Ещё декабрь

В большой толпе невероятно шумно, а новые запахи постоянно увлекали меня, и я врезалась в парочку таких же зевак. Новогодняя ярмарка сияла синим с зелёным от огоньков и палаток. В куртку за шиворот задувал неприятный такой хиус, и я съёжилась, пытаясь втянуть шею в воротник. — Ну? — Рен, шагавший впереди, обернулся и ткнул меня локтем в бок. — Куда? — Не знаю, — честно сказала я, глядя на мельтешащую толпу. — Решай ты. Он нахмурился, его рыжие брови сдвинулись к переносице. Он огляделся по сторонам: на карусель, на ряд ларьков с едой, на ледяной каток вдалеке. Было видно, что никакого плана у него нет. — Может, поедим сначала? — неуверенно предложил он, и его голос почти потерялся в общем шуме. — Можно, — кивнула я. — Что хочешь? — Не знаю. Выбери что-нибудь. Мы бродили между ларьков. Рен то останавливался у шаурмы, то у палатки с горячим вином. В конце концов он купил два кренделя, таких больших, тянущихся и ещё горящих. Немного обжигало язык, а вокруг рта прилипла пудра, не успела я прожевать, как мой лис утянул нас к аттракционам. ~ Рен стоял у стойки тира, прицеливаясь из старого пневматического ружья в ряд розовых пони на полке. Его пальцы в тонких перчатках сжимают приклад, а руки мелко, но заметно дрожат от холода или от волнения. Он выстрелил. Раз. Другой. Пятый. Шарик раз за разом пролетал мимо, со звоном ударяясь о жестяной щит. Он не попал ни разу. С немного виноватой, смущённой улыбкой он повернулся ко мне, опустив ружьё. — Хочешь попробовать? — спросил он, протягивая его мне. Я покачала головой, пряча замёрзшие руки в карманы. — Нет. Давай лучше куда-нибудь сядем. Мы нашли свободную деревянную скамейку в стороне от главной аллеи, за большим сугробом. Шум тут был чуть тише. Я села и сразу же прижалась к нему боком, пытаясь украсть немного тепла. Он обнял меня одной рукой, но его пальцы, даже через перчатку, были ледяными. Мы молча смотрели на проходящих мимо людей. — Мороженое хочешь? — вдруг спросил он, глядя на палатку вдалеке. Я медленно перевела на него взгляд. — На улице минус семнадцать, Рен. — А, точно, — он сморщился, будто только сейчас сообразил, и его хвост под курткой беспомощно дёрнулся, пытаясь вильнуть. … Вывалившись из набитого автобуса и повязнув в рыхлом снегу на остановке, мы с Реном уткнулись в карты. Следующая пересадка была на остановке, дорога к которой вела через парк. Фонари горели через один, и между ними лежала непроглядная темень. Воздух был морозным, колючим, и снег под ногами хрустел грязным, слежавшимся льдом. Я засунула руки в карманы и прижала хвост, завёрнутый вокруг ноги, чтобы не болтался под штаниной. Рен шёл впереди, его собственный хвост неуклюже топорщился под длинной курткой. О нет, нам пришлось пройти мимо нескольких подростков, ну почему даже дети выше нас. — Чего так поздно шляетесь? — раздался грубый, нарочито громкий голос. Рен тут же замер. Я сама инстинктивно прижала уши под толстой шерстяной шапкой, стараясь сделать их как можно менее заметными. И немного даже выступила вперёд, не позволяя Рену необдуманно что-нибудь ляпнуть. — Дайте пройти, — тихо, но чётко сказала я. — Слышь, она мне тут указывает, — парень, самый высокий, фыркнул и сделал шаг навстречу, перекрывая дорогу. От него пахло перегаром и дешёвым табаком. Его трое товарищей лениво разошлись по бокам, отрезая пути к отступлению. — А чё карманы греет? Рен дёрнулся. Его рука резким движением полезла во внутренний карман куртки, куда он клал складной нож. Но моя рука успела раньше. Я схватила его за запястье поверх ткани и впилась пальцами, заставляя остановиться. Он обернулся на меня, наши горящие глаза встретились. «Нет» Прошипела я почти беззвучно, больше по губам. Он нехотя разжал пальцы под моей хваткой. Нож остался в кармане. Долговязый парень заметил этот короткий жест и ухмыльнулся ещё шире, обнажив неровные зубы. — О, умная какая. Правильно, рыжая сучка, слушайся её. — Его друзья глухо расхохотались. И один из них потянулся к капюшону, дёрнул за него так, что шапка слетела. Холод ударил по оголённым ушам, и они инстинктивно дёрнулись, прижимаясь к голове. Со стороны послышался ещё один всплеск холода. Конечно, им ещё и поиздеваться нужно. — У, кошечка! Он сунул руки мне в карманы, выворачивая их, и от неожиданности я взвизгнула, прижимая локти и сгибаясь, у меня на глазах вытаскивали несколько смятых долларовых купюр. Подумать не могла, что меня ограбят ради этих жалких денег, которых едва ли хватило бы на такси до дома. Но я не разрыдалась и не планировала пока что. Тем временем двое других обступили Рена. Один прижал его к фонарному столбу, а второй быстро и профессионально, как привыкший, обшарил все карманы. Вытащил мелочь, ключи. Нашёл пачку сигарет, ещё от Стрейда. Забрал и её. Хорошо, что телефон был в его заднем кармане джинс, и они, кажется, про него забыли. — Ну что, — долговязый шлёпнул Рена по щеке, тот вздрогнул, часто заморгав, уставившись в снег у своих ног. — Спасибо за спонсорство. А теперь катите отсюда подобру-поздорову. Мы остались стоять посреди замёрзшей аллеи. Я наклонилась, подняла свою шапку с земли, отряхнула от снега. Рен не двигался, его плечи были ссутулены. В тусклом свете фонаря я увидела, как по его щеке, от угла глаза, скатилась и замёрзла блестящая дорожка. Кажется, это была слеза. Я подошла, взяла его за руку и приобняла за плечи, чтобы побыстрее увести с этой аллеи, из-под их насмешливых взглядов. Мы зашагали прочь, в темноту между фонарями. Шли молча, прижимаясь друг к другу, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Утирали носы рукавами. Было очевидно, что денег на проезд до дома у нас больше не было. ~ Мы шли, плотно прижавшись друг к другу. Не только для тепла, но и потому, что ноги плохо слушались, подкашиваясь от нервной дрожи и усталости. Мне тут же на ум пришла аналогия с двумя воробьями, как они жмутся друг к другу зимой на ветках. Мой хвост, распушившийся от стресса, торчал под джинсами, а его лисья кисточка наверняка была ещё более пушистой, но под курткой этого не разглядеть. Дорога была очень долгой. И увидев дом, мы почти толкались возле двери, пока ключ не провернулся в последний раз, отпирая дверь. В ванной комнате мы молча раздевались. Я стянула мокрые джинсы, куртку, футболку. Рен делал то же самое, его движения были медленными, будто через силу. Я украдкой наблюдала за ним через зеркало, пока снимала с себя липкие носки. Его тело, освещённое холодным светом лампы, было худым, почти подростковым. Рёбра проступали под кожей, на бледной коже проступали вены и виднелись старые шрамы и несколько свежих царапин от сегодняшней потасовки. Особенно я отметила шрам на плече от ожога. Он стоял ко мне боком, сгорбившись, его хвост, теперь уже распущенный и влажный у основания, безвольно волочился по кафелю. Его нос, колени, руки, шея, пушистая грудь были все красные. Ванна наполнилась горячей, почти обжигающей водой, и мы погрузились в неё вместе. Тесно, так что его колени упёрлись мне в бёдра, а мои стопы нашли место под его икрами. Рен сидел, уставившись в воду, его уши были прижаты. Он выглядел подавленным. Я взяла губку, налила на неё гель с отдушкой хвои, который он сам купил. — Повернись, — тихо предложила я. Он послушно повернулся ко мне спиной так, что вода частично выплеснулась за борт. Я начала мыть его спину, водила губкой по напряжённым мышцам лопаток, по позвонкам, выпирающим под кожей. Пена побелела на его коже. Я мягко прошлась по свежим красным полосам на его плече, оставленным тем, кто прижимал его к столбу. Потом я отложила губку. Обняла его сзади, прижалась обнажённой грудью и щекой к его мокрой, скользкой от пены спине. Не говорила ничего. Просто держала. Его тело сначала оставалось напряжённым, потом я почувствовала, как глубокий, сдавленный вздох потряс его, и он постепенно обмяк, откинув голову назад, мне на плечо. Его мокрые волосы холодной прядью касались моей шеи. ~ Мы уже стояли на кафеле. Рен обтирался грубым полотенцем, его рыжие пряди волос торчали в разные стороны, всё ещё влажные. Гул фена, который сушил мою голову, заполнял маленькую комнату. Рен молча повесил полотенце на крюк и развернулся к двери. Вода с кончика его хвоста капала на кафель, оставляя мутные капельки. — Ты куда? — перекрикивая фен, спросила я. Он остановился в дверях, не оборачиваясь. — Если бы Стрейд был жив, такого бы не произошло, — сказал он внезапно достаточно громко. Я выключила фен. Внезапная тишина оглушила. А потом, поведя ушами, я уловила лёгкую, отдалённую вибрацию в полу. Знакомый скрип, при котором в груди моё кошачье сердце делало лишний стук. Дверь в подвал. Я бросила фен на раковину и вылетела из ванной. Я неслась вниз по лестнице, не включая свет, несмотря на боль в колене. Он стоял перед морозилкой. Дверца была распахнута, и из неё валил холодный, тухлый пар. Внутри, скрюченный и покрытый инеем, лежал трёхнедельный труп Стрейда. Рен, засунув руки внутрь, с упорством пытался стащить с него ту самую зелёную рубашку с нашивкой на коротких рукавах. Ткань на спине была прорвана и задубела от старой крови. Полотно с хрустом отлипало от обмороженной кожи. — Что ты делаешь? — не сдержалась я, и голос сорвался. Он не ответил и даже не взглянул на меня. Он дёрнул ещё раз, и рубашка с треском поддалась. Он вытащил её. Я опустилась к нему осторожно. — Давай… давай высушим твой хвост, — сказала я и сама удивилась спокойному тону своего голоса. — Он весь мокрый. Рен позволил мне взять его за руку и повести наверх. В ванной я снова включила фен, взяла его тяжёлый, мокрый хвост в руки и стала сушить тёплым воздухом. Он стоял покорно, уставившись в стену, всё ещё сжимая в руках ту зелёную рубашку. От неё шёл сладковато-гнилостный холод, смешанный с запахом старой крови. Меня чуть не вырвало. Я досушила его хвост, щёлкнула выключателем. Он вдруг извернулся и чмокнул меня в щёку. Губы были потрескавшимися. — Не засиживайся, — сказал он и вышел, унося с собой тот трофей. Я ещё минут десять стояла в ванной, пытаясь отдышаться. Потом досушила свои волосы, расчесала хвост. Когда я вернулась в спальню, он уже лежал в кровати. Свет от экрана телефона освещал его лицо. И на нём была та самая зелёная рубашка. Теперь она была мокрой от тающего инея, темнее в некоторых местах, и её полы лежали на нашем одеяле. У меня проступил холодный пот. Эта ткань только что была на трёхнедельном трупе. Она касалась этой кожи, впитала ту кровь. Я сожгу комплект постельного обязательно. — Чего в дверях стоишь, — тихо сказал он, не отрываясь от экрана. Я стояла у кровати, скрестив руки на груди. — Я… я лягу отдельно, мне нехорошо, — глухо пробормотала я, имея в виду его старую комнату. Меня и в правду бросало то в жар, то в холод с тех пор, как мы вернулись. Он медленно опустил телефон и посмотрел на меня. В темноте его глаза блеснули. — Ну не оставляй меня одного, я не усну. Я сделала шаг. Потом ещё один. Подняла одеяло. Лёгла на край, спиной к нему, стараясь не касаться ни его тела, ни той части простыни, на которой лежали полы его страшной рубашки. Я лежала неподвижно, стараясь дышать тише, слушая, как он снова скроллит ленту в телефоне. Меня била дрожь, но от пережитого за этот вечер глаза слипались, и я быстро уснула. ... Проснулась я оттого, что не могла дышать. Нос был забит наглухо, в горле першило. Я перевернулась и увидела Рена. Он лежал на спине, его лицо было раскрасневшимся, а губы сухими и потрескавшимися, а рыжие волосы прилипли ко лбу. Когда он дышал, это был хриплый, свистящий звук. Я приложила ладонь к его лбу, кожа пылала. Он даже не открыл глаза, только слабо застонал. О нет, мы все-таки заболели. ~ Я, шмыгая носом, полезла в холодильник. Нашла сморщенную морковку, пару обмякших картофелин, луковицу и забытый кусочек сельдерея, выложив на стол. Мы чистили овощи в тишине, нарушаемой только нашим сопением и редким кашлем Рена. Я наполнила старую эмалированную кастрюлю водой и поставила на плиту. Рен нарезал овощи на кубики, которые у него вышли кривые, неровные, не как обычно. Он бросил их в воду. Потом нашинковал лук, глаз при этом щурился от боли. Я нашла в шкафу пакетик какого-то бульонного кубика и передала ему. Мы стояли и смотрели на булькающую воду с приоткрытыми ртами. Она выделяла тепло. — Пару постоянников Стрейда отвалилось, — вдруг сказал Рен, глядя на кастрюлю, его голос гнусавил. — Пишут типа, что раньше было по-другому, а почему ты не ведёшь стримы и ле-ле-ле. Идиоты. Я не нашла, что ему ответить. Голова туго соображала. — И с одним видео продешевил, — продолжил он, словно разговаривая сам с собой. — Надо было втрое дороже запросить… — не успел договорить он, закашлялся, отвернувшись от плиты. Потом вытер рот тыльной стороной ладони. — Всё порчу, просираю его наследие, — выдохнул он, и в его голосе прорвалась знакомая злость на себя. — Он бы не продешевил. Он бы их… — приступ кашля вновь прервал его. И как он столько болтать может, так скребёт глотку, что я и глотать слюну стараюсь не так часто. Рен убавил огонь, бросил в кастрюлю горсть промытой крупы, что нашлась в банке. Мы снова замолчали, слушая, как булькает наша похлёбка. Запах бульонного кубика, должно быть, заполнил кухню, однако у нас насморк, и оно не чувствовалось. … Через несколько дней температура спала, осталась только общая разбитость, ломота в костях и противный комок в горле. — Может, проведём время вместе? В смысле… ну, ты поняла. — Рен, ещё шмыгая носом, но уже с блеском в глазах, подошёл ко мне, когда я лежала на диване, присаживаясь на его край. Я посмотрела на его всё ещё осунувшееся лицо, на синяки под глазами. Почему бы и нет? Может, это отвлечёт нас. — Ладно, — согласилась я, голос всё ещё хриплый. Он оживился, повёл ушами. — Отлично! Я как раз кое-что подготовил. Оказалось, под «время вместе» он подразумевал не то, о чём я подумала. Он усадил меня в гостиной, затемнил окна и запустил на большом телевизоре файл из архивов Стрейда. С первых же кадров Рен замер, уставившись на экран. Его дыхание стало чуть громче. Я видела, как его зрачки расширились, как кончик хвоста начал мелко-мелко подрагивать, ударяясь о диван. Он облизывал губы. В нём не осталось и тени того «милого» лиса. А меня сковало. Я сидела, как парализованная, не в силах пошевелиться. На экране Стрейд что-то делал с человеком, а в моей голове звучал не чужой голос, а будто мои собственные крики. Каждый звук, доносящийся из колонок, отзывался фантомной болью в моих собственных конечностях, рука фантомно заболела. Мне казалось, что это моя кожа горит под паяльником, мои кости ломают этими инструментами. Я смотрела на экран и видела там себя. Я не помню, когда отключилась, мозг просто отказался это воспринимать. Я очнулась от того, что меня трясли за плечо. Рен растормошил меня, его лицо было близко, и его дыхание щекотало. — Эй, спишь что ли? Самый интересный момент, — его голос звучал хрипло и настойчиво. Его рука легла мне на живот, забираясь под резинку штанов. Фу. Я с силой отодвинула его руку. — Не трогай меня грязными руками… И вообще… ты когда стирал одежду, она воняет. Мне это не нравится… Он замер, недоуменно моргая. Возбуждение ещё не спало с его лица, смешиваясь с обидой и непониманием. — Ты же согласилась… — начал он, всё пытаясь забраться на меня. — Это плохая затея. И… и вообще я ещё болею. И ты тоже болеешь, — отрезала я, вставая. Голова закружилась. Я прошла через всю комнату, с силой распахнула окно. Ледяной, свежий воздух ворвался в спёртое, пропахшее болезнью и потом пространство. Я вышла, почти хлопнув дверью. … Прошло время, мы выздоровели, я столкнулась с Реном в ванной. Он стоял у раковины и наспех споласкивал руки под струёй воды. Мыло лежало сухим и нетронутым в стороне. — Ты плохо их моешь, — сказала я, опираясь о дверной косяк. — Следил бы ты за руками так же, как за шерстью. — обреченно произнесла я, приближаясь к нему. Взяв его правую руку и подставив под струю воды. Его пальцы были длинными, с острыми когтями. Я взяла кусок мыла, натерла его ладони. — Вот, — тихо сказала я, начиная тереть его ладонь о ладонь, разбивая пену между пальцами, вычищая грязь из-под ногтей. — Между пальцев и тыльную сторону не забывай. Именно тогда, под ярким светом лампы, я разглядела его руки в деталях. Старые тонкие шрамы сеткой покрывали его руки. Несколько мелких аккуратных порезов от инструментов Стрейда. И опять ожоги от сигарет. Меня передёрнуло. Я поймала флешбек, как мою руку пробило насквозь. Злость берёт от одной мысли о том, как с нами обходился ублюдок. Потом я снова задвигалась, закончила с первой рукой, принялась за вторую. Сполоснула, выключила воду, протянула ему полотенце. Он стоял, смотрел на свои чистые руки, потом на меня. В его глазах было что-то неуловимое, может, он не ожидал, что я такое сделаю. Я поднялась на цыпочки, быстро, сухо чмокнула его в уголок губ, приводя его в чувства. … Мы нежились под одеялом, и не успели мы толком начать, как он вдруг замер, затем резко сел. — Рубашка, — пробормотал он, сбрасывая одеяло и шаря руками по полу. Он зажёг свет. Его тень металась по стенам. — Где она? — его голос стал резче. Он подошёл к кровати. Я почувствовала, как одеяло натягивается под его весом. — Ты же знаешь, где, да? — Не видела я, — тихо произнесла в подушку. Он молча схватил меня за плечо, перевернул на спину. Его пальцы впились в кожу. — Не ври. Я хорошо знаю, когда ты врёшь. Где она? От одного тона его голоса меня начало мутить. Я пыталась вывернуться из ситуации. — Отстань, Рен. Может, потерялась при стирке. Моё сердце забилось чаще, но я продолжала отнекиваться, глядя куда-то мимо его лица. Тогда он ударил меня. Не со всей силы, но резко ладонью по щеке. Звон в ушах, горячая боль подступила волнами от места, куда пришёлся удар, по всей голове. — Говори! — он закричал, его лицо исказилось. Больше я не думала, ярость заставила меня действовать на опережение. Я вцепилась зубами в его руку, в то место, где начиналось запястье, ту самую, которую он протянул, чтобы ударить снова. Впилась так, что почувствовала солоноватый привкус кожи, а потом тёплую, сладковато-солёную кровь. Он вскрикнул от неожиданности и ужаса, что его кусают. Его глаза стали круглыми, миг чистой, животной растерянности. А потом этот испуг сменился оскалом. Он впился в меня второй рукой, пустил когти мне под кожу, вспарывая руку до мяса. Тёплая кровь сочилась и покрывала почти всё предплечье. И всё это просто чтобы причинить боль. Я завопила, как же больно. — На чердаке! — выдохнула я, и слёзы сами хлынули из глаз, мысли путались. — В старом чемодане, под балками! Я думала, он отпустит. Как всегда. Отшатнется, испугается содеянного, начнёт зализывать раны. Он замер. Но не отпустил. Уставился на мою руку, на кровь, которая обильно текла по его когтям и капала на простыню. Его дыхание изменилось. Стало тяжёлым, прерывистым. Он возбудился от вида крови, от моих слёз, от этой истерики. Он наклонился и провёл языком по ране на моей руке. Шершавый, горячий язык скользнул по рассечённой коже, залез в саму рану с болезненным любопытством, вбирая как можно больше крови. Меня затрясло от отвращения. Потом его тело дёрнулось, он отпрянул, и его вырвало сгустками моей крови прямо на постель, смешанным с кусочками куриных сердечек. Он откашливался, содрогаясь, и согнулся над тем, что из него вышло. Я, в меру своих возможностей, села возле него, похлопывая по спине. — Котёнок, — зашептала я, стараясь говорить успокаивающе, хотя сама дрожала. — Дыши глубоко. Ритм держи. Он тяжело дышал, уткнувшись лбом мне в целое плечо. Я гладила его по мокрым от пота волосам, а сама смотрела на свою левую руку. Рана была неглубокая, но рваная, с расходящимися краями. Кровь текла ровной струйкой, заливая кожу, мой тонкий кружевной топ, простыню. Всё было в крови, так ещё теперь и пахло рвотой. Потом мы опять стояли в ванной, под ярким светом. Я нашла в аптечке ампулу лидокаина и одноразовый шприц. Сама, дрожащими пальцами, набрала, протерла кожу выше раны спиртом и вколола. Холодное онемение разлилось по руке. Рен, уже умытый, но всё ещё бледный, стоял рядом. На его руке краснел чёткий полукруг от моих зубов, с проступающими красными капельками и особенно глубокими ранами на месте клыков. Он сам взял иглу с хирургической нитью, которую нашёл в той же аптечке Стрейда. — Держись, — пробормотал он, глядя на мою рваную рану. — Я… я хорошо помню, как он меня штопал, тебе будет легче. Его «штопка» была адом. Он не попал в края раны с первого раза, протыкал кожу вкривь и вкось, тянул нить так, что даже под анестетиком я чувствовала тупое, рвущее ощущение. Он сделал четыре стежка. Шов вышел уродливым, зигзагообразным, края раны были стянуты неровно, некоторые участки кожи завернулись внутрь. Я молча смотрела на эту работу, стиснув зубы. Когда он хотел проделать ещё один, я не выдержала. Со слезами на глазах вырвала у него из рук иглу и нитку. Я аккуратно стала распарывать швы. Рен хотел возразить, но увидел моё лицо и замолчал. Я взяла новую иглу, протерла её спиртом, и, зажимая окровавленную кожу пальцами левой руки, начала сшивать рану заново. Медленно, стараясь точно совместить края. Мне пришлось закусить губу, чтобы не кричать, анестетик уже слабел, а каждый прокол отзывался острой, жгучей болью. Но это было лучше, чем его уродливая работа. Пока я штопала себя, Рен, в одних пижамных штанах, с перебинтованной рукой, возился в спальне с бельём и вернулся заложить его в стирку, когда я делала последние стежки. Когда я закончила и перевязала руку чистым бинтом, я подняла взгляд на себя в зеркало. Я стояла в ванной в кружевном топе, который теперь был бурым от запёкшейся крови. Вся рука до локтя в бинтах, поверх которых уже проступали красные пятна. Лицо зарёванное, под глазом начинал цвести синяк от его пощёчины. Я была вся в крови, в поту, меня потряхивало, и, кажется, появились новые седые прядки.