Бонус. Арсений просыпается

Арсений просыпается. Не бог весть какое событие, на самом-то деле. Остатки сна – вязкие и тягучие, утяжеляют веки и никак не позволяют вырваться из полудремы. Ему ничего не снилось – не снится никогда, а если точнее, Арсений просто не запоминает. У всех людей по-разному. Маше вот всегда что-то снится – и она непременно делится своими снами, еще в кровати или уже за завтраком. Удивительно, конечно. Арсений часто шутит, что это все из-за вина – алкосны, типа, – и немного завидует – ему бы хотелось погружаться по ночам в такие же шедевры воображения. Может быть, для этого надо больше смотреть ужастиков. Хотя куда уж больше – Маша заботится о его просвещении. Маши, кстати, нет. Под боком – точно. Это совсем не удивляет. Накануне поругались, сильно. Одна из тех самых знаковых ссор, поворотных. Когда кажется, что совсем друг друга не слышите. И одна из тех самых ссор, которая начинается из-за сущего пустяка, но раскручивается до космических масштабов – потому что накопилось. Потому что в какой-то момент, видимо, перестали решать проблемы на берегу. Оно и понятно – нет времени на это. Собственно, из-за того и поссорились. Период такой, наверное – Маша зашивается на работе, сидит до позднего вечера в офисе и дома появляется только к десяти вечера, выжатая как лимон, молчаливая и усталая. Арсений – ровно такой же. Карьера пошла к пику горы, его зовут на кастинги, один сериал уже в производстве, а интернет-движуха раскинула сети шире – Импроком запустил еще два новых проекта одновременно, выжимая время и силы. Глаз у Арсения сейчас дергается от дуновения ветра. Машины глаза не дергаются – никогда не, – вместо этого она просто приняла состояние инертного газа и кладет на все огромный болт. Сейчас они никуда не выбираются, видятся дома поздними вечерами перед сном или по утрам – через раз. Разговаривают ни о чем. Это раздражает. Не совсем понятно, кстати, почему. Сцепились по поводу стыковки графиков – планировали выходной, чтобы сгонять хотя бы за город. Арсений предложил дату. Маша сказала, что в эту дату у нее дела с Петей. Потом сама предложила. Арсений сказал, что в этот день у него съемки, которые никак не возможно отменить. Маша пожала плечами. Арсений выбесился от такого равнодушия. Маша ушла в полнейшее отрицалово. Арсений выбесился сильнее – и наговорил всякого дерьма. Маша только закатила глаза и сказала, что переночует в своей старой квартире. Ну и уехала – ночевать. Так что тот факт, что Арсений проснулся один, поперек кровати и без родного тепла в руках – не удивляет. А время-то не резиновое. Зря что ли ругались – нужно в офис и сниматься. Соскоблить себя с кровати стоит титанических усилий, глянуть в зеркало – железных нервов. Пробежка по квартире в поисках одежды и еды приносит разноплановые плоды: во-первых, Маши нет и на остальной площади их жилища – это минус, конечно, потому что, видимо, проблема сама собой не решилась и решать ее когда-то придется; во-вторых, кухня девственно чиста, ни пылинки и ни намека на прежний бедлам – это несомненный плюс. А ведь Арсений Маше и за это предъявил, мол, она настолько пассивна, что даже прибрать не может. Не живет, а существует, будто привидение. Ну вот, поактивничала. Навела порядок. Арсений собой чрезмерно доволен – вроде как. Непонятно, когда она успела, но порядок в квартире действительно поражал. Будто только въехали. От этого в груди растекались приятное тепло и смущенная признательность. И немного – стыд, потому что теперь, утром, на более-менее свежую голову очевидно, что мог бы и сам: разобрать посудомойку, протереть столешницу, помыть окна. Мог бы – но проще же вызвериться на жену. Очень по-взрослому. А ведь он старше ее на… на много. Об этом он думал, когда садился в машину, когда выкручивал радио на минимум, когда намеренно не заходил в телеграм, чтобы не светиться в сети – потому что не до конца еще выдумал тактику. Но надо поговорить, обязательно. Хотя бы спросить, ждать ли к ужину. Он ведь и тут по полной отличился – это насчет возраста. Или опыта? Как он там выразился? Что-то точно было про инфантильность, а еще о том, что с «таким» отношением дела не делаются, брак не строится – у взрослых-то людей. Вовремя остановился – его понесло куда-то совсем не в ту степь. А сейчас чувствует себя мудаком. Хотя чего «чувствует» – он, видимо, и есть. А еще он сказал, что совсем Машу не узнает. На этом воспоминании Арсений решил хорошенько приложиться бошкой о руль. Потом еще разок – для профилактики. И еще раз – на ход ноги перед тем, как вылезти из салона у здания офиса.  Погода была ужасная. Принцесса Арсений – тоже. Офис встретил полусонным Шастуном – потому что хоть что-то в жизни стабильно, – и неожиданно вовремя подоспевшим Сережей – потому что в жизни стабильно далеко не все. Арсений с облегчением обрушился на диван – и все-таки залез в чаты. – Че жопу нахмурил? – не преминул поинтересоваться Антон, который излишне чуток к вибрациям чужого настроения. – Да со своей там… – автоматически начал Арсений, но спохватился, поймав излишне заинтересованный и несколько недоуменный взгляд. – Да порядок. Я бы сегодня пораньше свалил домой. – Ну сейчас Стасян зарулит, выпуски обсудим – может, раньше начнем мотор. Там какая-то тема с пиаром, я не вникал, но Маша заряжена сильно. О как. Вот эти новости для Арсения – новости. – Маша тоже подъедет? – а это еще один пунктик для обсуждения. Арсений, если честно, был бы рад, если бы его в такие вещи посвящали. Чисто для галочки. Хотя Арсений вообще был бы рад сейчас Машу увидеть. На душе кошки скребли – пенопластом по стеклу. – Арс, раздупляйся, – нахмурился Матвиенко. – Быстрее раздуплишься, быстрее все порешаем. Это справедливо. Что бы это ни значило. Арсений очень хочет раздуплиться – не только сейчас, но и вообще. Конкретнее – раздуплиться и поговорить с Машей, решить все и жить-поживать. Вина за вчерашний перфоманс выходит из анабиоза синхронно с организмом, и, хотя Арсений все еще считает, что не бывает дыма без огня, он – как умудренный опытом, конечно же, – должен порочный круг разорвать и все проблемки порешать. А не гнать на жену. Такими темпами он и второй брак развалит. Ему даже усилий прилагать к этому не нужно. Первый шаг к этому – ночевать порознь. Какой же идиот. Невеселые мысли набирали обороты с каждой секундой, глубже селились в сознании и сердце, настораживали, тревожили, укоряли. И ни одного сообщения от нее – Арсений пролистывает меню диалогов и даже не находит переписки. Неужели удалила? Это совсем на нее не похоже. А ведь вчера он сказал, что совсем Машу не узнает. Стас появляется внезапно – вместе с Петей. Арсений как раз недоуменно отрывает взгляд от экрана мобильника. И продолжает удивляться. Петя – лохматый, в каком-то бесформенном свитшоте, с синяками под глазами и с ноутбуком под мышкой, не источает ни толики заинтересованности. Разве что жмет всем руки поочередно и отказывается от кофе, кривя мерзкую гримасу. Усаживается за дальний стол в темном углу. Раскрывает ноутбук. Выглядывает из-за его крышки пристально своими серыми глазами, но – вот тут у Арсения в бошке двинулись парадигмы, – помалкивает. Помалкивающий Петр определенно нравится Арсению больше, чем… ну, Петр в своей обычной ипостаси. Но странности это не убавляет. Однако с появлением Стаса все закручивается адской спиралью – и Арсений втягивается в обсуждение, поначалу вяло – нечего напрягаться, когда у него тут такая драма происходит, – а позже с большим интересом и инициативностью. А еще он очень ждет Машу. Решает не писать ей – лучше уж посмотреть в ее наглые хитрые глазенки. Может, это сюрприз такой? Прислушиваясь к самому себе, Арсений приходит к выводу, что будет этому сюрпризу очень рад. Ему бы Машу обнять. И попросить вернуться домой – такое одинокое утро знатно выбивает его из колеи. Но Маши нет. Арсеньевское любопытство подогревается пуще прежнего. И Арсений страстям подвластен, уж извините. – Тебе писала Маша? – вот так вот невзначай интересуется он у Пети, пока остальные вяло собирают свои манатки перед выездом в студию. Управились и правда быстро. Без Маши вот только. – Хороший вопрос, – оценил Петя. – Мне Маша, конечно же, писала. Она мне каждый день пишет – я бы заблокировал, но родня же. А конкретнее? Вот в конкретику Арсений не очень хочет – дело личное и не очень приличное. А Петя не слывет чутким до чужих переживаний типом. – Не могу дозвониться, – поэтому Арсений самозабвенно врет. Ему даже не стыдно – они с Петей прошли афганскую войну, и по одну, и по разные стороны баррикад. – Вот оно что. И с каких пор вы с ней на проводе висите? – ухмыляется Петя. Арсений решительно перестает понимать происходящее. – С тех пор как кольцами обменялись? – огрызается он, но правую руку прячет за спину незаметно – кольцо-то проебал сегодня, на раковине оставил, наверное. – Действительно, повод, – соглашается Петя, а на лице его и мускул не дрогнул. Что-то это все очень сильно напоминает. Кого-то, точнее. – Я думаю, Машу повергнет в экстаз такое неприкрытое внимание к ее нескромной персоне. Осторожнее, – доверительно понижает голос. – Это опасно – потом не спрячешься. Кажется, свалить подальше от шизанувшегося в край Петра – более удачное решение, чем выпытывать подробности. Это сюр – но очень в его духе. Вроде. Однако сейчас все эти ужимки делают их с Машей до ужаса одинаковыми – это откатывает в прежние времена. Такие теплые, трепетные и светлые. Когда Маша точно так же сидела в темном углу, часто – в капюшоне толстовки, всегда – за экраном ноутбука. Традиционно – поглядывая искоса, наблюдая, вставляя ироничные комментарии и не подавая признаков особой активности. Но всегда – рядом. Сейчас Маши нет – а Арсению не по себе. Ему бы нырнуть в ее непоколебимое спокойствие, получить в ответ на свои переживания какое-нибудь: «Не дрейфь, Арсень, все решаемо. Смотри, мы можем просто…» Она ведь и вчера пыталась что-то подобное сказать, а потом – плюнула и пожала плечами. А потом Арсений вызверился. А потом… – Граждане трудящиеся! Прошу пардон, припоздала. А потом Маша ворвалась в офис. И вот тут-то Арсений охуел сошел с ума. Это не Маша. Или? Нет-нет, это Маша – точно Маша, ну кто же еще? – Я принесла добрые вести, – и обворожительная улыбка. Обольстительная даже. Обольстительная улыбка от Маши – это не то чтобы нонсенс. Просто Маша так не улыбается. Не улыбается горящими ярким блеском губами, не сверкает идеально подведенными глазами, не глядит из-под густо накрашенных ресниц. Маша не гремит браслетами на запястьях и не сверяется с циферблатом дорогих наручных часов. Маша не клацает длинными наманикюренными ногтями по столешнице и экрану телефона, она не цепляет на уши громоздкие серьги, не смахивает со лба выбившуюся из прически прядь – она не закручивает свою непослушную шевелюру в прически. Никогда. Арсений Машу очень хорошо знает. И сейчас он свою Машу не узнает – взаправду. – …я переговорила с каналом – политику мы не нарушаем ни коим образом. Ну, если только немножко, но этот вопрос я утрясла… Маша точно от него огребет еще раз – дома. За... что-нибудь. Арсений решил. – …а Петя все посчитает. У вас же есть смета? Или что вы там, эм-м, – изящный пируэт рукой – ее безымянный палец гол, прям как Арсеньевская нервная система сейчас. – Что вы там составляете? Маша говорит – много. Шутит – много. Перемещается по светлому кабинету, активно жестикулируя, выходя на пик ораторского мастерства, съезжая в стендап и возвращаясь на какие-то штучки пиар-менеджера. Улыбается – лучезарно. Арсений наблюдает – честно и внимательно, пропуская мимо ушей всю слетающую с Машиных волшебно очерченных губ информацию. Долго и упорно витает в прострации, оглаживая взглядом изгибы фигуры – высокой, худой и в моднючем платье. С разрезом. С глубоким, красивым, изящным разрезом, из которого выглядывает острая коленка, бледная, хрупкая, знакомая и очень любимая, пока нога в туфле восторженно покачивается в такт словам. Достаточно. С Арсения цирка – достаточно. «Можно тебя на минутку», – звучит утверждением, а не вопросом. И хочется исчезнуть вовсе, когда спину провожают несколько растерянных взглядов. Висок буравит такой же – Машин. – Арсений, – с ходу начинает Маша, когда дружным тандемом они выкатываются за дверь и откатываются немного дальше, за угол, где снует меньше народа в рабочие часы, – я уважаю в мужчинах настойчивость, но в более приватной обстановке. Господи, чего? – Маш, что за концерт? Арсений Машу очень любит, но сейчас в ней явственно отдает отголоском брата. Брата Маши Арсений тоже, может быть, любит, но только по вторникам и через раз. Терпеливо так любит – деваться некуда. – У меня складывается ощущение, что канал коммуникации перекрыт, – участливо кивнула Маша – золотые серьги блеснули в электрическом свете. Очень красиво – но Арсений не пялится, у него важный разговор на повестке. – Да он накрылся еще вчерашним вечером, не находишь? В ответ Маша только хлопает глазами – и ощутимо тянет руку на себя. Только теперь Арсений неловко расцепляет пальцы, которые до этого стискивали рукав платья. Платья, черт возьми – Маша и платье? Откуда у нее вообще?.. – А вчера вечером было?.. – продолжает допытываться она. Терпения и сил – запрос Вселенной. Может быть, он заслужил. И он готов, ну, принять наказание, так сказать, подыграть даже готов, если нужно – актер же, емае, – готов послушно следовать правилам, замаливать свой грешок и больше никогда не повторять тех дурацких слов, которые наговорил на ночь глядя. Просто уже не весело – совсем не смешно. Арсений всматривается в поисках подвоха, подкола, прикола, шутки-прибаутки. Пытается считать эмоции – и считывает: искреннее непонимание и настороженный мыслительный процесс. И не верит – ни единому Машиному мускулу. Не может поверить. Но уже почти, честное слово. И ему это очень не нравится. Все-таки тянется к ее ладони – с сомнением, осторожно, выверяя каждое движение. Касается кончиками пальцев костяшек, ведет выше, к запястью, обжигаясь о холод браслета и стараясь игнорировать утерю твердой почвы под ногами. Обхватывает ладонь целиком, выводя узоры на коже – так, как ей нравится, он же знает точно. Он Машу свою – прекрасно знает, от кончиков волос до кончиков ногтей. И он точно знает, что его Маша не отнимет руки, не прищурится, не добавит в голос серьезной стали и не произнесет ровно, но опасливо: – Арс, ты чего? И не сделает шаг назад. Арсений все еще не может поверить. Но когда кажется – значит, не кажется, так ведь говорят? Может быть, от него этого и ждут? Раз так, он спросит, отбросив страх выглядеть идиотом. Куда уж больше, с другой стороны? – А где ты работаешь? Секунд десять царит молчание – нехорошее и напряженное. Складывается ощущение, что он наконец-то сошел с ума – а никто не заметил. – Вашим пиарщиком, – осторожно отвечает Маша, а сама – сканирует взглядом с ног до головы. Нет, Маш, расстройства кукухи таким образом не выявляются, но спасибо за попытку. – Это… – «хрень какая-то», но вслух только: – …я знаю. Я… об основном занятии. – О, в женщине должна быть загадка, – отмахивается она, хотя в воздухе явно витает переломившаяся пополам беспечность. – Как-нибудь обязательно обсудим этот вопрос. Например – сразу после мотора. Давай-давай, – трясет своей прической в сторону выхода, – у меня плотный график, я же не смогу весь день с вами торчать, как бы вы мне ни нравились. У меня и личное время есть, не забывай. Арсению плохо – физически. Он продолжает стоять столбом даже после того, как из дверей офиса потихоньку начинают выползать дорогие коллеги; как Маша, гремя ключами от авто – что тоже какой-то сюр, – подпрыгивающим шагом уносится следом за ними, посылая напоследок только задумчивый взгляд и слабую улыбку; как Петя выплетается в хвосте делегации – с рюкзаком на ссутуленных плечах. Дальше все как в тумане. Арсений сваливает – никого не предупредив. Сначала, конечно, выжидает время, торча за углом здания, наблюдая, как Антон втягивает сигарету за минуту, как Стас с Димой усаживаются в одну машину. Как Маша тянет руку к насупленному Пете, обвивает его предплечье собой почти в несколько оборотов и пиликает сигнализацией. Полы ее ярко-синего пальто развеваются на ветру, а прическа треплется, из-за чего она каждую секунду дергает выбившиеся волоски. И оглядывается. Продолжает говорить, мельтешить, источать бурную жизнь на каких-то неиссякаемых ресурсах – и искать глазами кого-то. Арсений одновременно хочет верить и очень боится, что она ищет именно его. Она садится за руль – душа сморщивается, ведь Маша не водит машину, но так об этом мечтает. Шикарная машина, кстати, броская, мощная, ревет на газах и срывается с места. Пустеет двор – у Арсения внутри тоже отчего-то пусто. До дома он добирается в полной прострации. Радио снова на средней громкости, хотя он точно его приглушал. Оно, кстати, тоже издевается – все вокруг сегодня решили как следует пропустить Арсения через жернова, – и призывает голосом Сереги Лазарева сдаваться, в войне-то ничья. Наши не сдаются – так Маша всегда говорила. Говорит. Маша всегда так говорит, и Арсений прислушивается. Вот это уже не всегда. Паркуется криво – ему поебать, если честно. Лифт игнорирует, трястись в кабине восемь этажей – очередной акт беспомощности, а такой ее концентрации Арсений уже не выдержит. Он просто, ну, совсем ничего не понимает. Он не растерян, нет, не путайте, на это нужен какой-никакой баланс в душе. Ему страшно, очень страшно. Если бы он знал, что это такое, но он, к сожалению, вообще не в курсах. В квартире – пусто, тихо, чисто. Так, как никогда не бывает – в этом доме никогда не стоит полной тишины, она никогда не пахнет такой стерильностью. Здесь всегда расставлены чашки почти на каждой поверхности – потому что Маша пьет чай, когда не пьет вино, третьего не дано. Здесь валяется плед на диване перед широкоплазменным телевизором, потому что Маша вечерами перемещается сюда, включает что-нибудь для фона. Здесь развешаны джинсы на спинках обеденных стульев, здесь всегда зашторены окна, чтобы «никто не заглядывал к нам в квартиру по ночам», здесь разбросаны кроссовки по коврику в прихожей. Ничего этого нет. Арсений уходит в режим энергосбережения. Остаток дня он шатается по всему периметру и пытается придать ему удобоваримый вид – чтобы хоть немного было похоже на привычную обстановку. Он заходит в чаты каждые пять минут, видит там только разрывающуюся общую беседу с пацанами – для приличия все же ссылается на плохое самочувствие. Если Арсений ебанулся – это же считается уважительной причиной? Ему видится, что да. Ключевое – не находит кольцо на раковине. А ведь ему казалось… Ему так много казалось. Он не теряет чувства реальности – он просто ничего не понимает. Все еще очень страшно. Звонок в дверь чуть не доводит до инфаркта. Арсений не в том возрасте, чтобы выдерживать такое. Кто бы там чего ни нашутил – кто бы ни был ответственен за всю эту катастрофу, – этот кто-то вполне может доиграться. Однако к двери Арсений подбирается только на третью трель. Открывать не хочет. Не открывать – тоже не хочет. Он просто хочет, чтобы все закончилось. Ручку дергает, только когда трель звонка перерастает в недовольный, но очень настойчивый стук. – Я знала, что актеры – люди настроения, но не настолько же. Я зайду? В общем-то, согласие Арсения ни к чему – Маша бесцеремонно сдвигает его с пути и проходится в коридор, скидывая туфли на ходу. Усаживается за стол, закидывает ногу на ногу. Худая коленка снова сверкает из-под подола платья – Арсений отводит взгляд. И только после этого отмирает, спешно следуя за гостьей. От последнего хочется скривиться. – Ты… – а впрочем, абсурд уже стал привычным. Арсений будет просто херачить, как чувствует, – …что здесь делаешь? – Пришла проверить, не суициднулся ли ты, – пожала она плечами. – А что, налицо все признаки. Так, кстати, не делают, Арсений. Как потом будешь объясняться с ребятами – не знаю, но вы мне должны проценты за простой проекта. – Как хорошо, что ты… пиарщик, а не психолог, – вяло отъязвился Арсений. И поставил греться чайник – а куда ему деваться-то. – Почему ты? На него смотрят, как на душевнобольного. Что не очень далеко от правды. – Очевидно, кроме меня твоего нового адреса никто не знает. У кого информация – у того и преимущество, – видимо, осознанности на Арсеньевском лице минимум. – Я ж тебе со сделкой помогала, забыл? Ага, забыл – Арсению помогал Петя. Арсению с Машей в покупке их первой общей квартиры помогал Петя. Маша пальцем о палец не ударила – не тот уровень, чтобы дергаться. Что так явно шло вразрез с нынешнем образом. Эта Маша – чужая, другая, подменыш какой-то. Не имеет практически ничего общего. Коленка – да, красивая, очень, как и глаза, как и длинные волосы, хоть и завернутые в замысловатый крендель. Руки – тонкие и угловатые, нос с горбинкой. Очень хорошо, Арсений ценит такое внимание к деталям – не подделка, а весьма умелая реплика. – Это была не ты, – запоздало отзывается он, когда чайник закипает и щелкает выключателем. Глаза никогда не врут – это вроде Тони Монтана в свое время сказал, а позднее интернет-сообщество растянуло цитату под эстетичные картинки и в описания вдохновляющих видео. Глаза не врут – и эти глаза тоже всю правду-матку рубят. Они смотрят формально участливо, даже чуть-чуть обеспокоенно, возможно, но не так. Маша – нормальная Маша, – глядит по-другому – устало, но понимающе. Или хитро и заговорщически. Или со спокойной нежностью. А никак не мимо. О каком равнодушии он вообще заикался накануне? – Может быть, – соглашается «эта» Маша. – Тебе виднее. О, это что – укор? А вот это уже что-то интересное. В голове не помещается ничего. Даже то, засыпал ли он заварку – да похрену, кипяток заливается, пар поднимается к носу, отчего становится тяжелее дышать. Пауза тянет под ложечкой, Арсений выжидает – с совершенно чистым сознанием. Так бывает, когда не можешь сосредоточиться, беспомощная пустота ощущается. Он не может – он просто молчит и пытается из пустоты выдумать решение… чего-то, что происходит, но в голове обезьянка бьет в тарелки. Беззвучно. Беззвучно же крутится вентилятор на вытяжке. – Почему ты пришла на самом деле? Маша вздыхает – отправляет снисходительный взгляд прямо в глаза, а затем переводит внимание на улицу за стеклом, все еще девственно чистым. Там – поздний вечер, темный, ни звезды. И ни луны. И ни одного горящего окошка напротив. – Ты же сам позвал. – Я не… Или все-таки?.. – Я просто не сразу пришла. Немного пришлось поднапрячься, – Маша осматривает украшения на руках, расправляет складки на платье. Переворачивает телефон экраном вниз – там уже накопилось достаточно уведомлений. – А ты, кстати, опять недоволен. – Чем? – мямлит Арсений онемевшими губами. – Мной. Тебе не нравится? – Нет. Нравится. Ему Маша нравится – любая, но настоящая. Он не этого хотел – точно? Да точно, что за детский лепет – он хотел совсем не этого, совсем не такого. Его, вообще-то, все устраивало. Ну, почти. Он же просто боялся, что их жизнь превратится в рутину – а все к этому шло, чувствовал же, – и вместо того, чтобы говорить об этом по-человечески, начал искать причины в… ней. Хотел, чтобы она «встряхнулась», но не потому, что ей это нужно, а потому, что это нужно ему. – И на том спасибо, – хмыкает она с узнаваемой иронией – Арсения передергивает. А Маша улыбается – красиво, по-домашнему, своей кривоватой улыбкой и лучиками хитрых морщинок у грустных уголков век. Тянется своей ладонью – ближе, ближе, совсем близко, преодолевая широкую столешницу загадочным образом, а ведь для этого надо как минимум перегнуться, уперевшись животом в угол, навалиться всем торсом, распластаться ровным слоем. Но рука ложится на самое сердце без преград – его болезненно сжимает. – Ты слышишь? – шепчет Маша, а зрачки у нее черные, блестящие, совсем родные. Арсений послушно замирает, но сердце не стучит – он не чувствует собственного пульса. Он слышит только размеренное и очень громкое тиканье. – У нас нет часов, Маш, – так же тихо произносит он, стараясь запомнить каждую ее черту – на всякий случай. Вдруг, как говорится, что. – Мы бы ни за что не купили такие шумные часы, – смешок вырывается синхронно, и Арсений накрывает пальцы на груди своей ладонью. Тепло льется по всему телу – впервые за этот долгий день ему так спокойно. – Просыпайся.

***

Арсений просыпается. Событие охренительное. Он очень ему рад. Подрывается с хриплым вдохом на кровати – спину, естественно, простреливает, потому что глаза он продрал мордой в матрасе, а позвоночник от резкого пробуждения выгнулся неестественно. Маша бы пошутила про «Изгоняющего дьявола». Арсений бы на это закатил глаза. Чтобы вернуть мозг в реальность – и немного вставить позвонки на место, – требуется минута. Затем приходят воспоминания – и холодный пот. Еще один рывок – Арсений подскакивает на ноги, покачивается. А горло дерет. Он ведь и правда звал Машу, второй раз уже. Он бросается в кухню первым делом, там – ни намека на чужое присутствие. Но не хирургическая чистота – чашки на столешнице, тарелка в раковине, не разобранная посудомойка. Рука тянется к пальцам – нет кольца. Его нет и на раковине. Его нет на тумбочке и в ворохе одеяла. Хочется выть. Но прежде, чем выть, стоит привести себя в порядок. Себя и мозги. Арсений лезет в душ – холодная, горячая, теплая. Вытягивает чистую футболку из комода, цепляясь взглядом за наручные часы – их дарила Маша, и эта деталь, словно якорь, возвращает из полного пиздеца в пиздец умеренного масштаба. Завтракает на скорую руку – все еще боится делать шаг за пределы знакомой квартиры, потому что совсем не понимает, чего ожидать. Но ведь это сон? Это должен быть сон. Сон во сне? Он пересмотрел Нолана? Если сон, то ему нечего бояться, верно? К такому выводу он приходит, дожевывая пресную яичницу. Никто из них – ни Маша, ни Арсений, – так и не научились нормально готовить яичницу. Так что сейчас он фактически занимается мазохизмом. Ну вот, его странному сну не обязательно ухищряться, чтобы довести до ручки – Арсений сам прекрасно справляется. Ни о какой работе речи идти не может – так он решает, когда приходит напоминалка в календаре. Позорно сливается с мотора во второй раз – и это оказывается совсем несложным, ничего критического. Небеса не обрушились, земля не разверзлась. Он просто слился – и замьютил телеграм. Есть вещи поважнее. Пока он натягивает джинсовку и сбегает по лестничным пролетам вниз, в голове вертятся две мысли. Первая – интуитивно ему хочется найти Машу. Ему нужно найти Машу. Он видел чат – вчерашний, лаконичный, вполне бодрый. Такой чат не мог быть вчера, они давно не переписывались легко и без повода. А ведь не так давно поженились – когда успели себя так загнать? Вторая мысль: найти Машу – приоритет. Задача номер один – важнее мотора, работы, всякого другого дерьма. Ну, позавтракал разве что – но это потому что стремно, блин. Вот сейчас он свою волну настроил отлично – ему не стремно, и он точно знает, что нужно делать, от этого легче. Так вот, о второй мысли: неужели во сне он может задвинуть все на задний план, а в своей затухающей реальности – нет? Потому что во сне нечем рисковать? Потому что в той самой затухающей реальности – Маша будет всегда, а с работы его могут уволить? Так что ли? Так. Он сам прекрасно знает. А еще ему очень нужно проснуться – достаточно, прокачался до уровня «бог», спасибо. Погода была прекрасная, Принцесса Арсений был ужасным. Он не особо задумывается – прет напролом, вжимает педаль газа, ведь это всего лишь сон, и едет по одному единственному адресу, который очень хорошо отпечатан в голове. Радио не поддается его махинациям – Арсений тыкает на кнопку звука, стараясь выкрутить его на минимум снова, но «Дельфин» упорно вдалбливает в уши свой речитатив, предлагая сдохнуть вот прям так, чем никогда никого не любя. Сон – это всего лишь причуды нейробиологии, если нейробиология может быть «всего лишь». Просто мозг пытается собрать воедино, обработать, компилировать воспоминания и эмоции в случайные образы. Усиливает страхи, но превращает тревоги в абсурдные сценарии. Стремится справляться со стрессом. А хрен там. Арсений видит подвохи. Он внимателен к деталям – все заметил. Почему же он был так невнимателен накануне? Надо ведь просто выслушать, прислушаться, почувствовать, поговорить. Первый шаг – и он бы получил ответный. Он точно знает. Паркуется – снова криво. И ему снова похрену. Это сон – не по-настоящему. Зато вот ключи от подъезда прежнего Машиного дома у него есть, он их на связке носит, на всякий случай. Очень предусмотрительно и очень к месту. А то вдруг этот сон решил бы еще разок извернуться – и не было бы ключей. Или автомобиля. Или… Маши. От последнего холодок пробежался по позвоночнику. Нет-нет, такого не могло быть. Маша есть всегда. Она и правда – никуда не денется. Арсений бы не позволил – ни за что на свете. Как раз сейчас он ей обязательно об этом скажет. Ну, если найдет, разумеется. Потому что уверенность немного притупляется, пока он врастает плечом в стенку лифта – устроил передышку. Зря, кстати, потому что как только мысли завязываются в очередной узелок, Арсений начинает себя накручивать. В первом… сне? Так можно сказать? В первом сне он знатно охренел – чуть с ума не сошел. Или примерно как-то так – утрирует немножко, привык, уж извините. А если второй сон – по нарастающей? Что может быть? Поэтому он медлит, прежде чем протянуть руку к звонку у входной двери. Вытрясает из головы все плохое. Это ж всего лишь сон. Просто нужно проснуться. А сердечко-то колотится. И почти выпрыгивает, когда дверь открывается. – Опа, – звучит определенно не Машин голос. Совсем не Машин, потому что, как Арсению помнится, Машин голос все-таки женский. – Ну мое почтение, Арс. Что может быть хуже Санька? Наверное, только смерть. А еще хуже – Санек в домашних шортах и с зубной щеткой за щекой. С всклокоченными ото сна волосами, заляпанной пастой футболкой, глазами щелочками – явно только спросонья. Арсений тупо пялится на эту картину. Затем тыкает по экрану мобильника – девять утра. А после – вновь поднимает глаза на Санька. Кровь от лица отливает – он чувствует это каждой клеточкой кожи. – Я… – думай, Арсений, думай. Это всего лишь сон. И всего лишь сердце задыхается. – Я рано, наверное? – Пиздец как, – без прикрас соглашается Санек. Опирается локтем о дверной косяк, помахивая щеткой – на безымянном пальце блестит золото. – У тебя, наверное, охренительно важное дело, я прав? – Саш, кто там? Арсений прикрывает глаза. Всего лишь сон – но как-то чересчур. Слышишь, ты, кто там ответственный за этот кошмар – это перебор. Голос Маши он узнает из всех, даже за шумом воды из ванной, он уверен – он эту планировку выучил, в кромешной темноте не потеряется. Хотя он вот прямо сейчас – в кромешной темноте. Хорошо, что это всего лишь сон. Это же сон? – Арсень Сергеич и без охраны, – рапортует Санек тем временем и нехотя отстраняется – пропускает в квартиру. Негатив он источает очень однозначно – а может, это Арсеньевский собственный негатив отражается зеркально. Не сразу перешагивает порог – снова стремно, хотя прекрасно знает, что он там увидит. Но все же решается – и встречается с дорогими серыми глазами. С Машей – той самой, его Машей. Растрепанная – как всегда. Без намека на макияж, с влажным после умывания лицом, капли стекают с щек на подбородок, а в руках – полотенце, ее любимое. В бесформенной футболке, в трениках своих адских, растянутых и еле держащихся на бедрах. Арсений очень любит завязывать веревочки на них, чтобы сидели надежно. Еще больше он любит эти веревочки развязывать – распутывать, медленно, глядя в глаза. А потом – целовать, целовать, целовать. – Привет, – она улыбается. Перебор, какой же перебор – очень изощренный. – Ну что? – напоминает о себе пресловутый Санек – так бы и воткнуть ему эту зубную щетку куда-нибудь… Куда-нибудь. – По кофейку или по пивасику? – Прекрати, – закатывает глаза Маша. – Арсений, проходи. Будешь завтракать с нами? Есть, конечно, насущная проблема – Арсений в квартиру приперся, а повода не придумал. Потому что сон же. И потому что был уверен, что что бы там ни было – все неважно. Куда же денется Маша? Какие нужны предлоги? Против второго золотого кольца на пальце – длинном и тонком, одном из тех, что все еще цепляется за ткань полотенца, – у него никаких предлогов не находится – как вышибло из головы. Импровизация, хваленая импровизация – катись к черту. Заявление по собственному по причине профнепригодности – и в запой. Вот он, план-капкан. Он блеет что-то в ответ, соглашается вроде, и проходит дальше, глубже, отчетливо ощущая на спине Саньковый взгляд – ему хотят выжечь дыру меж лопатками, наверное, насмерть. Арсений желание зеркалит – утраивает даже. Мимоходом он заглядывает в спальню – лучше б не заглядывал, смятые простыни позитива не добавляют. Намеренно игнорирует семейные фотографии на полках. Отмахивается от лезущих из всех щелей свидетельств чужого присутствия в комнатах. Хвостиком следует за Машей, очень хочет уцепиться за что-нибудь – за пояс треников, за локоть, да хоть за непослушные кончики волос, которые так задорно подскакивают с каждым шагом. На кухне – бедлам. Такой знакомый, такой привычный – это был его, Арсеньевский бедлам, он его пополам делил – делит, да что ж такое! – с Машей в их другой квартире. Да и в этой тоже. Джинсы на спинках стульев. Чашки, где везде. Плед на подоконнике – скомкан кучей. Пельмени на завтрак – обжаренные, вчерашние ведь точно. И ебаные красные розы на столе – аж тошнит. Вот теперь можно и взвыть по-настоящему. Но Арсений держится. А еще – это все еще сон. Можно без прелюдий. Арсений готов в окно выпрыгнуть, только бы проснуться. – Вы женаты? Маша удивленно оборачивается на вопрос. – Ну да? Год уже. Мы тебя на свадьбу звали, но ты тогда на съемках был. – Это абсурд. Он даже убедить в этом никого не пытается – ему вот этой своей истины вполне достаточно. Абсурд Абсурдович Абсурдов. Маша глядит нечитаемым взглядом куда-то поверх правого плеча, и за спиной хлопает дверь – Санек, по всей видимости, принимает невербальные знаки и подчиняется им беспрекословно. Арсений тоже так умеет. Просто не всегда подчиняется. Только время от времени. – У тебя все хорошо? – осторожно спрашивает она. Откладывает полотенце. Тянется – Арсений подается вперед мгновенно, словно только того и ждал. Может быть, так все пройдет? В прошлый раз ведь получилось. Пожалуйста. Но ладошка всего-навсего сжимает плечо. Арсений не просыпается. И снова прикрывает веки – он же спит, как он мог устать во сне? А впрочем. Это же сон. – Маша, я очень устал. Я так устал, Маш. Ладошка – выше, ближе к шее. Ближе шагает и Маша, она смотрит в глаза, не отрываясь, пытается прочитать там что-то, а брови складываются молящим домиком. Арсений все-таки цепляет надоедливые веревочки на трениках – за них тянет, на себя, а Маша и не сопротивляется вовсе, делает шаг. Потом еще один. И зарывается пальцами в волосы на затылке. Все-таки можно взвыть. Или хотя бы выдохнуть, шумно и надрывно, прямо в ее худое плечо. Уткнуться носом в ложбинку у горла, потянуться губами к родинке, такой знакомой и нужной. А нет родинки. Гребаный сон. Садист, чтоб тебя. Остается только обхватить Машу руками целиком, крепко-крепко, ведь ничего не заканчивается, а ему очень нужно. Его бы воля – никогда бы не отпустил. Пусть только рядом. – Я тоже устала. Не высыпаюсь, – грудь вздымается широко. – Я знала, что ты придешь. – Плохие сны? – усмехается Арсений, смаргивая влагу с ресниц. А Маша, кажется, прижимает его к себе теснее. Никогда не отпустит. – Очень плохие. Можно ужастик снимать. Я тебе обязательно расскажу. Она улыбается – он чувствует. – Ты счастлива? – Зависит от того, о ком ты говоришь. – Ты знаешь. Пальцы проходятся от затылка до загривка и обратно, успокаивая, умиротворяя, даря опору, возвращая какой-никакой баланс. Будто и не сон вовсе. От этого еще страшнее. – Конечно, счастлива. Просто устаю сильно, – кажется, родные губы касаются макушки. Арсений сжимает веки до белесых пятен. – Не жалеешь? – Ну конечно нет. Он приоткрывает один глаз, в поле зрения – только пол. На котором всего одна тень – Арсеньевская. Хочется думать, что у Маши тоже есть тень, просто она срослась с его собственной. Жаль, что сама Маша так не может – в любой момент ускользнет же. Как сон. Только этот сон все никак не ускользает. – Я не хочу тебя терять. – Ты иногда так драматизируешь, – по-доброму усмехается Маша. Отодвигается и вглядывается в лицо. Очерчивает скулы, контур носа и брови – дыхание теряется. – Или не иногда. Просто кошмар. – Ну, какой есть, – фыркает Арсений. – Оцени по десятибалльной шкале в натуральных числах. – Три, – довольно отзывается Маша. – Маловато, – делано хмурится он. – Или два. – Все еще… – Один, – ладошки обхватывают щеки, так что глаз не отвести. – Просыпайся, Арсень.

***

Арсений просыпается. Событие не впечатляет. Как после попойки, но без похмелья, что означает, что веки поднимаются медленно, а утренний свет режет слизистую противнее листа сценария пальцы. Что примечательно, в этот раз он поскромничал – лежит ровнехонько на «своей» половине, без акробатических пируэтов по всей площади матраса. В одеяло укутан, словно личинка в коконе. Чувствует он себя, кстати, точно так же. Хотя достоверно неизвестно, какой именно спектр эмоций испытывает личинка в коконе. Подниматься не хочется. Нет ни мотивации, ни сил. Он словно не спал, а мешки ворочал – устал. Не та фаза сна или же много крепкого чая на ночь. Или просто кошмар этот эмоциональный. Возможно, кошмар не закончился. Арсений не удивится – он готов. Точнее, он совсем не готов, но вариантов у него особенно нет. Ворочается в своем одеяле, желая извернуться в сподручную позу и не выпустить нагретый уют за пределы своего убежища. Что будет, если он вот так пролежит весь день? Технически, вряд ли что-то случится. Может, он вообще в коме – кто ж знает. Его тогда не уволят, деньги он не потеряет. Только Машу не найдет. Однако практика показывает, что особой роли это не играет. Один сон охренительнее другого – нет никакой уверенности, что Арсений готов снова проживать что-то подобное. Сподручная поза найдена – он щупает правую руку и замирает, когда под пальцами левой руки жжется кольцо. Такой поворот заставляет разом скинуть одеяло ногами и уставиться во все глаза – убедиться, что кольцо действительно обручальное. А до слуха доносится копошение. Прямо на кухне. Никаких заминок – сообщение об отмене всего на свете в общий чат коллектива летит моментально и бездумно, Арсений даже не проверяет, дошло ли, прочитано ли. Отбрасывает мобильник куда-то за пределы памяти, а сам выпрыгивает в центр комнаты. Спешно натягивает домашние штаны, тупит немного перед зеркалом, размышляя, стоит ли менять футболку. Кладет болт. Может быть, это все еще сон. Кладет болт на то, что положил болт – меняет футболку. Какая разница, сон или нет – привести себя в порядок не сложно. А Машино настроение от этого будет… получше. Если все именно так, как он думает. Сглатывает ком в горле. Пару секунд медлит. А потом вдыхает, словно собирается прыгнуть с обрыва. Кухня – ровно такая, какой была накануне вечером. И накануне… во сне. Бедлам бедламом, чашки, джинсы, плед. Замызганное окно. Маша. Маша сидит за обеденным столом и недоуменно глядит в ответ, замерев на середине трапезы. За щекой – бутерброд. Чай рядом с тарелкой. Неизменный ноутбук горит экраном. Лохматая, как всегда, в черной футболке – как всегда. Уставшая – так было не всегда, но тоже привычно. Арсений сделает все, чтобы искоренить эту привычку. – Ты будто привидение увидел, – настороженно замечает она – бубнит с набитым ртом. У Арсения на губах – улыбка, ползет непроизвольно. А сердце бьется тяжело, не выдерживает уже. – Я не слышал, как ты вернулась, – он жмет плечами, а сам подозрительно оглядывает обстановку. А также, ну, Машу. В частности – ее руки. Обручальное кольцо задорно поблескивает в лучах солнечного света. Погода была прекрасная. Принцесса Арсений – тоже. – Да, я подумала, что полная хрень вчера произошла. Решила заехать, завтрак приготовить. Точнее, – она скептически осматривает стол. – Ну, чем бог послал. – Бог послал бутеры? Надо свечку поставить. – О-очень смешно. Это она. Арсений видит, узнает. Позволяет выдоху вырваться из легких, плечам – расслабиться, рукам – опереться на спинку стула. Затем ноги идут сами. Все тело как-то на автопилоте движется – несет вымученное этим кошмаром Арсеньевское сознание навстречу теплу, словно мотылька к свету. Он самолично отодвигает Машу вместе со стулом подальше от столешницы, обнимает за плечи, наваливается теснее, кутая в себе, вдыхая запах, жмурясь от облегчения и удовольствия. Утыкается носом в запутанное гнездо на ее умной вредной голове, целует. Целует еще и еще, спускается к виску – так крепко жмется, только бы не потерялась снова. Только бы не напялила платье с разрезом на коленке. Только бы не уехала в их с Саньком квартиру. Только бы не. – Да что на тебя нашло? – удивленно хихикает Маша и обнимает его в ответ, как может. – Подменыш какой-то. – Я не подменыш, – рвано качает головой Арсений. – Я просто соскучился. Нам ведь, – отстранился слегка, не разнимая объятий, – нужно поговорить. Обязательно нужно. – Обязательно поговорим, – кивает Маша. Ему спокойно. Не нужно препираться, не хочется молчать. Хочется говорить, делиться, искать поддержки и поддерживать в ответ. Стереть синяки под глазами поцелуями, взять отпуск прямо сейчас – и плевать, что там с графиком, они оба достаточно выложились, чтобы просто отдохнуть. Отпуск, Машу в охапку – и в кровать. А потом – за город. А потом – в аэропорт, а куда оттуда – разберутся на месте. Это все вообще не важно. – Мне такое снилось, – с трудом он отлипает от Маши, когда та поднимается с места, подхватывает тарелку и шмыгает к раковине. – Психодел сплошной. – Да? Неудивительно, – она оборачивается, улыбаясь. Арсению кажется, что идеальнее не придумаешь. Идеальнее Маши и идеальнее этого утра. – Что снилось? – Сначала, что ты стала Петей, а Петя стал тобой, – как на духу выдает Арсений. Косится – Маша все улыбается, даже не думает подкалывать. – Потом – что мы… Что ты… – да что ж такое, соберись. – Что у нас все не так, короче. – Ужас, – участливо поддакивает Маша. – Надо бы сонник почитать. Будешь кофе? – Да, было бы славно. Маша гремит чашками – ополаскивает их, расставляет в посудомойку. Засыпает кофе в турку – водружает на плиту. Аромат расползается по кухне, размаривая пуще прежнего, так что хочется размять ноги, иначе Арсений может закимарить прям за столом. Словно и не дрых до победного все это время. Проходится к дивану, подмечая свалявшийся в бесформенное нечто плед. Заглядывает в прихожую – обувь расставлена по линеечке, и от такого внимания щемит сердце. Арсений мог бы сам – он бы обязательно, если бы проснулся до Машиного прихода. Возвращается на кухню, наблюдает, как она копошится у гарнитура, напевая что-то под нос – «Брейнсторм», кажется. Там классный припев, всегда ему нравился. Две чашки прилетают на стол. А также бутер – специально для Арсения. Вот этими вот Машиными руками сварганенный. – Приятного, – она усаживается на прежнее место, подтянув коленку к подбородку, а Арсений глаз оторвать не может. Он так счастлив давно не был. Или так только кажется? Кажется, наверное. Он же счастлив – просто отмахивается от этого счастья. Оно же привычное и обычное, в деталях и мелочах, такое спокойное, но необходимое – отнимешь его, и Арсений загнется. Или он снова скатился в драму? Но с фактом, что без этого самого счастья Арсений, скорее всего, не захотел бы просыпаться, вряд ли кто-то сможет достойно поспорить. Без этого всего можно жить. Жить и не тужить – работать свою работу, заниматься своими делами, держать в порядке квартиру, не заботиться о стыковке графиков и о чужих переживаниях. Это даже легче. Но так жить не особенно хочется – разок попробовал на вкус, пустил человека под кожу и по-другому разучился. Эгоистично, наверное, но и Арсений не святой. Например, прибираться и правда лень. – Предлагаю вызвать клининг, – гордо заявляет он, прикладываясь к кофе. – А мы с тобой пока можем съездить… на выставку? Хочешь на выставку какую-нибудь? – Конечно, – активно кивает Маша. – Но я лучше сама приберусь. Зачем лишние деньги тратить. – Да брось, мы зря пашем с утра до ночи что ли? Или можно в спа-отель, – продолжает Арсений. – В пригород куда-то. Как идея? – Я за, – улыбается Маша. Ну, это было просто. – Мне еще надо будет сгонять в Питер на днях. Я могу отменить, но мы могли бы вдвоем. Вот сейчас и наступит орбитальный коллапс. Маша и Питер все еще несовместимы. Арсений это запомнил, как Отче наш – после нескольких поездок. Она хоть и терпела стоически, но терпела. А потом все-таки ныла. И еще – слегла с простудой. И тоже ныла. Арсений ухмыльнулся сам себе. – Да, вполне. Скажешь даты? Я билеты найду. Кофе отдает мерзкой горечью. – Это не повредит… твоей работе? – спрашивает он, а сам непроизвольно начинает рыскать взглядом по кухне. Ищет намеки. Очень боится, очень страшится. Но не собирается, не позволит, хватит с него. – Есть вещи важнее работы, – отмахивается Маша. – Я всегда с тобой. Это-то, конечно, прекрасно. Замечательно, можно сказать. Арсений поддерживает каждый тезис – каждую фразу и каждый ответ на вопрос. Даже спорить не с чем. Повод для радости, не иначе. Ни одного изъяна – на месте тени, солнце светит исправно, родинка на Машиной шее буквально бросается в глаза. Давайте, останавливайте пленку. Это кино он уже смотрел. – С каких пор ты пьешь кофе? – интересуется он невзначай. Ловит эмоции – и не получает ничего примечательного: Маша морщится, точь-в-точь как всегда, когда он спрашивает что-то очевидное. – Решила составить тебе компанию. Мы редко вот так сидим в последние дни. – Да прекращай, – смешок, искренний и совсем не истерический, срывается с губ, а Маша поднимает брови в непонимании. Да как же. Поверил он. – У тебя почти получилось. – Да о чем ты? – Думаешь, я собственную жену не узнаю? – Ну, – вздыхает Маша и снова отпивает кофе из чашки. – Вчера ты заявлял обратное. А глаза-то – глаза никогда не врут. Как он мог не заметить сразу – такие честные, добрые зеленые глаза. И совсем не серые – его любимые. И совсем не ехидные – тоже его фавориты. И совсем без бесючих огоньков в самой глубине – тех самых, в которых он однажды пропал. – Я иногда люблю подраматизировать, – пожимает плечами Арсений. – Это правда. Видишь, как аукнулось, – Маша разводит руками, мол, гляди, чего наделал. Арсений, в целом, солидарен – его работа. Филигранная, надо отдать должное. Стоит к мозгоправу сходить. – И что меня выдало? – Слишком стараешься, – улыбнулся он. Маша своими чужими глазами смотрит долго и протяжно. Прищуривается хитро – очень похоже, правда, так что Арсений практически оправдал самого себя за такой глупый прокол. – Ну и чем займемся? – ухмыляется она. – Мне бы проснуться, – непрозрачно намекает Арсений. Раз уж у них тут переговоры в открытую. – О, ты уже. Просто боишься открыть глаза. – И что это значит? Потому что ребусы эти уже всю душу вынули. Маша цокает языком, словно очевидные вещи не доходят до Арсеньевского несчастного мозга. Это, в целом, так – много очевидных вещей до него доходит не сразу. Вот теперь только. Только теперь. – Просыпайся, милый. Обращение режет по сердцу – очень редкое и очень ценное, всегда забавное и смешное, потому что непривычное, и от этого особенно дорогое. Кто Арсений, чтобы противиться такому. Он послушно прикрывает глаза. А потом распахивает их.

***

Арсений просыпается. Отношение к событию он не сформировал пока, однако пробуждение дается довольно легко, хотя перед глазами все еще стоит мешанина из пережитых картинок. Машина подушка пуста – ее нет, опять, и Арсений не удивляется совершенно. И даже загадывать не будет. Все что угодно может произойти – а когда ожидания не совпадают с реальностью, это очень обидно. Хотя на прошлый… сон он обиды не держит. А ведь обманули его ювелирно, а учитывая нейробиологию и всю такую прочую фигню, «спасибо» сказать он может только себе самому. Красава, Арсень, нахуевертил от души. Развил воображение до какого-то опасного для психики уровня. Первое – отменить моторы, этому он уже научился. Туториал просмотрел аж трижды, запомнил как следует. Активная рабочая беседа висит под закрепленным чатом – с Машей. Последнее сообщение: «возьми майонез». Арсений, кстати, не взял – забыл. Сегодня возьмет – а еще вина, пельменей и чая. От кофе его, наверное, будет воротить пару дней. Каков план? Ну да, искать Машу, прояснить все – это идея фикс. В спокойном режиме, не загоняясь – так решает Арсений, и решает он это довольно долго, растягивая водные процедуры, выбор гардероба и готовку яичницы на добрый час. Еще двадцать минут свое уродское творение увлеченно поглощает – сам наворотил, сам наслаждайся. Маши нет в квартире, хотя обстановка привычна и обычна. По правде сказать, Маша может быть где угодно, так что с чего начинать поиски он понятия не имеет. Что на этот раз? Армагеддон за окном? Арсений не пошел в актерское, а стал бухгалтером? Маша – большая и серьезная директорша корпорации, у которой нет времени на собственного мужа? Они в разводе? Они еще не познакомились? Маши не существует? «Дурак ты, Сеня», – звучит в голове Машиным голосом, и он соглашается. Конечно, дурак, кто ж еще. Сейчас соберет волю в кулак и… В машине радио он просто вырубает – едет в тишине. Непонятно, почему не додумался до этого раньше. Решение проблемы – оптимальнее некуда. Погода – ужасная, дождливая, серая, а Принцесса Арсений, что парадоксально, прекрасный. Так он чувствует себя изнутри. Едет по наитию, а если точнее, ничего умнее, чем снова заявиться в Машину старую квартиру, он не придумывает. Зарекся спешить, но все равно собирает штрафы на камере за превышение скорости – не особо заботится. Лицо ощущает онемевшим – словно в ожидании чего-то неопределенного, а неизвестность, как говорится, хуже всего. Душа тоже онемела, похоже – потому что никаких трепыханий он не испытывает, только странную уверенность, она заполняет целиком и не оставляет места страху – рациональному и не очень. Нихрена Арсений не боится. Он проснется обязательно, у него куча дел, ему надо с ними разбираться. Паркуется криво – похрену совсем. Манкирует лифтом – утреннюю пробежку никто не отменял, лестница отлично подходит для нее. Этажи пролетают где-то на задворках сознания, бошка совсем пустая, только сердце от бега стучит, и Арсений прислушивается, как к метроному, чтобы не потеряться. У порога квартиры не медлит и сразу вдавливает кнопку звонка – долго, настойчиво и протяжно. И снова. И еще раз. Упорно продолжает вызванивать – он здесь, слышите, никуда он не денется. Когда палец подгибается от напряжения, он переходит на совсем неинтеллигентный стук. Позднее – добавляет голос. Но никто не отзывается. – Вот так значит, – хмыкает Арсений и выуживает связку ключей. – Тупая тупизна. Единственное, что может сейчас остановить – ключ не подойдет к скважине, но сомнения быстро растворяются в воздухе после успешных щелчков замка. Дверь распахивается рывком – грохочет о стену. Арсений ступает в тишину. – Маш? Ты тут? Сон же может быть управляемым – он где-то читал. Наверное, это и есть вот такой сон – Арсений решения какие-то принимает, что-то делает, крутит сознание, как может, только бы найти, поговорить и выбраться. По канону, Маша должна быть здесь, если, конечно, считать, что канон – Арсеньевская прихоть. – Вылезай давай, – вздыхает он – старается угомонить разогнавшийся пульс, потому что все равно волнительно. Неизвестность все-таки сжирает уверенность по кусочкам. И никакого ответа. Квартира пуста. В легкой степени прострации он проходится по всем комнатам, не находит и намека на чужое присутствие – ни ебучего Санька, ни Маши. Постель заправлена. Кухня прибрана. В ванной чистота и порядок. Словно никого и не было – никогда. Никто никогда здесь не жил. К неизвестности примешивается чувство безысходности – вдвоем они расправляются с остатками уверенности без промедления. Самым логичным шагом Арсений считает усесться прямо на пол, на коврик в прихожей. Если Маши нет, то он не выберется. Вот так он думает. Нет Маши – нет ориентира. Нет никакой логики. Там дальше можно в настоящую трагедию скатиться – Арсений любит такое, – но сидеть в молчании и тишине на жестком полу кажется достаточно драматичным. Он просто вот так посидит. Помолчит. Поразмышляет. И поедет искать дальше, потому что ни в одной реальности не может быть так, что Маши не существует. Даже если это сон. Особенно – если это сон. Телефон игнорирует. Сообщение за сообщением – не до этого. Надо действовать, надо что-то делать. А если напиться? Что будет, если напиться во сне? Светлые мысли придут? Многим творцам пьянство помогало. Допиться до белки и выловить из галлюцинаций Машин образ, идея – во. Арсений все же скатился в трагедию. Проигнорировать телефонный вызов так же успешно, как отрывистую вибрацию уведомлений, не удается. Приходится вытянуть мобильник из кармана и глянуть на экран. И дрожащим пальцем смахнуть ответ: – Маша? – Ты купил майонез? – без преамбул начинает она – очень недовольная. Такая, будто сейчас Арсений будет огребать. Он все эти настроения очень хорошо изучил. – Я… в процессе, – аккуратно отвечает Арсений, зажмурив один глаз. – И чего, как много времени процесс займет? – хмыкает Маша. – Ну, – «хрен знает». – Я в самом начале процесса. Тишина на том конце провода. Арсений тоже выжидает. – Ты где вообще? – вздыхает Маша наконец. Слышно, как отодвигается стул. Арсений всю информацию получает, обрабатывает и выдает, так сказать аутпут: – А ты? – Я-то дома, – поясняет, спокойно, как ребенку. – А вот где тебя носит – вопрос. – А я у тебя. Дома. Снова пауза – ее очень хочется заполнить, но спешить – людей смешить, а Арсений и так… Не знает он, чего ожидать. – Я оттуда уехала полчаса назад. Ты там не устроил погром? – пф, будто бы Арсений когда-то где-то устраивал погром. Пару раз всего. И то – не без Машиной помощи, так сказать. – Вечером новые арендаторы придут, смотреть будут. Он оглядывается по сторонам снова – ни пылинки на полу, вещички на полочках и шкафчиках расставлены аккуратненько, а от Машиного стародавнего присутствия не осталось ни намека. Обезличенная квартира. Под сдачу. Пазл в голове складывается. Голова, кстати, у Арсения не в порядке. Поэтому: – Я тебя люблю, – зачем-то выговаривает он. Наверное, потому что кажется, что если сейчас не скажет – то помрет прям на этом коврике. Бесславно и очень уныло. В интернетах будут писать, мол, амбассадор отечественной импровизации, любимый муж, отец, брат и коллега, скончался на пороге квартиры супруги – от сердечных мук. Ну, кстати, не так плохо звучит. – Я тоже тебя люблю, – недоуменно отвечает Маша. Медлит немного и продолжает: – Ты домой-то собираешься, или будем аренду на тебя оформлять? Собирается. Конечно же, собирается. Арсений вот это вот самое отвечает, сбрасывает звонок. Сгребает себя в кучу, морщась от иголочек в затекших конечностях, придирчиво поправляет коврик. Проводит все же ревизию на предмет погрома – мало ли, – запирает дверь. Сбегает вниз быстро-быстро, вылетает из подъезда и морщится от кривизны парковки своего экипажа. Резко «не наплевать» не стало, но как-то… мог бы хоть клумбу не давить. Он едет в магазин. Покупает гребаный майонез – три пачки, с запасом. Вина – еще больше, пельмени швыряет не глядя, потому что Машину любимую марку узнает из тысячи. Морковный торт – туда же. Чуть не взял два, но решил все же не доводить до маразма. Опять собирает штрафы на камерах. Это тоже кажется очень драматичным, потому что в процессе Арсений решает – а когда, если не сейчас? У него есть оправдание, его оправдание ждет пачку майонеза, будь он не ладен, на их уютной кухне. Может быть, даже его самого ждет. Любой суд оправдает за такое. Паркуется – криво, и ухмыляется этому. Открывает багажник – хлопает себя по лбу, блокирует тачку и скачет козликом – хотя сам Арсений скорее бы назвал себя гепардом, – в цветочный. Закупается тюльпанами от души – никаких красных роз. Красные розы – табу. На высоких скоростях снова добирается до машины, конструкция из пакетов и букетища цветов держится на соплях – Арсеньевских, потому что погода все еще ужасна, – но он справляется. Однако приходится выбрать лифт. Это к лучшему, бегать по лестницам он устал. Сомнения в реальности происходящего он отбрасывает остервенело – даже пакетом машет, – и стучит ногой в дверь, потому что руки заняты. Ему открывают тут же. Маша. – Я тебя люблю, – как идиот он снова это повторяет и с удовольствием наблюдает, как Машины брови чуть приподнимаются – это на ее языке эмоций максимум удивления. – И у меня сейчас может порваться пакет. Вместе они сгружают покупки на обеденный стол – засранный пипец, но это отчего-то вызывает улыбку. Маша бурчит, мол, нахрена столько майонеза, они столько за полгода не потребляют. Но щеки-то розовеют румянцем, пока ее длинные пальцы – в золотом колечке, – пробегаются по листьям цветов. Арсений пытается перехватить инициативу, а Маша не сопротивляется, потому что лень-матушка ее – любимый грешок. Просто сидит на стульчике и удивленно наблюдает за разворачивающейся картиной. – Я думала, ты на работе, – подает она голос, на что Арсений только ухмыляется, разрезая стягивающую стебли тюльпанов ленточку: – У меня есть дела поважнее, – а затем косится через плечо и подмечает, подзуживая: – Недосчет по чашкам, Маш. Куда делись? – Ну, я попыталась прибраться. Но меня хватило только на чашки, не обессудь. – Позорница. Вызовем клининг. Маша не спорит. Молчит. Арсений ставит цветы в вазу, а вазу – на стол. Никаких красных роз. Тут будут стоять тюльпаны. – Я взяла отпуск, – говорит Маша. Смотрит своей усталой синевой под глазами и улыбается – искренне, но с хитринкой. – Я отменил моторы, – отзывается Арсений. Он привалился бедром к столешнице – и не может насмотреться. – На следующие две недели. Возможно, меня сожрут с потрохами. – Ты мой герой, – усмехается она. Усмехайся, Маша, усмехайся. Продолжай, пока Арсений подберется ближе, пока обойдет со спины, пока положит ладони на худые плечи. С нажимом пройдется ими по скрытым под футболкой мышцам, вверх и вниз, разминая и расслабляя. Когда Маша откидывает голову назад, прикрыв веки, утыкаясь макушкой в живот, никакой усмешки больше нет. – Пойдешь на выставку? – спрашивает Арсений, а сам уже дышит в путаные волосы, отчего Машин нос смешно сморщивается, но ей нравится, они оба это знают. – Не пойду, – вредничает. Сердце Арсеньевское делает задорный кульбит. – Или можем сгонять в Питер. – Сегодня парад дебильных предложений? – хихикает Маша. – Критикуешь – давай альтернативы. Она раскрывает глаза – красивые, серые, с чертятами где-то на глубоководье. Глаза не врут, это мы уже уяснили – и у Арсений совсем никаких сомнений. Эту Машу он ни с кем не спутает. Даже с собственными выдумками. – Я бы поспала, – улыбается она. – Плохие сны? – Сегодня – очень. Один большой плохой сон. Арсений склоняется ниже, проходится губами по изогнувшейся шее, ловя в поцелуе рой мурашек, а затем – тихий выдох. Руками спускается по футболке – и под нее, а носом тычется в щеку, в висок, впитывая каждую ноту знакомого запаха. Целует снова – отвечает на поцелуй. И поддается прохладным пальцам – на затылке, на загривке, на горле, на пробившейся еле-еле щетине. – Расскажешь, что снилось? – он спрашивает как-то бездумно, сознание ведет от тепла и нежности. – Да, – выдох – шумный и оголенный. Его, конечно же, мало. – Наверное, попозже. – Но обязательно. Попозже. – Обязательно. Это последнее осознанное, что отражается от стен кухни. А стены спальни будут отражать перемешанное дыхание. А Арсений проснется – с Машей в руках.