Бонус. Сплошные форс-мажоры

Теплая-теплая весна. Зелень буквально ломилась в окно – приходилось отодвигать ветки и уворачиваться от лезущих в лицо листьев. Чего только не сделаешь ради спасительной дозы никотина. Курить в окно было, ну… прям очень неудобно, хотя изначально план казался просто невероятно хитрым. И простым в реализации. И безопасным. Чувство безопасности, кстати говоря, куда-то улетучилось, когда пришлось вывалиться половиной корпуса на свежий воздух – так, чтобы прекрасно рассчитать расстояние до земли-матушки и время полета до нее же. Можно ли убиться падением со второго этажа? Наверное, если падать вниз головой – вполне. Помня о Машиной элегантности, так оно и произойдет. Зато комната не провоняет. А то мало ли – штраф выставят. – Свет души моей! – мерзопакостно протянул Петя позади. Как он успел бесшумно прикрыть за собой дверь, Маша даже не пыталась гадать. – Залезай обратно и дыми в свое удовольствие. – Да, ага, почти повелась, – отмахнулась она, отодвигая шершавую ветку подальше. Маша так плоха в ботанике. Что это вообще? Дуб? Береза? – Это липа. Маша, у меня сердце кровью обливается. Слезь с подоконника, Арсений уже все оплатил. Вот оно как. – Оплатил что? Силком Петя втащил ее внутрь без капли галантности – почти за шиворот. – Штраф за курение на территории. Знаешь, Маша, – удостоверившись, что Маша не собирается прыгать в окно, выудил собственную пачку и без зазрения совести задымил прямо посреди комнаты, – в счастливой семье женщина должна быть чуточку глупее мужчины. – Это кто сказал? – Это я сказал. – Сексизм, – ужаснулась Маша. – Не выдумывай. Твой без пяти минут муж, оказывается, очень тупой. Курил в щель, прикинь? Даже окно не распахнул. Маш, – снова весьма убедительно покачал головой Петя, – еще есть время. – Думаешь, стоит сдать назад? – прищурилась она. – Почти убежден. Знаешь, сколько браков распадается из-за тупости одного из супругов? – Маша не знала. – Очень много, – Петя, видимо, тоже не знал. – А знаешь, сколько убийств в год происходит на почве тупости? Маша помотала головой. – Лучше тебе не знать. Дорогая, уверяю, – бычок летит в вазу с цветами. Кошмар, какой кошмар, – выйти замуж легко, а вот разводиться… – Да, ужас, – согласилась Маша. – Пойду тогда скажу ему, что надо лавочку сворачивать, – никакой радости на Петином идеально выбритом лице не проскользнуло. Догадки только подтвердились. – Петь, скажи мне честно, тебе заняться нечем? – По правде сказать, нечем. Они синхронно улыбнулись. Петя в своем дорогом – сшитом на заказ, конечно, – костюме-тройке выглядел на миллион долларов. Костюм вполне мог стоить дороже, но Маша загадывать не будет. Да Маша и сама сегодня на миллион долларов – Арсений никогда не узнает, сколько на самом деле стоило это платье. Об этом достоверно было известно только Пете и матушке – Маше не позволили увидеть ценник. Втроем они оббегали – объездили на Петином спорткаре с кучей последовавших штрафов, – полгорода в поисках «того самого». Маша возненавидела всю эту свистопляску после второго же магазина – во-первых, переодеваться было потно и суматошно, во-вторых, переодевания в девяносто девяти и девяти процентах случаев были абсолютно бессмысленными, а в-третьих, если Петя ставил крест на очередной модели безапелляционно и спешно – потому что сам мечтал свалить поскорее, – то маман выступала истинной аристократкой, которая на все отвечала что-то типа: «Интересный образ», – а потом кривила губы так, что сразу становилось ясно – образ просто жесть. Короче, в итоге шили на заказ в Петином же ателье. Петя и оплатил – у него корпоративная скидка. Что за фирма дает скидки в ателье, история, разумеется, умалчивает. Надо будет узнать, где все-таки Петя работает. Особенный флекс случился с приглашениями для гостей. Вначале были дебаты в отношении списка: Арсений звать никого не хотел, потом хотел позвать всех на свете, потом все еще хотел, но чуть-чуть. Вот у Маши все было разложено по полочкам: семья в числе матушки, батюшки и дедули – потом Арсений напомнил про Петю, и пришлось вписать и его; коллеги – Славобосс, разумеется, а также святой Олег с его мадам и Санек – насчет последнего Арсений развел нытье, но здравый смысл неожиданно победил; Гошу позвали с опцией «плюс один» – он ненавязчиво об этом намекнул, черт такой. Еще кого-то Маша вписала, потому что давно не видела – ну, и чтобы табличка в экселе, которую она деловито составляла на протяжении целого дня, подолгу пялясь в пустые ячейки, не выглядела так ущербно. Арсений над своим списком пыхтел пару недель. Добавлял, удалял, помечал желтым – типа, если место останется. Вызванивал омских динозавров, связывался со внезапными собратьями по цеху, сверялся с каникулами дочери, пересчитывал бюджет под скептическим Машиным взглядом и ироничным – Петиным. Петя, как старая добрая затычка в каждой бочке, не преминул уточнить, что звать бывшую супругу на свадьбу с будущей – дебилизм, после чего был выставлен за дверь мгновенно. Потом приходил извиняться. Дважды. Затем – дизайн этих ваших приглашений. Арсению нравились цветочки, Маше нравились ромбики, Петя, мнения которого никто не спрашивал, настаивал на минимализме. А когда получил свое заветное приглашение – в стиле минимализм, конечно, – то положил в нагрудный кармашек и демонстрировал каждому встречному – чудо господне, что не пришлось приглашать и его коллег по бизнесу. Чем бы Петя ни занимался по жизни. Что там было вначале? Переезд – проверка отношений на прочность. Совместные сборы в поездку – тоже. Все фигня: организация свадьбы – десятый круг ада. Выбор площадки, казалось бы, не должен был составить труда – Арсений повидал столько площадок за свою жизнь, попрыгал аниматором на стольких свадьбах, что даже гуглить не пришлось, Арсений и сам – гугл. А еще Арсений – интеллектуал, поэтому сказал: «В Питере!», а Маша тогда чуть не взвыла. Питер – замечательно, конечно, молодые ветра и вся фигня, но подружиться с этим чудным городом так и не удалось даже спустя кучу поездок. Так что Маша мялась-мялась, на кривой козе подъезжала, как могла, метафорами разговаривала, сравнения приводила – а потом плюнула и обиделась. Арсений ничего не понял, а когда понял – окислился. Промучались с площадками долго, покатались на места по несколько раз в каждое, пообщались со столькими организаторами, что Маша перестала запоминать имена. Она вообще перестала, ну, ловить кайф от всей этой беготни. Маша устала, Маше надо работать и учиться, у Маши и так куча дел, командировки, совещания и время на законный отдых. Чем-чем, а законным отдыхом она поступаться не была намерена. Вот такая вот Маша неблагодарная и черствая – это цитата. Так что Арсений бесился чаще обычного, Маша включила пофигизм на полную, и пару раз они разругались не вдрызг, но ощутимо. Ну, прям очень ощутимо. Прям, ну, разругались – не скажешь по-другому. И тогда, в день, когда Арсений поселился на съемках до позднего вечера – намеренно, потому что и так разругались, – Маша просто взяла Петю под мышку и забашляла полную сумму за самую симпатичную, по ее объективному мнению, площадку. Потом все с тем же Петром метнулась к операторам и фотографам – тоже забашляла. Потом еще выбрала торт – сама, во время летучки в офисе, пока Санек вдалбливал план работы господам-коллегам, прекрасно видя, что Маша-начальница с головой окунулась в чудеса кондитерского мастерства. А когда Арсений пришел домой – поставила его перед фактом. Он почему-то обрадовался – Маша ожидала армагеддон. Обрадовался, расцеловал, извинился за все хорошее и утащил смотреть бэкстейдж со съемок – Маша с некоторых пор любила ржать над бэкстейджами со съемок, мозг, знаете ли, разгружает. Позднее оказалось, что Машин вкус полностью совпал с Арсеньевским – это явно добрый знак. Короче, тот факт, что теперь они с Петей стояли в комнате, отведенной под нужды невесты, друг на против друга, с широкими улыбками, в дорогущих одеждах и с трепетом в сердцах – конечный пункт долгого, тернистого, извилистого пути. – Если есть хоть намек на сомнения, Маш, – Петя неловко дернул ее за впервые за всю жизнь настолько аккуратно уложенные волосы, – ты ж знаешь, отменить – минутное дело. Если о деньгах переживаешь – не парься, мы с папой… Ну, если что, всегда, ты ж знаешь… – Петь, ты все-таки придурок. И так крепко Маша его уже давно не обнимала. А еще у Маши нет сомнений.

***

– Где ребенок?! Машину маму боятся генералы. Особенно, когда Машина мама разговаривала такими интонациями. Еще матушка всегда была излишне впечатлительной, переживающей и нетерпеливой. И нетерпимой. И невротичной. Короче, сложный характер у Машиной матушки. – Мы потеряли ребенка! – очень радостно вопил Петя – и получал подзатыльник. Впрочем, его боевой настрой это не особенно сбивало – какая свадьба да без форс-мажоров. Маша выглядывала на улицу из-за двери – одним глазком, – и честно старалась не ржать, но некоторые вещи сильнее даже самой крепкой человеческой воли. Мама трясла руками и металась подбитой голубкой по газону, Петя прыгал рядом, Арсений чесал репу – и совсем не выглядел переживающим отцом. Он тоже привык драматизму Машиной мамы – у него просто не оставалось вариантов. Эта идея – страннее некуда. Во-первых, потому что преподнесла эту идею Алена – позвонила как-то за месяц до точки невозврата Машиной холостяцкой жизни и предложила: «А пусть Кьяра принесет кольца!» Арсений тогда сказал, что идея… сомнительная. Алена сказала, что идея сгенерирована Кьярой. Маша сказала, что идея заебись просто супер. А еще идея повергла матушку в шок. Хотя она быстро от шока отошла. Сложный характер. Заблаговременно Маша отступила от двери, чтобы не дать матушке взять на себя грех детоубийства. Та ворвалась через мгновение, нервически хлопая своими идеальными глазами, с выдержкой истиной аристократки осматривая помещения, словно рентгеном. – Ребенок тут? – Пока порадовать нечем, – развела руками Маша. – Но мы будем стараться. – Господи, два сапога пара, – поморщилась ля маман. – Что один – шутник погорелого театра, что другая… – Так, вообще, никто не говорит. – Я так говорю! – а дальше тяжкий вздох – это матушка таким образом справляется с накатившим раздражением, а может и с паникой. Ну такой, сложный характер. – Пока не найдем девочку, не показывай носа. Арсений уже… – выглянула в окно, заметив, что дражайший Арсений просто торчит посреди поляны осью Земли, уткнув руки в бока. – Арсений ищет. – Там батут же… – попыталась Маша, заранее зная, к чему ведет диалог. – Я просто не понимаю, неужели тебя ничего не смущало с самого начала? – «Ну приехали», – устало сокрушилась по себя Маша, вспоминая, нет ли где неподалеку заначки валерьянки, но лицо держала. – Все возрасты покорны, тут вопросов нет, но он же… – Разведен? – услужливо подсказала Маша. – Именно! И у него же… – Ребенок? – маман кивнула – сценарий этого диалога уже отпечатался на подкорке сознания. – Это, кстати, очень удобно, потому что я в ближайшее время не планирую… А потом Петин визг из-за окна: – Мы нашли ребенка! Матушка пару раз поднимала эту тему – беззлобно и без претензий. Арсений ей нравился, хотя она очень сильно сдерживала свои восторги в его адрес – в женщине должна быть загадка. Но Арсений бил без промаха своим обаянием, законченным джентельменством, учтивостью и покладистостью. Матушке не придраться, конечно. Но тему поднимала – так, для профилактики. Это такой тест на стрессоустойчивость. Тесты на стрессоустойчивость происходили внезапно и без предупреждения, так что уже перестали быть внезапными. Маша держала удар, Арсений немножко переживал. Потом, поняв, что все это искусный спектакль, а экзекуции набирают обороты, только когда Машиной матушке становится совсем скучно, тоже забил болт. Вот и сейчас вопрос всплыл, потому что матушка перенервничала из-за потери из поля зрения «ребенка». Кьяру по имени она не называла намеренно – там свои какие-то тараканы, Маша не разбиралась, – и отчаянно показывала свое равнодушие, что выходило просто отвратительно. Машу приводило в ужас, насколько маман вжилась в роль бабули. А уж как «бабуля» кличала Арсеньевскую дочку – это нюансы. Главное – Кьяре нравилось. Она находила это забавным и искренне смеялась в ответ. Так что «ребенка» нашли, матушка вмиг переменилась, расплылась в широкой лучезарной улыбке, смахнула с Машиного плеча невидимую пылинку и развернулась на каблуках: – Готовность – пять минут. Выглядишь, кстати, волшебно, Машустик, – а следом спешная поступь, сшибающая с ног грацией, и выкрик товарищам по ту сторону двери, совсем в другом тоне: – Идите к озеру, сколько можно повторять?! Где ребенок?! Так, ребенок, – Маша же подсматривает из-за шторки, Маше очень интересна вся эта Палата №6, – давай ручку. Кольца на месте? Умничка моя. Детей, которые теряют кольца, водяные утаскивают…

***

Машиного спокойствия могло бы хватить на весь земной шар. Уравновешеннее человека не найти. Может быть, все дело в том, что когда-то там давно Маша треснулась бошкой хорошенько, потеряв базовые навыки ориентирования в незнакомом пространстве, а вместе с ними – способность к панике. Либо это такая компенсация – ну плутаешь маленько, зато без истерик. Удобно, в целом-то. Маша – кремень. Маша – непоколебимая статуя, надежная, как весь гражданский флот. Маша способна на великое, потому что Маша не паникер. Маша – монументальный столп в самом широком смысле этого слова. Так вот. Это все полная чушь. Маша в панике. Путь от домика – коттеджа или что это вообще, – до места регистрации оказался самой долгой дорогой в жизни. Маша умудрилась потеряться на ней, даже будучи удерживаемой под локоть бдительной матушкой – отца та отпихнула, мол, еще успеет свое урвать. Но Маша все равно потерялась – в себе, в собственных мыслях, в ретроспективе, в буре необъяснимых эмоций. Это странно, слишком странно для Машиной прожженной прагматичности, для ее разложенных по полочкам циферок, для работающих, как швейцарские часы, моделей. Такое не смоделируешь, такое не предскажешь. Они оба – и Маша, и Арсений, – потратили так много времени на подготовку. Они изучили каждую деталь на фотографиях, продегустировали все, что только можно, из раза в раз напоминали друг другу дату, не единожды подсказывали дорогу до места товарищам и семье. Они пропитались насквозь всем этим, превратили одно из самых важных мероприятий в жизни в рутину – стремились довести до идеала настолько, что уже перестали предвкушать и радоваться. Это уже данность. Брак – всего лишь штамп в паспорте и кольца на пальцах, да и то, по желанию. Это формальность – они же вместе и так, они же делят квартиру, быт, постель и все, что можно поделить в жизни. Совместной жизни – уже привычной и обычной. Без всяких прикрас, без налета юной романтики, но с непоколебимой уверенностью, привычкой друг к другу, теплом и очень крепкой связью. Со знанием наизусть предпочтений, оттенков настроения, тонких мест. С перепалками, с поддержкой, с разделенной на двоих радостью. Это все формальность, галочка, пережеванное по несколько раз – так почему с каждым новым шагом кровь в висках стучит все громче, почему по пальцам пробегается тремор, почему Маша совсем не слушает увещевания мамы и не чувствует ее успокаивающие поглаживания по плечу? Почему к горлу подступает ком, а глаза расширяются, подобно Олеговым блюдцам? А дорожка такая скользкая, извивается по небольшому пролеску – прямо к озеру. Хорошо, что мама рядом – было бы так глупо споткнуться и изваляться во влажном мхе. Испоганить все на свете. Маша очень боится все испоганить. Страшно боится, ужасающе просто. Сейчас все сокрыто зеленью, но Маша-то знает, сколько там людей. Да ладно там – людей, Маша знает, что там – один конкретный человек, ждет. Стоит и ждет. Ему так же сложно дается это ожидание? Не передумает? Не скажет внезапно: «А давай лучше потом?» Нет, Арсений не скажет – они столько бабок угрохали на этот праздник. Жаба задушит. И вообще – он не может сказать. Не может же? Нет, вряд ли. А Маша? Что будет, если Маша скажет: «Не, я передумала»? Маша, конечно, таких кренделей не выкинет – не планирует, во всяком случае, – но, чисто гипотетически и только как, ну, теория… Даже не теория, а гипотеза. Даже не гипотеза, а очень сильное допущение... – Если ты продолжишь витать в облаках, мы придем туда к закату, – недовольно пробурчала матушка. – Зато пейзаж на фотках круче будет, – мгновенно отозвалась Маша какой-то хренью. Чушь какая. Не скажет Маша ничего такого. Просто – ну, не верится. Сердце стучит, а ладони потеют, отдаваясь холодными мурашками по всему телу. Это просто шок. Маша в шоке. Шок – естественная реакция организма на потрясения. Хотя потрясения еще не случилось, но Маша всегда обгоняла сверстников в развитии – играет на опережение. Маша шокирована заранее – это нормально, так заключила Маша. Деревья расступаются перед глазами – отец мягко отстраняет женщину, которая Машу родила, и подхватывает так и не разогнувшийся локоть. Шепотом спрашивает, готова ли, и Маша кивает. Она не готова, но готова – как вам такое? Такое бывает – с Машей впервые, но экспериментальным методом, эмпирическим путем, так сказать, выяснилось, что… А потом паника утихает. Музыка какая-то играет – знакомая, они ж с Арсением вместе выбирали. Ряды стульев, на стульях – лица, тоже знакомые, потому что их приглашали Маша с Арсением. Озеро ебейшее, пардон за французский – этот вид они тоже акцептовывали вдвоем, решив, что лучше не найти. Можно было ближе к домику, чтобы не корячиться на кривой дорожке, но тут такая красота, что дух захватывает. У Маши дух, кстати, вылетел за пределы атмосферы. Она лыбится, но не во все тридцать два – просто губы растягиваются то ли в трогательном спазме, то ли в искренней улыбке счастья. А глаза влажнеют фальстартом – и это просто позор. Какой позор, Маша, какой же позор. А вот Арсений встретил Машу с отцом с идеально ровной, профессиональной, можно сказать, ухмылкой, но внезапно… Что-то тоже пошло не по плану, видимо. Ухмылка эта стирается медленно, под каждый новый шаг, и только после становится ясно, что ухмылялся он совсем неуместно. Руки, до этого заложенные за спиной, стянутой затруперски моднючим костюмом, расцепляются и словно не могут найти себе места. Он теряется – Маша видит это так отчетливо, потому что замечает, как слой за слоем сходит напускной лоск, оставляя лишь оголенную растерянность, удивление какое-то и искренность. В голове полнейший туман, такой непривычный. Папа доводит до небольшой лесенки на помост, а Маша молится, чтобы не запутаться нахрен в платье своем бомбическом. Папа же помогает подняться по ступеням – и тут же теплые ладони подхватывают. И все – Маша знает, что теперь эти руки всегда будут подхватывать. Нет, еще лучше – они подхватывали и до этого момента, всегда надежно, никогда не роняли, удерживали и давали опору. Но теперь – официально. Ну, скоро – официально. Ща, еще немного, чего там осталось-то. Дорогущая регистрация на месте – это вам не расписаться в ЗАГСе, а потом повторить церемонию для шоу. Это вот прямо сейчас. Как ни странно, на этом настоял Арсений. Маша не перестает лыбиться, рассматривая каждую черточку лица напротив. Она напрочь отказалась от фаты, потому что та ее страшно бесила и напоминала сетку от москитов, так что видит она Арсения просто отлично – фулл эйч ди, онлайн и пока без регистрации. Толкают речь, длинную, Маша не слушает. Маша, если честно, накануне пересмотрела всяких видео, наизусть почти выучила парочку монологов, выбирая самые трогательные и чувственные. Маша совсем не сентиментальна, она просто любит, когда все по полочкам. И еще она хочет быть готовой ко всему. Как оказалось, ко всему быть готовой невозможно. И Арсений тоже не особо вникает – потому что склоняется ближе и уточняет: – Все хорошо? – Нормуль, да, – ошалело отвечает Маша. А ком в горле так никуда и не ушел. – Ты выглядишь, знаешь… – Признаки инсульта? – Нет, – хмурится он, но не может удержать немного истерического смешка. – Хотел сказать, что выглядишь лучше, чем когда-либо, но потом подумал, что это бред, потому что ты и так всегда очень даже… Возмущенное шипение сбоку разрывает этот до боли кринжовый комплимент – мать бдит. Как нашкодившие школьники они тушуются, затыкаются и пытаются вслушаться в такую длинную преамбулу. Переглядываются в смущении, словно впервые в жизни, а рук не расцепляют – Маша греется о чужое родное тепло, а Арсений невесомым жестом очерчивает костяшки пальцев. Это успокаивает. Как и всегда. Клятвы? Какие клятвы – они не договаривались. Форс-мажор на форс-мажоре. Но неловкая пауза призывает к действию, и Маша брякает что-то вроде: «Я буду варить тебе кофе, смотреть все твои фильмы и ездить в Питер», – у Арсения на это отчего-то блестят глаза. Он тоже выдает что-то очень тупое, типа: «Я буду шутить несмешно, если ты от этого смеешься». На клятву не тянет, но в этот момент Маша все-таки разражается слезами, смывая в унитаз старания дорогущих визажистов. Ничего, у них весь день оплачен – пусть отрабатывают. Поэтому Машино «да» выходит сдавленным, а Арсеньевское – умиленным, но после «Ну Маша, ну чего такое-то…» А поцелуй выходит влажным. Но очень счастливым. Это просто формальность, штамп в паспорте, подпись в документе. И стоит дороже всех денег, которые были вбуханы в организацию этой самой формальности. Маша своими зареванными глазищами изо всех сил транслирует эту мысль Арсению – не видит, поймал ли суть. Но знает – когда он целует снова, прямо в ладони, и кажется, что губы его дрожат.

***

– Напомните, пожалуйста, почему мы прячемся за гаражом? Петя с Машей посмотрели на Арсения, как на полного придурка, что его, конечно же, никак не сбило с толку. – Чтобы мама не увидела, – в полнейшей очевидности развел руками Петя. – Хочешь разбираться с нашей мамой? – Так я же не курю, – выгнул бровь Арсений. – Думаешь, кто-то будет разбираться? Тут, Арсений, как на несанкционированном митинге – всех и под одну гребенку, – сизое облачко растворилось в вечерней свежести, перемешиваясь с запахом хвои. Сосновый бор вокруг, куда деваться-то. – И что ж из тебя за муж такой, если готов жену слить режиму во имя собственной задницы? Арсений уже поддал винца, а до этого – шампанского. Возможно, Шастун все же уломал его на рюмашку крепкого, но эта тайна так и не осталась раскрытой. После нервного потрясения мать уволокла Машу к визажистам прямо из «загребущих лап» новоиспеченного мужа – перед фотосессией со вручением подарков нужно было вернуть былой лоск. А Маша все рыдала, а маман на это закатывала глаза и гладила по голове. Потом похлопала по плечу, сказала, что знает, что делать – и притащила Петю. Вот тогда Маша заржала на все озеро, на что все, кроме Арсения, недоуменно округлили глаза. Арсений глаз не округлял – он, во-первых, привык, а во-вторых, перестал удивляться чему-либо. – Тебе идет, очень мотивирует на великое, – подметил Арсений, пропуская мимо ушей Петин высокопарный пас. – Жарко только, жесть, – Петя приосанился. – Зато подчеркивает все мои достоинства. Петя все-таки напялил костюм Человека-паука – на десять минут, как он уверял, но щеголял в нем уже не первый час. Сказал, что слово свое держит – и раз из Маши все-таки выходит какая-никакая хранительница очага, то и из Пети должен выйти какой-никакой Человек-паук. Петя, конечно, тоже нетрезв. Трезвых здесь нет. Санек вот накидался почти сразу – кажется, целенаправленно. Он весь вечер либо тоскливо смотрел на Машу всякий раз, когда она ловила его взгляд, либо жрал мозг бедному Гоше, который, видимо, просто не мог отказать в своем крепком дружеском плече, либо тер с Мозгоебычем за какие-то безумные бизнес-идеи – вполне успешно, судя по виду Мозгоебыча, – либо пил. Но пил мирно, а до драки пока не дошло. – Ну чего, – Петя окинул Машу с Арсением своим неповторимым всезнающим взглядом. – Стоит ли мне удалиться? – Стоит, – хором звучало в ответ, вызывая широченный оскал. – Я удалюсь, – кивнул Петя. – Но научившись летать, не забывайте, с кем ползали. Ну и свалил. Выдох получился синхронным. А тишина была непривычной. Не всецелой, потому что отголоски музыки доносились и до импровизированного укрытия. Но все же непривычной. – Странное чувство, – выдала Маша спустя время. – Как будто не наш день. – Да брось, – Арсений забрал недокуренную сигарету из немного озябших пальцев и затянулся сам. – Это как день рождения: паришься с организацией, но не для себя, а для гостей. А день-то твой. – Да, зато подарки. – Ага, красные розы от твоего Санька – у меня случился нервный тик. Маша довольно кивнула: – Это чтобы ты не расслаблялся. Оба умолкли. Не всецелая тишина, но очень нужная – праздник все равно выматывал. Выматывали эмоции, выматывало неверие в происходящее, выматывало общение с гостями, конкурсы, громкая музыка и лязг приборов о тарелки. Однако усталость эта была приятная, обволакивающая сердце. Не волнительная уже совсем. Даже если что-то пойдет не так, все по плану – такое вот чувство. Будто первый год без сессии – праздники отгремели, душу вынув своей энергетикой, а готовиться к экзаменам не надо, можно отдыхать, хотя есть ощущение, что что-то забылось. А потом осознание – ничего не забылось, все на своих местах, пора расслабиться, ведь заслужено. – Надо к гостям, – вздохнула Маша наконец. – Кому надо? Ну вот она, хитрая-хитрая ухмылка, та, что так быстро стерлась у озера. Машина любимая. Пальцы подцепляют талию разок, а потом рука обвивает тело бережно, но настойчиво, притягивая ближе. Намеренно не хочется поднимать глаза – Маша, типа, кокетка, хоть и замужняя женщина. Брак – не приговор, есть еще порох в пороховницах. Но долго такие игры не выдерживают – Арсений тычется носом в подбородок, вынуждая приподнять голову. А потом смотрит, и у Маши подкашиваются коленки. Она все еще на стадии принятия, но такого, добродушного принятия – мол, ну и ну, вот так история. Куда ее занесло-то, а? Занесло в самые волшебные глаза на земле, в выбившуюся из прически прядку, в гладко выбритое лицо, твердость и любовь объятий. В лучики морщинок у век и в теплое дыхание прямо на кончике носа. В интимное молчание, которое говорит громче любых высокопарных фраз. Они ведь и так почти не разговаривали все это время – просто касались, переглядывались, улыбались, смеялись. Танцевали – под ахуй удивление матушки, которая, снова была в шоке, потому что ей-то обещали вальс, а сплясали в итоге какую-то бесовщину в стиле диско-буги-вуги и чего-то еще, что ставили вдвоем без посторонней помощи и просто уссывались от комичности движений и предвкушения. А до того, после фотосессии этой и после смеющейся истерики от одного взгляда на Петю, Арсений снова утирал Маше слезы на втором этаже домика, в их спальне на эту ночь. Потому что впервые Маша совсем не справлялась. И даже тут – утирал слезы, повторял лишь лаконичное «ну чего ты» и просто качал на руках с глупой улыбкой. И они не разговаривали, потому что наговорятся еще. А пока копили впечатления. Формировали мысли. Настраивали канал телепатии – он понадобится, им еще вместе жить жизнь. Однако… – Мне нужно сказать тебе что-то очень важное, Маша, – серьезно проговаривает Арсений, заглядывая в самую душу. Так серьезно, что будто снова сделает предложение. Хотя это бред – тут уже все, финита ля комедия, отката не положено. – Я слушаю, – кивает она, но почему-то не напрягается – как-то по барабану уже. – Торту пизда. Маша отклоняется, чтобы рассмотреть всю серьезность обстоятельств. Серьезность обстоятельств на Арсеньевском лице просто умопомрачительная. – Отчитайтесь о ситуации. – Шастун его перевернул, пока искал пиво. – После водки? – Технически, – поддушнил Арсений, – после пива после водки. Я, если честно, перестал улавливать последовательность ровно после этого замечательного микса. – А мы все еще почти трезвы, – философски заметила Маша. – Да, – резонно согласился. – А торту, тем не менее, пизда. – Нестрашно, – отмахнулась она. – Я заказала еще два. На случай форс-мажора. Арсений, видимо, взвешивал весь спектр возможных ответов. Прищурившись, сдерживая смех, вероятно, но взвешивал. Ну и сказал в итоге: – Полюбить, так королеву. Как обычно, в общем.

***

Самая жесть началась после всей этой дискотеки. Машу одевали двое с половиной людей – мать, визажист, как ни странно, и сама Маша, но ее вклад, конечно, минимален. Петя выступал наблюдателем, уворачиваясь от летящих в голову подушек в самые нужные моменты, хотя парировал, мол, чего он там не видел. А вот раздевать по всем канонам должен был Арсений, но тут случилась загвоздочка – Арсений в душе не чаял, как разбираться с Машиными кринолинами. Так что вместо страстного порыва, романтической спонтанности и первоклассной первой брачной ночи, они вместе тупили над шнурками, замочками и завязками. Потом перестали дергать все, что попадается под руку, и устроили мыслительный процесс. Маша – математик. Маша – стратег. Маша, в конце концов – просто неглупая баба. Поэтому она нарисовала чертеж. Платье-то совсем не навороченное было – серьезно. Оно даже лаконичное – на большее Маша не согласилась, хотя ля маман настаивала. Но во всяком платье есть секрет, судя по всему, так что Маша рисовала, а Арсений задумчиво кивал, рассматривая потуги в художество. Ведь весь свой ресурс Маша уже излила в стремную картину. Так что чертеж – говно. Короче, не с первого раза открываются тайны и даже не с тысячного рубля – а с попытки шестой. Развязали – молодцы. Дальше – прическа. Еще более полная жесть, если спросите. Шпильки, заколки, тонна лака на волосах – Арсений смотрел на Машу не с вожделением, но с жалостью. А Маша ныла. Говорила, что, может, чего-то там пообещала на эмоциях на регистрации, но, если каждая Арсеньевская премьера будет сопровождаться такими последствиями – можно разводиться. Арсений все это дело стоически выслушал, вытерпел, принял к сведению – и отправил Машу в душ, где она провела около часа, оттирая лак с волос. А когда вернулась, счастливый Арсений уже преспокойно забрался под одеяло и спал. Козел. – Хорошо тебе? – мерзко шипела Маша, забираясь под одеяло и утыкаясь вмиг оледеневшими коленками куда-то в жаркий бок. – А как же в горе и радости? – Не помню такого, – хмыкнули в ответ, глубже зарываясь в подушку. – В болезни и здравии, а? Как тебе это? – Не дай бог, Маша, не дай же бог. Ладно, на самом деле, сил заниматься всякими традиционными непотребствами нет никаких. Все же фильмы врут. И книги врут. Реальность Машу вполне устраивает – нет больше блаженства, кроме как прикрыть глаза и отрубиться. А первая брачная ночь вполне может перетечь в первое брачное утро. Сил наберутся – и вперед и с песней, как говорится. Оптимальный подход, Маша в оптимизации просто профи. Недолог был покой. – Ты же знаешь, что была такая традиция… – Маше уже не нравится. – …предполагающая, что в первой брачной ночи принимали участие… Третьи лица? Арсений горазд на всякую херню, особенно перед сном. Маша предполагала какой-нибудь экскурс в историю, но явно не такой. – Если честно, я бы не очень хотела этого знать, но ты не оставил мне выбора. – А во времена феодализма, – Маша вздыхает – Арсений врубил известный генератор фактов, – у землевладельца было право первой брачной ночи. – Арсень, уймись. – Но от него можно было откупиться! – мгновенно вставляет он. – Чудесно. Фактология очень возбуждает, ты знаешь, да? – Я в этом не сомневался. Но у меня нет сил, Маша, увы. – Возраст берет свое? Арсений переворачивается набок, нос к носу. Сопит – не недовольно, он привык, просто, видно, выдумывает достойный ответ. Маша спешит прервать очередной фактологический поток – ей реально страшно: – Мой возраст взял свое. Я тоже не могу. Арсений сопит меньше. Прогресс. – Ну, чтобы нам обоим не было обидно за такое досадное стечение обстоятельств – на Филиппинах окружающие бдительно следят, чтобы молодожены не переспали после праздника. Ну знаешь, – даже рукой махнул, профессор, – чтобы не случилось зачатия по пьяни. – Это богоугодно, – соглашается Маша. – Давай представим, что мы пьяные филиппинцы. – Отличная мысль, – улыбается Арсений. – Тогда до завтра. – Доброй ночи, – вторит Маша. Комната погружается в тишину. Все еще редкую и неуловимую за прошедший день, но блаженную и долгожданную. Тяжелый-тяжелый выдох – и все отпускается. Полной грудью – прямо в эту самую тишину. Очень хорошо. Маша лежит на боку, подложив под щеку ладонь. Арсений – тоже, подрагивая своими темными ресницами. Такая тихая тишина. Они подаются навстречу друг другу синхронно, не сговариваясь. Они же не филиппинцы.