Январь 20ХХ

Я вернулась из магазина, тяжёлые пакеты врезались в пальцы. Едва я переступила порог, как на меня налетел Рен, вытаращив глаза. Он говорил быстро, хватая меня, как будто проверяя, цела ли я. — Куда ты ходила? Почему не предупредила? Я же волновался! Мы бы вместе сходили! — Я не хотела тебя будить. Всё нормально. — Ну ладно, бывает. Но больше так не делай, ясно? — Он подхватил пакеты из моих рук и сам повёл меня за локоть. Он поставил пакеты на стол и обернулся, лицо его внезапно озарилось хитрой лисьей улыбкой. — Кстати, я наконец собрал клетку. Нужно устроить тест-драйв. Он провёл меня в место, где стояла большая металлическая клетка. Как для очень крупной собаки. Прутья образовали решётку из вертикальных мелких прямоугольников, расстояние между ними небольшим. На полу лежал кусок линолеума. Рен подошёл к ней, открыл дверцу на защёлке и, не раздумывая, забрался внутрь. Он сел на корточки, потрогал прутья, потянул их на себя. — Закрой меня на секунду, — попросил он, глядя на меня из-за решётки. Мне стало не по себе. Я медленно подошла и защёлкнула засов. Странно видеть человека в клетке. — Почему клетка? — спросила я, проводя по крыше когтями. — Она психологически давит, — ответил он из-за прутьев. — Люди очень боятся опуститься до уровня животного. Ну и так безопаснее для всех. Внутри у меня всё похолодело. «Безопаснее для всех». Это означало, что он действительно серьёзно планирует этим заниматься. Потом он взглянул на меня, поманив пальцем. — А теперь ты залезь. Проверим, насколько тесно будет двоим. Я помялась. А его глаза внимательно следили за мной. А что, если отказаться и закрыть его, сразу быстро решу проблему и перевоспитаю его… Нет, о чём я думаю, это же мой Рен, как я могу с ним так поступать, он же любит меня. Я подошла, он открыл дверцу изнутри, и я, с трудом согнувшись, протиснулась внутрь. Прутья были холодными. Внутри пахло металлической стружкой. Между нашими телами можно было бы просунуть два кулака. Рен радостно ухмыльнулся. — Видишь? Сюда легко войдут два ребёнка. Меня передёрнуло. — Это не смешно, — сказала я, поправляя чёлку. Его улыбка не исчезла. Он быстро, ловко протиснулся мимо меня, выскользнул из клетки и — щёлк! — захлопнул дверцу, прежде чем я успела что-то сообразить. Я осталась одна внутри. — Это вообще не смешно. Открой. Он стоял снаружи, сложив руки на груди, посмеиваясь, похлопал стенку так, что весь корпус затрясся. — Ц-ц-ц, какая плохая девочка, — сказал он, поддерживая зрительный контакт. — Ушла из дома без разрешения. Теперь ты наказана. Посиди, подумай над своим поведением. Паника сжала грудь. Я совсем не ожидала этого. Пальцы схватилась за холодные прутья. — Ладно, хорошо! Очень смешно! Теперь выпусти меня! Он покачал головой, его уши отклонились назад. Он развернулся и молча ушёл из комнаты. Я слышала его шаги, удаляющиеся по коридору. — Рен! РЕН! Я осталась одна. В клетке. Меня затрясло. Слёзы подступили к горлу. И вдруг, поверх паники, всплыло воспоминание из детства, перед стерилизацией. Меня тоже держали в клетке, похожей на эту, только меньше. Я тогда выла и царапала дверцу, пока пальцы не начали кровоточить. Глубоко вдохнув, я с силой потрясла клетку. Она была тяжёлой, прочной, даже не пошатнулась. Я упёрлась ногами в дверцу и изо всех сил толкнула, металл лишь жалобно скрипнул, но засов не поддался. Я откинулась назад, прислонившись спиной к прутьям. Хотела рыдать. Но потом сжала кулаки, слёзы сейчас ничего не решат. Подождать, немного подождать… Кажется, снизу гремела посуда. Если не хотел со мной завтракать, то так бы и сказал лучше. Оглядев внимательнее помещение, я заметила, как у нас было грязно, ясно стало, почему мы часто чихали. Улегшись на спину и согнув в коленях, я уже разглядывала потолок. Тревога быстро ушла, так как стало до смерти скучно. ~ Я так и лежала бы весь день на холодном линолеуме в клетке, когда через два часа пришёл Рен. Он вошёл в комнату бодрой походкой, его уши игриво подрагивали. На нём была та самая продырявленная зелёная рубашка Стрейда, я уже перестала её замечать, настолько часто он в ней ходил. И более того, после долгих уговоров я смогла её постирать и заштопать, сделав заплатки из старой футболки. — Признаюсь, я всё время думал, когда же ты позовёшь, — сказал он, присаживаясь на корточки перед клеткой. Его взгляд скользнул по моему телу. Я подумала, что сейчас он откроет дверцу. Но он не двинулся. — Так что же ты предложишь в обмен на свободу? — спросил он, делая самый невинный вид. Я посмотрела ему прямо в глаза, медленно подползая к решётке. Протянула руку и просунула пальцы сквозь прутья, почти касаясь его колена. — Всё, — тихо сказала я. Голос был хриплым от долгого молчания. — Я сделаю всё, что ты попросишь. Его лицо озарила широкая, довольная улыбка. Это сработало. Он щёлкнул засовом и распахнул дверцу. — Выползай. Я так и сделала. Не вставая, выбралась из клетки и осталась сидеть на полу, заглядывая ему в глаза снизу вверх. Он потрепал меня по голове, его пальцы запутались в моих волосах. От неприятных ощущений втянула голову, и сверху послышался одобрительный смешок. Мои руки потянулись к его поясу. Я расстегнула пуговицу, молнию, стащила с него спортивные штаны и трусы. Его полуэрегированный пенис оказался перед моим лицом. Я взяла его в руку, почувствовала, как под тонкой кожей головки пульсирует кровь. Наклонившись, взяла его в рот. Сначала я просто обхватила губами головку, почувствовала её солоноватый вкус и упругую текстуру. Потом, двигая головой, стала принимать его глубже, пока он не коснулся задней стенки моего горла. Я заставила себя расслабить челюсть, чтобы не спровоцировать рвотный рефлекс. Одной рукой я продолжала стимулировать основание его члена, другой осторожно надавливала на его мошонку, ощущая под пальцами твёрдые шарики яичек. Я работала ртом и рукой в одном ритме, вверх-вниз, сосредоточившись на чувствительной уздечке под головкой. Его дыхание становилось всё тяжелее, пальцы в моих волосах сжались сильнее, почти защемив уши. — Да, вот так… — выдохнул он. Наверняка весь раскраснелся, но пока что предпочту не открывать глаза. Я ускорила темп, сильнее надавливая языком. Его тело напряглось, бёдра дёрнулись вперёд в последнем, непроизвольном толчке. Я почувствовала, как его пенис пульсирует у меня во рту, и тёплая, густая сперма заполнила мне рот. Меня пробила дрожь, я вдохнула носом, стараясь не закашляться, и ещё несколько секунд продолжала мягко обхватывать его губами, пока он не ослабел окончательно. Он откинулся назад, облокотившись на клетку, его тело обмякло. Я отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Потом, пока он был расслаблен и уязвим, я резко поднялась на колени, схватила его за лицо и впилась губами в его губы, передавая всё содержимое моей ротовой полости, заставляя его почувствовать на своём языке свой же вкус. Он отшатнулся, глаза его расширились от шока и брезгливости. Он оттолкнул меня и сплюнул на пол. — Ты что творишь? — спросил он, вытирая рот. Я стояла стояла перед ним, моё лицо было всего в сантиметре от его. — Чтобы ты никогда больше не закрывал меня в клетке, — сказала я со всей серьёзностью, которой могла. — Ну или не так долго. Он медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он, как нашкодивший школьник. — Я запомню. … На аниме-фесте было шумно, ярко и душно. Людные места — это не моё всё же. Мы с Реном пили какой-то сладкий коктейль из пластиковых стаканчиков. Мы выпивали вместе с группой косплееров-любителей, смеялись над чем-то. Пока к нам не подсела она. Она навязчиво всем рассказывала, что сбежала из дома. Её игнорировали, пока она с банкой пива не прибилась к нашей уже весёлой, подвыпившей компании. Девочке на вид не больше семнадцати. Рен ловко завёл с ней разговор, предложил ей перекантоваться у нас. Она, глупая, согласилась. Девочка замигала, потом неуверенно кивнула. Она была пьяна, одинока и, как казалось, отчаянно хотела быть принятой хоть кем-нибудь. Мы увели её с фестиваля, когда основная компания разбрелась. В такси она дремала у меня на плече. Рен сидел рядом и смотрел в окно, его пальцы нервно барабанили по колену. Дома всё произошло быстро. Девочка замерла, увидев её, и на её лице впервые промелькнуло что-то вроде понимания и ужаса. — Это что? — спросила она с нервным смешком, вырвавшимся посреди фразы. Пока она, замешкавшись, рассматривала прутья, он сзади накинул ей петлю из заранее подготовленного шнура на шею и затянул. Она захрипела, затрепыхалась, но была слишком хилая и пьяная, чтобы оказать реальное сопротивление. Мы затолкали её внутрь, защёлкивая дверь. Я стояла и молчала, как всегда. Внутри всё кричало, что это полное говно, катастрофически глупая идея. Девочка оказалась не такой сломленной, как мы думали. Она не ела, не пила, не реагировала на его неумелые попытки в кнут и пряник. Она просто сидела, обхватив колени, и смотрела в стену пустым взглядом. Потом, когда Рен полез к ней с ножом, чтобы наказать за неповиновение, она рванулась навстречу. Она схватила его палец и чуть не вывернула его, проклиная нас и всех наших родителей. Рен, разозлённый, сделал неосторожный, рваный разрез на её шее, пытаясь её успокоить. Кровь хлынула мощной алой струёй, забрызгав его, клетку и половину комнаты. Она в течение нескольких минут истекла кровью. Потом была долгая, отвратительная работа. Нужно было расчленить тело, чтобы оно поместилось в печь в подвале. Мы работали долго, в резиновых перчатках, под вой ветра в трубе. Запах горелого мяса и волос стоял в доме до утра, несмотря на открытые окна. После смерти Стрейда никто не знал, что её нужно почистить. Так ещё и сосед пришёл жаловаться на чёрный дым, всё грозился написать в управляющую компанию. Рен слушал его, не имея возможности слова вставить. Ох, он так расстроился из-за этого всего. Я посмотрела на его поникшую спину, на руки, которые он бессильно опустил. В доме всё ещё стоял сладковатый запах гари. — Может, не стоит больше этого делать? — тихо предложила я. — В мире столько других интересных… Способов провести свою жизнь. Он поднял голову, упрямо возразив: — Всё приходит с опытом. Я не собираюсь сдаваться. У меня… У меня был хороший учитель. Лучший. Я не могу это бросить. Это единственное, что я умею. Пусть пока и… не очень. «Пока». Он ещё и считает это только началом. — А когда мне начинать тебя бояться, Рен? — спросила я прямо, глядя ему в глаза. Он поморщился, будто от боли: — Я не Стрейд, — выпалил он внезапно. Впервые это имя произнесли вслух в этом доме за долгое время. — Я не буду пытать человека, который мне дорог. Я хотела в это поверить. Отчаянно хотела. Я подошла к нему, обняла за талию, прижалась лицом к его груди. Под щекой была грубая ткань той самой зелёной рубашки, уже выстиранной и с огромными заплатками, хоть в чем-то он пошел мне навстречу. Его руки медленно обняли меня в ответ, и я почувствовала, как они слегка дрожат. — Хорошо, я верю тебе. … Через несколько дней печь начала дымить и чадить так, что хоть вой. Видимо, человеческие кости и жир не лучшее топливо. Я села за ноутбук искать мастера по чистке. Чтобы прикинуть бюджет, открыла наш счёт, введя пароль, который знали мы оба. На экране отобразились цифры. Я сначала подумала, что у меня троится в глазах. Потом пересчитала нули. Неприлично огромная сумма лежала на этом кошельке, и он наверняка был не единственный. Мы могли не работать никогда. Снять квартиру в другом городе, в другой стране. А он врал. Нагло и каждый день. Говорил, что денег едва хватает, что нужно зарабатывать, что он вынужден продавать снафф и пытается снимать свой, потому что иначе нам не выжить. Он смотрел мне в глаза и говорил это, пока у нас на счету лежало состояние. … Мы сидели на полу в гостиной, прислонившись к дивану, и культурно, почти чинно, распивали какую-то спиртосодержащую гадость. Между нами ползал робот-пылесос, монотонно гудя и оставляя на линолеуме влажные полосы. Мы оба смотрели на него, как заворожённые. — Я ему как-то не доверяю, — сказала я, указывая подбородком на пылесос. — Кажется, половину грязи он просто размазывает. — Ну, я не могу взять клининг, — отозвался Рен, делая глоток из своей рюмки. — По понятным причинам. С тех пор, как нас ограбили, он как-то поменялся. Раньше, даже со Стрейдом, он чаще улыбался той своей, глуповатой, подобострастной улыбкой. Теперь же его лицо было чаще пустым. — Как вообще дела? — спросила я, вертя в пальцах свою стопку. — Как справляешься? Он пожал одним плечом, не глядя на меня: — Да так. Приуныл немного. Ничего смотреть не хочется, кроме его архивов. Если не смотрю что-то… то просто лежу. — Может, тебе… нужно с кем-то поговорить? — осторожно предложила я. — Специалисту? В терапию сходить? Он наконец поднял на меня глаза:. — Я сам со всем справлюсь. Не надо мне никаких врачей. Он отпил ещё, закинул голову на спинку дивана и снова уставился в потолок. Робот-пылесос, наткнувшись на его ногу, жалобно пискнул, развернулся и пополз в другую сторону. … Его собственный хвост лениво обвивал мою лодыжку, а мой от нарастающего напряжения подрагивал. Он целовал меня, сначала просто касался губами, потом глубже, его язык скользил по моим губам, просился внутрь. Его руки медленно задрали мою футболку, обнажив живот, а потом и грудь. Он наклонился и начал целовать и покусывать кожу на моём плече, переходя к ключице, а потом опускаясь ниже. Рен делал это с такой нарочитой нежностью, что у меня перехватывало дыхание. Почему он не может быть таким всегда. Когти скользили по его рубашке, когда я держалась за его спину. Его ладони скользнули под пояс моих штанов. Он прижимался ко мне всем телом. Лис дышал мне в шею, его дыхание стало тяжелее, и он прошептал: — Давай попробуем… в клетке. Отказ сейчас только разозлит его. Я положительно кивнула, не в силах выговорить и слова. Он помог мне забраться внутрь. Я протиснулась, чувствуя, как холодные прутья касаются спины. Рен забрался следом, и сразу стало тесно. Его колено придавило мой хвост, на моё «ой» он резко дёрнулся, ударившись о клетку так, что та вся затряслась с характерным звуком. Лис снова начал целовать меня. Он стянул с меня штаны, потом свои. В тесноте это было неловко, он задевал меня то локтями, то коленями, всё пытался пристроиться, но пространства не хватало. Его член тыкался в моё бедро, в живот, никуда не попадая. Он кряхтел от усилий, его дыхание стало резким, раздражённым, а лицо всё покрылось испариной. Именно тогда у меня началась паника. Холод металла впивался в спину, а запах ржавчины и… ощущение ловушки сдавило грудь. Я перестала дышать. Просто смотрела поверх его плеча на прутья клетки, на комнату за её пределами, которая казалась теперь такой далёкой и недоступной. Я не могла пошевелиться, не могла помочь ему, не могла заставить своё тело ответить. Рен почувствовал это. Он отстранился, его лицо было раскрасневшимся от усилий: — Что такое? Расслабься! Я попыталась сделать вдох, но воздух не шёл. Я просто качала головой. Лис отполз от меня и с силой распахнул дверцу клетки, выкатившись наружу. Я последовала за ним, вылезая на четвереньках, дрожа всем телом и стараясь отдышаться. Рен сидел напротив, насупившись, его хвост сердито хлестал по полу: — Нам стоит сделать перерыв, перерыв, Рен. — В чём? — Я… Я… Мне кажется, что у меня нет влечения к тебе. … Из-за всего этого я начала страшно накручивать себя. Мысль, что я ему разонравилась, что теперь он избавится от меня, как от ненужной вещи. Я уже привыкла, я должна была понимать логику, но от этого не становилось менее страшно. Весь оставшийся вечер я ворочалась в постели, а потом, когда сон окончательно отступил, встала и начала драить квартиру. Однотипные движения успокаивали. Я думала, как бы подступиться к нему с этим вопросом. Подходя к двери его комнаты, я услышала приглушённые звуки. Я уже хотела было пройти мимо, как мой слух уловил знакомый, леденящий душу звук, мой собственный визг. А потом голос Стрейда: «Ну же, kleine Miez, не сдерживайся…». Меня передёрнуло, будто ударило током. Он снова солгал, что всё удалил. Я не вошла. Не стала устраивать скандал. Что бы это изменило? Крики, слёзы, его оправдания. Вместо этого я развернулась и пошла обратно на кухню. Взяла новую тряпку, включила воду погромче и продолжила мыть полы, шкафы, двери. За время после смерти Стрейда генеральной уборки тут не было ни разу. Потом я полезла на чердак, в своё старое «спальное место». Нужно было разобрать хлам. Я сдвигала коробки, сметала паутину. И в одной из старых, помятых картонных коробок, под грудой ненужной одежды (трофеи от жертв), нашла свой блокнот. Тот самый, который я начала вести, пока ещё была надежда и силы на что-то, а потом забросила, когда моя личность начала деградировать из-за Стрейда. Я села на пыльный пол, прислонившись к балке, и раскрыла его. Там были мои неумелые попытки рисовать виды из окна, какие-то бессвязные мысли. А потом, ближе к середине, я увидела список. Аккуратно, столбиком, я выводила даты и имена, скудное описание внешности. Я вела этот список, пытаясь хоть как-то осмыслить происходящее и, может, попытаться выстроить систему и найти закономерность. Но, как оказалось, Стрейду всё равно, кого красть, пытать, убивать, у него вообще не было рамок.