намазывать ему спину какой-то жгучей дрянью, а теперь сидел на полу, по-дурацки раскинув конечности, с лицом, в легкой злости перекошенным от внезапной и унизительной боли. и вот тогда внутри него, черта, что-то дрогнуло и сорвалось с цепи. смех подкатил к горлу горячим едким комом, и он, закусив до боли распухшую губу, изо всех сил попытался втянуть его обратно. из его перекошенного рта вырвался лишь сдавленный, шипящий звук, похожий на свист пара из лопнувшего котла. он беззвучно трясся, плечи его подрыгивали, а в глазах, затуманенных от недавних собственных слез, стояли одновременно истерическая веселость и злорадное торжество. он чувствовал, как по его щекам, оставляя соленые дорожки на пыльной коже, катятся слезы — уже не от физической боли, а от этого непереносимого, судорожного хохота, который рвался наружу, грозя разорвать его изнутри. весь этот пароксизм был тихим, почти интимным действом — лишь легкий хрип и сопение нарушали тишину полумрака, да пылинки, взметнувшиеся к потолку от его беззвучной пляски. батюшка данила, рыжий, что сидел на полу, уже поднимался, отряхивая рясу с лицом, на котором застыла гримаса чистейшего недоумения и уязвленного самолюбия. он тяжело дышал, и его зеленые глаза, обычно спокойные, как лесные озера, теперь метали короткие, острые молнии в сторону черта. он не сказал ни слова, лишь сдавленно кряхтя, поднялся и подошел к скамье, где все еще подрагивал в остатках смеха руслан. — видишь до чего ты меня довёл? — просипел черт, уже не смеясь, а с внезапно накатившей обидой. его голос, обычно скрипучий и дерзкий, сейчас звучал как капризный шепот обиженного ребенка. он вцепился длинными, грязноватыми когтями в шершавое дерево скамьи, принялся скрести по нему, будто хотел процарапать борозды в самом материале мира, вывести свою досаду на чем-то твердом и безответном. звук был противный, царапающий, словно кто-то скоблит ржавым ножом по кости. батюшка, закончив отряхиваться, стоял сзади бесёнка, и его молчание было гуще и тяжелее любых криков. он смотрел на эту сгорбленную, исполосованную спину, на подрагивающие плечи, на хвост, который все еще нервно бился о скамью, словно пойманная змея. — мне с тобой ещё хуй пойми сколько нужно будет находиться, поэтому я это сделал, блять. — руслан продолжил, упрямо уставившись в щели между половицами. он разглядывал пыльные узоры, крошки воска, закатившиеся далеко от свечницы, — все, что угодно, лишь бы не встречаться с тем безмолвным взглядом, что прожигал его темя. — мне не нужен игнор длинной в вечность. он говорил это в пол, словно оправдывался не перед батюшкой, а перед самой этой старой, пропахшей ладаном и тишиной церковью. перед этими стенами, которые видели столько всего, а теперь вот видят и его, несчастного, избитого черта, который пытается объяснить мотивы своей такого несуразного поступка для такого существа как он. в его словах сквозила не просто досада, а какая-то отчаянная, звериная тоска от предстоящей бесконечности, в которой ему был отведен лишь один, вечно раздраженный и вечно болящий спутник. он сделал это не потому, что хотел искренне раскаяться и выпросить у бога прощение за все свои грехи и деяния. а потому, что не мог вынести мысли о ледяном, безразличном молчании, растянувшемся на вечность. это был крик души, запертой в аду, который он сам же себе и устроил. хотя обещал устроить ад для рыжего.