Часть 1

      Утреннее небо сегодня было особенно прекрасным. Оно простиралось над виллой, как бескрайний шелковый полог, вышитый золотыми нитями восходящего солнца. Облака, легкие и воздушные, словно клочья небесной ваты, плыли в лазурной вышине, переливаясь перламутровыми оттенками. Они казались такими чистыми и нежными, что римлянка невольно задержала дыхание, подняв свое белоснежное личико к ласковым солнечным лучам.       Теплый ветерок играл в ее темно-каштановых кудрях, а где-то в глубине укрытого зеленью сада звонко перекликались птицы. Их щебет, то задорный, то нежный, наполнял воздух живой музыкой. Девушка улыбнулась, закрыв глаза, и на мгновение ей показалось, что она парит в этом сияющем мире, где нет ни забот, ни тревог.       Випсания Полла.       Последний лучик в угасающем свете рода Випсаниев — так, пожалуй, могли бы сказать о ней те, кто знал её семью. Она была младшим ребёнком и единственной дочерью Луция Випсания и Юлии Ципеоны, дитя, рождённое в скромном достатке, но в избытке любви.       Семья её не принадлежала к высшей знати — они происходили из всаднического сословия, что ставило их ступенью ниже сенаторов, но они никогда не роптали на судьбу. Их дом не блистал мрамором и золотом, но в нём всегда звучал смех, а в очаге горел ровный огонь. Випсания росла среди этого тепла, окружённая заботой родителей и братьев: Луция Випсания младшего, чей смех оборвался семь лет назад на далёкой границе, и Марка Випсания Агриппы, чьё имя теперь знали легионы.       Она была любимицей. Отец шутя называл её «своей маленькой курочкой», отчего и родилось ее прозвище Полла; а мать, всегда улыбчивая и добрая, любила поправлять её непослушные кудри. Випсания запомнила их именно такими — тёплыми, живыми.       Но время неумолимо, и пока ты думаешь, что оно будет стоять на месте, оно все быстрее утекает вперёд, забирая вместе с собой и тех, кого ты любишь. Так случилось и с ее родителями, оба они умерли слишком быстро, подхватив какую-то ужасную болезнь. И теперь только двое остались из всего, что когда-то было семьёй: Випсания и Агриппа.       Она часто вспоминала детство — их игры в саду, где Луций изображал великого полководца, а Марк, тогда ещё угловатый подросток, серьёзно поправлял его построения. Вспоминала, как отец рассказывал им истории о доблестных предках, а мать тихо убаюкивала их перед сном.       Но Випсания давно выросла. Теперь ее смех стал тише, глаза — внимательнее, а воспоминания с каждым годом покрывались все большим забвением. Но она старалась не забывать! Она носила в себе их всех — как тихое эхо, как тень улыбки в солнечный день. И, возможно, именно это делало её сильной.       Безмятежность, которую она ощущала, глядя в окно, длилась недолго. Двери её покоев отворились, и на пороге появилась Фибба, ее давняя служанка, согбенная годами, но неизменно преданная. Женщина двигалась нерасторопно, ее морщинистые руки бережно несли новое одеяние — лёгкое платье нежно-голубого цвета, сшитое из тончайшего греческого шёлка. Это платье, как и множество других украшений, когда-то подарил ей ее брат Марк, привезя их из долгих странствий.       — Доброе утро, домина, — прошептала Фибба, опускаясь в почтительном поклоне.       Випсания взглянула на нее с легкой грустью. Сколько лет старушка служила ей? Казалось, целую вечность. Ее когда-то быстрые пальцы теперь с трудом справлялись с застежками, а глаза, некогда зоркие, часто теряли нить в вышивке.       — Спасибо, Фибба, — мягко сказала римлянка, принимая одеяние.       Старушке давно было пора на отдых. Она служила в ее семье долгие годы, кажется, отец купил ее на рынке, когда самому ему было не больше двадцати. Он давно был мёртв, а женщина все ещё оставалась рядом. Фибба была почти что частью семьи, но, может, наконец, стоило подыскать кого-то помоложе?       Служанка помогла ей облачиться в новый наряд, попутно добавляя украшения: золотые серьги с камнями и парочку браслетов. Ее старческие пальцы дрожали, заставляя золото петь.       Нарядившись, Випсания подошла к бронзовому зеркалу и поправила кудри, выбившиеся из причёски. Отражение улыбнулось ей — юное и свежее. Возможно, несколько притворно, но она давно была к этому привыкшая. Випсания Полла была молода. Ей шел лишь восемнадцатый год жизни, но она уже успела осознать всю бренность бытия. Женщины в Риме, а то и во всем мире взрослеют рано.       Бросив последний взгляд в зеркало, она глубоко вздохнула и направилась в триклиний — на завтрак, где ее уже ждал муж. А за окном, в сияющем утреннем свете, все так же пели птицы, и облака продолжали свой неторопливый путь по бескрайнему небу.       Несмотря на ранний час, триклиний утопал в яствах. Здесь были и запечённые гуси с хрустящей золотистой кожицей, и жареные яйца, подрумяненные до совершенства, и тягучий мёд, стекающий по глиняным чашам. Орехи, инжир, гранаты — всё это лежало в изобилии, будто хозяин дома готовился не к завтраку, а к пиру в честь самого Юпитера. Стол буквально ломился от закусок, но Випсанию это едва ли удивляло.       За четыре года брака она давно уяснила простую истину: больше, чем подхалимством, которым он одаривал более высоких по рангу, её муж любил только одно — есть.       Аппий Флавий Септимий восседал во главе стола, словно император. Его толстые пальцы, унизанные кольцами, ловко разрывали мясо, а губы, блестящие от жира, жадно втягивали каждый кусок. Он ел так, будто боялся, что пища исчезнет, если он замешкается хоть на мгновение. Слуги только и успевали, что подносили новые тарелки и наполняли графины вином.       Муж её был едва ли красавцем, к своим сорока шести годам он выглядел на все шестьдесят: он был среднего роста, его круглое лицо обрамляли тонкие волоски, которые уже начинали лысеть на макушке. Глаза его мелкие, словно у поросёнка, всегда были недовольно прищуренными. Он выглядел действительно глупо, предпочитая носить богатые туники из ярких тканей, хотя они часто выглядели неуклюже на его пышной фигуре.       Он был труслив и спесив. Трусость его проявлялась в постоянных попытках угодить всем и каждому. Он часто менял свое мнение, чтобы оставаться в глазах окружающих удобным и безопасным.       Спесивость же проявлялась в его высокомерном отношении к тем, кто был ниже его по статусу. Он любил выставлять напоказ свои богатства и связи, но, как только возникала угроза его положению, быстро прятался за спинами более смелых и решительных сенаторов.       Когда они поженились, Випсания была ещё ребёнком, но таковы были правила. Она не могла больше оставаться в доме своего брата. Когда ей стукнуло четырнадцать, Марк принялся искать для нее суженого. Помощником в этом деле для него стал Гай Юлий — его верный и очень близкий друг. Он и посоветовал им сенатора Флавия Септимия, тот, будучи вдовцом уже два года, казался хорошей партией. Но казаться и быть не одно и тоже.       Она сидела напротив него, едва притрагиваясь к еде. Её тонкие пальцы сжимали кубок, но вино оставалось нетронутым. Внутри неё поднималась волна тошноты — не столько от обилия пищи, сколько от самого зрелища. Випсания пыталась скрыть отвращение, но по её лицу и так всё было ясно: сжатые губы, чуть приподнятые брови, взгляд, устремлённый куда-то в сторону, будто она искала спасения в узорах на стене.       — Ты уже решил, как будешь голосовать сегодня? — спросила она, пытаясь своим голосом заглушить звук его чавканья.       — А разве это имеет значение? — ответил Аппий, облизывая свои пальцы. Затем подал знак слуге, чтобы тот подлил вина. Он не любил начинать день на сухую.       Випсания приподняла брови в недоумении.       — Триумвират уже возродился, так что изменит мой голос?       — Однажды этот голос может спасти тебе жизнь, — обыденно отвечает Випсания, вырывая плодоножку у инжира и начинает его очищать. — Ведь сейчас ты на стороне проигравших.       После убийства великого диктатора — Цезаря, весь Рим охватил огонь. Уже почти два года споры и междоусобицы не утихали. Рим дышал тревогой. Вечный город, некогда скованный железной волей Сената, теперь трещал по швам, будто старый корабль в шторм. Республика висела на волоске, и лишь одно удерживало её от падения в пропасть — ненависть трёх мужей, что рвались к триумфу.       Гай Юлий Октавиан, Марк Лепид и Марк Антоний.       Три орла, чьи когти впились в тело Рима, но не могли разорвать его, ибо каждый боялся дать преимущество другому. Их взгляды скрещивались в курии, их клинки дремали в ножнах, но ни один не решался нанести удар первым. И потому Республика жила, пока они ненавидели друг друга.       Республиканцы и не надеялись на их сближение, старые патриции возносили молитвы за их скорую смерть.       Но вот наконец трое пришли к общему знаменателю, да ещё к какому — они решили ознаменовать союз и положить конец всем распрям!Насколько это было эффективно, никто знать не мог, но шаг уже был сделан. В этот день тень сомкнулась над Форумом. А Рим, великий Рим, стал лишь трофеем в руках победителей.       — Выжить мне помогут деньги, моя дорогая, а не принадлежность к партии.       Муж её в глазах общества считался республиканцем. Он разделял их взгляды и интересы, их мировоззрение и мышление, носил тогу, выбеленную добродетелью, и говорил лишь те слова, что ждали от него собеседники. Но то была лишь игра.       Аппий Флавий был из той малой части людей, что не причисляли себя ни к какой категории. Он играл по правилам победителей, потому что правила — лишь условность, а вот победа — единственная истина. Он не верил в идеалы, не преклонялся перед богами. Он был привязан лишь к самому себе!       — Жизнь за деньги не купишь.       — Ты ошибаешься, — он звонко рассмеялся так, что тело его затряслось. — В Риме все покупается.       Випсания закатывает глаза к небу. Муж её был богат золотом, но порой скуп умом. Что остановит Марка Антония, такого жадного, или Гая Юлия, жаждущего мести, просто прийти и взять свое? Аппий верил, что сможет выкупить свою жизнь за монеты, но упускал одну маленькую вещь: для того, чтобы делиться с кем-то золотом, необязательно быть живым.       Мысль эта была не нова. В Риме, где брат шёл на брата, а друзья становились врагами за один вечер, смерть была лишь вопросом времени. Особенно для тех, кто владел слишком многим.       Дальше разговаривать было не о чем. Аппий уткнулся в свой кубок, а Випсания Полла, подавив вздох, уже подумывала, как бы поскорее покинуть трапезную. Но хвала богам — в коридоре послышались шаги, и знакомый голос разнёсся под сводами, заставив её сердце сжаться от внезапного тепла.       — Сестра!       Она обернулась. По холодному кафелю ступал Марк Випсаний Агриппа — её брат, человек, которого уважали легионы и которого любил и обожал сам наследник Цезаря. Его тога была слегка запачкана дорожной пылью, а в глазах светилась усталость, но улыбка, с которой он смотрел на Випсанию, была тёплой и искренней.       — Марк… — она сделала шаг навстречу, забыв на мгновение о тягостной атмосфере.       Агриппа окинул взглядом трапезную, скользнул взглядом по Флавию Септимию и слегка нахмурился, но тут же смягчил выражение лица.       — Я не вовремя?       — Нет, наоборот, — ответила Випсания, и в её голосе прозвучала лёгкость, которой не было ещё минуту назад.       — Что ты, Агриппа, мой дом — это твой дом, — отвечает римлянин с лёгкой иронией. — Присядь, преломи со мной хлеба. Выпей вина.       — Солнце лишь недавно встало, а ты уже празднуешь, — укоризненно отозвался Агриппа.       — О, нет, мой друг. Едва ли мой скромный завтрак можно назвать праздником, — Аппий осушил бокал, а затем привстал. — Но я не унываю! Когда-нибудь твоя сестра наконец обрадует меня вестью о скором наследнике, и уж тогда я закачу самый лучший пир в Риме!       — Не сомневаюсь, — ответил Агриппа, чувствуя, как сестра мимолетно содрогается в его объятиях.       Понести от мужа для Випсании было подобно смерти! За четыре года совместной жизни у нее не было ни одной беременности, видимо, так решили боги, и она была им за это ужасно благодарна.       — Нам нужно поговорить, — произнес Марк, глядя на сестру.       Та почти что радостно кивает, мечтая побыстрее убраться подальше от мужа. Она предлагает брату составить ей компанию в походе на площадь, и тот, конечно, соглашается.

***

      Шторки паланкина трепетали, словно крылья испуганной птицы, подчиняясь капризному дыханию ветра. Носильщики, обутые в грубые сандалии, мерно шагали по выщербленным камням мостовой. Дорога от дома Випсании Поллы до главной площади была недолгой — двадцать минут неторопливой ходьбы, но сегодня это путешествие казалось ей бесконечным.       Она сидела, откинувшись на подушки, сквозь полупрозрачную ткань наблюдая за мелькающими силуэтами прохожих. Город жил своей обычной жизнью. Лавки, теснящиеся вдоль улиц, ломились от товаров: амфоры с вином, заморские ткани, благовония в изящных флаконах — всё продавалось втридорога, и народ, не скупясь, раскупал эти безделушки, словно не предчувствуя грядущего. Рабы спешили с кувшинами к фонтанам, а дети, смеясь, носились между колоннами.       Агриппа шагал рядом. Он был спокоен, как всегда.       — Так о чем ты хотел поговорить? — спрашивает Випсания.       Марк как-то сразу напрягается, хотя и пытается это скрыть. Он слегка приближается к паланкину.       — Он хочет, чтобы ты помогла нам.       Випсания сразу все понимает. Только один человек в ее окружении мог не просить помощи, а почти что требовать ее, и имя ему было — Гай Юлий Октавиан. Думая о нем, римлянка невольно сжимает кулаки, но от нервов ли или по другой, более глубокой причине — не знает.       — А я уж было подумала, что мой дорогой брат просто решил убедиться в благополучии своей сестры, — с некоторым укором произносит она, не глядя на брата. Випсания просовывает руку сквозь занавески, и носильщики останавливаются.       Она сходит с паланкина и тут же направляется в сторону лавок со свежими цветами. Агриппа велит мужчинам ждать, и тут же направляется за сестрой.       — Прошу, давай обойдемся без сцен, — произносит Марк, наконец нагоняя ее у стойки с розами. — Нам правда нужна помощь.       — Если ему нужна моя помощь, то почему он сам не придет и не попросит об этом? — Випсания старается сохранять спокойствие, хотя внутри все начинает закипать.       — Он… Занят. У него много дел в последнее время.       — Занят, — она слегка усмехается. — Чем? Или лучше сказать кем? Кто на этот раз греет его постель: Клавдия или Скрибония?       — Ну… — начинает Агриппа.       — Не отвечай! Мне нет до этого дела.       Випсания устремляет свой взгляд на кадку со свежими цветами и начинает о чём-то тихо переговариваться с продавцом. Марк пытается скрыть свою лукавую улыбку.       — Дочка Ливия Друза скоро выходит замуж…       — Отлично. Надеюсь, ей повезет больше, чем мне.       — Он видный деятель, к нему многие прислушиваются, и Гай хочет, — договорить Агриппа не успевает. Недалеко от него воздух сотрясают женские крики. Повернувшись на звук, он замечает рабыню, видимо, чем-то провинившуюся перед хозяином. Привычное зрелище, потому он продолжает. — Чтобы ты со своим мужем наведалась к ним в гости. Аппий его верный соратник, поэтому вопросов не возникнет.       — Мой муж — соратник лишь самому себе, — резонно заявляет Випсания. Они продвигаются вдоль рядов, она продолжает блуждать своим взглядом по лавкам со всякой всячиной.       Римлянка поднимает небольшой флакончик с ароматной водой и вдыхает пары. Агриппа подходит к ней ближе, чтобы разговор их точно остался между ними.       — У Гая много врагов, но даже среди них ещё остаются те, кому он не желает смерти. Но чтобы удостовериться в том, стоит ли ему ставить свою жизнь на кон ради них, он должен быть уверен в их помыслах.       — Гай правда доверяет Ливию? — эта мысль казалась абсурдной. Ливий Друз был убеждённым республиканцем и скорее принял бы смерть, чем перешёл на сторону цезарианцев.       — Нет, но он видит в нём потенциал, — отвечает Агриппа. — Встретьтесь с ним, найдите какой-то предлог. Твой муж — мастер лести, он справится с этой задачей. А ты, когда окажешься на его вилле, внимательно слушай, о чём будут вестись разговоры.       — Не помню, чтобы соглашалась быть личным шпионом Октавиана, —отвечает Випсания, пытаясь совладать с эмоциями.       Брат действительно просит ее шпионить за Ливием Друзом — как унизительно! Она будет вынуждена подслушивать, подглядывать, доносить… Не этого хотели для нее родители!       Она была обижена. Горько, глубоко, до дрожи в пальцах. Октавиан обошелся с ней по меньшей мере скверно.       Он всегда знал. Должен был знать. Как она смотрела на него в юности — сначала с детской нежностью, потом с трепетом, в котором уже не было ничего сестринского. Он и сам смотрел на нее с трепетом, желанием, даря ей надежду и глупые девичьи мечты. Он снисходительно улыбался ей со всей нежностью, которую мог дарить молодой юноша девушке. Он одурманил ее, забил ей голову.       А потом — будто и этого было мало — подсунул ее этому чванливому, самодовольному поросёнку Аппию Флавию! И пока она глотала слезы в навязанном браке, сжимаясь от отвращения каждый раз, когда муж ее прикасался к ней, Гай купался в лучах славы и женских вздохов. Видимо, для него она всегда была маленькой девочкой, забавной игрушкой, которую можно было отдать другому, когда она надоест.       Он забыл. Вычеркнул её из своей жизни.       А теперь… Теперь, когда его наследству угрожала опасность, он вдруг вспомнил о ней. Разве это справедливо? Разве она обязана протягивать руку тому, кто когда-то так легко её оттолкнул? Випсания сжала кулаки, чувствуя, как старая обида клокочет внутри. Он не имел права приходить к ней только тогда, когда нуждался. Но…       Но где-то в глубине души, под слоями горечи, теплилось что-то теплое и слабое. Искра. Тень тех самых чувств, которые она когда-то так наивно дарила ему. Она ненавидела себя за это — за то, что даже сейчас не могла пожелать ему зла. За то, что мысль о его возможной смерти заставляла сердце сжиматься от ужаса.       Випсания прикрыла глаза. Выбора не было. Она должна была помочь.

***

      Распрощавшись с братом, Випсания направилась обратно к паланкину, чтобы поскорее вернуться домой. Солнце сегодня нещадно палило, и даже тень не особо спасала. Она вытерла легкие капельки пота со лба.       Тени от высоких колонн портика становились длиннее, будто пытаясь укрыть от взглядов неприглядные сцены, разворачивающиеся на площади. Звонкий звук пощёчины резко ударил по ее слуху. Влажный хлопок ладони по щеке прозвучал как удар бича. Випсания вздрогнула, невольно задержав шаг. Она обернулась.       На деревянном помосте, залитом лучами солнца, стоял работорговец — широкоплечий мужчина с обветренным лицом и копной кривых зубов, в потёртом хитоне, перетянутом кожаным поясом. В его руках была короткая плётка, а перед ним — молодая девушка, лет шестнадцати, не больше. Её тёмные волосы, спутанные и грязные, падали на плечи, а в глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она лишь стиснула зубы, когда второй удар обжёг её щёку.       Рядом с ними стоял мальчик — худой, бледный, не старше десяти лет. Он сжимал кулаки, но не смел пошевелиться, лишь смотрел на все с немой яростью.       Випсания и хотела бы уйти, но что-то внутри не давало ей это сделать.       Сердце сжалось, будто чья-то невидимая рука схватила его и не отпускала. Работорговля была обычным делом, каждый день на этом рынке продавались десятки людей, да и её собственные слуги когда-то стояли на таких же помостах. Но сейчас… сейчас это казалось неправильным.       Вновь послышался звук удара, и Випсания с двумя своими слугами подошла ближе.       Воздух был наполнен едким запахом пота, смешанного с пылью. Толпа вокруг была негустой — большинство покупателей уже разошлись, уводя своих новых рабов. Те, кто остался, смотрели на оставшихся пленников с холодным расчётом, оценивая их силу, здоровье и покорность.       На помосте осталось всего четверо.       Двое мужчин — один крепкий, с рубцами на руках, явно привыкший к тяжёлой работе; другой — постарше, с умными, усталыми глазами. Девушка, которую только что били, и мальчик, вдруг прижавшийся к ней, словно пытаясь защитить.       На табличках, привязанных к их шеям, красовались имена и возраст.       «Бальбина, 16 лет. Катон, 9 лет»       — Девка немного спесива, но зато девственно чиста! — кричал работорговец. — Покупайте!       — Ну уж нет, мне такого добра не надо, — отвечает ему грузный старый патриций. — Что мне её на привязи держать постоянно?! Ну-ка покажи мне снова мальца! Может, на что и сгодится.       Торговец, взяв кучерявого мальчишку за шкирку, покрутил его, показывая со всех сторон. Девушка двинулась было к ним, но была остановлена прихвостнями косозубого.       — Покупайте, господин! Он хиленький, конечно, но горшки менять сгодится. Года два протянет.       Девушка-рабыня что-то прокричала на неизвестном языке, но тут же получила удар, отчего губа ее окропилась алым цветом.       — Нет, давай того бугая! Он удачное вложение, — произнёс старикан, и чёрного раба тут же подвели к нему. Довольно улыбнувшись, римлянин покинул подиум.       Випсания, поправив складки платья, произнесла:       — Сколько за девушку? — Голос ее прозвучал твёрже, чем она ожидала.       Работорговец обернулся, оценивающе оглядел её с головы до ног — дорогие сандалии, вышитый пеплум, золотые браслеты на запястьях. Он узнал ее. Его губы растянулись в ухмылке.       — Для такой знатной госпожи — всего шестьсот динариев, домина!       Випсания знала, что это слишком дорогая цена за рабыню, которая едва ли отличилась какими-то умениями. Но когда ее взгляд снова встретился с глазами девушки — темными и почти обречёнными, она сдалась.       — Беру!       Девушку спустили с помоста, а мальчишка все ещё старался ухватиться за её талию. Випсания вновь осмотрела девушку, выглядела она грязно и неопрятно, но это можно было исправить. Она дала знак слугам, и те, взяв чернушку под руки, начали уводить от помоста.       — Прошу! Умоляю! Госпожа, мальчик...       Кучерявый малец старался держаться стойко, но слезы текли по его лицу. Торговец, бормоча что-то своим прихвостням, отвернулся, Випсания велела своему слуге достать кошелёк.       — Мальчик.. Он мой брат! Умоляю, домина, не разлучайте нас!       Випсания остановилась. Девушка упала ей в ноги.       — Он все, что у меня осталось...       — Мне жаль, но он плохое вложение, — ответила ей Випсания, протягивая монеты торговцу.       — Все хорошо, Бальбина, — вдруг донёсся детский голосок. — Не переживай за меня. Я буду держаться, и ты держись!       — Катон... — девушка рыдала.       — Развели здесь сопли, а ну замолкни, паршивец, иначе я за себя не ручаюсь! — торговец вновь схватился за бич.       Випсания медленно удалялась от шумного подиума. Пыльная дорога под ногами казалась бесконечной, а солнце, беспощадное и жаркое, жгло ей спину, будто напоминая о том, что в этом мире нет места слабости.       Позади нее слуги, крепко сжимая под руки дрожащую рабыню, почти волокли ее следом. Та едва передвигала ноги, слезы оставляли мокрые дорожки на ее грязных щеках, а в глазах стоял немой ужас.       Випсания не оборачивалась. Она давно усвоила железное правило: жалость — роскошь, которую могут позволить себе лишь глупцы. Сила — вот единственная добродетель, единственный язык, понятный и рабам, и господам. И все же…       Что-то содрогнулось внутри.       Неужели она настолько очерствела, что готова была разорвать последние нити, связывающие этих людей? Брата и сестру… Судьба уже обошлась с ними жестоко, бросив в рабство, лишив при этом имени и будущего.       В памяти вдруг всплыл образ брата — единственного человека, которого она любила безоговорочно. Того, ради кого она готова была пойти на все. Что, если бы его отняли у нее? Если бы кто-то так холодно и без тени сомнения разлучил их? Смогла бы она пережить подобное?       Рабыня прерывисто всхлипнула и стала нашёптывать что-то странное себе под нос. Ее бормотание сложно было понять, но по сложенным в красноречивом жесте рукам было понятно, что она молилась.       Подойдя к паланкину, Випсания и ее свита остановились. Лицо ее оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло сочувствие.       — Тахо, — окликнула она одного из слуг. — Вернись к торговцу и выкупи мальчика. Скажи, что деньги занесём позже.       Рабыня замерла, а затем разрыдалась еще сильнее — но теперь это были слезы облегчения, безумной, невероятной радости. Она вновь упала бы на колени, но слуги удержали ее.       — Утри слезы. Мой муж не любит плаксивых слуг, — несколько резко произнесла Випсания, бросив мимолётный взгляд на девушку. — Если хочешь задержаться в моем доме, держи себя в руках.       Свита направилась обратно на виллу.

***

      Как и ожидалось, Триумвират был легализован.       Выборы прошли бурно. Яростные крики, ругань и проклятия эхом разносились по Форуму, пробиваясь сквозь толпу и мраморные стены. Республиканцы, еще недавно надеявшиеся на иной исход, теперь лишь тяжело вздыхали, стискивая зубы. Поздно. Слишком поздно.       Тем же вечером Аппий Флавий и Випсания получили приглашение в дом старого Ливия Друза. Обитые темным мрамором залы, запах воска и вина, приглушенный свет масляных ламп — довольно мрачная обстановка, но Ливию подходила как нельзя лучше.       Мужчины сидели на открытой террасе, со всех сторон продуваемой легким вечерним ветерком. Женщин в их присутствии не было, разве что служанки сновали туда-сюда. Примерно полчаса часа назад они прозрачно дали понять женщинам, что хотели бы поговорить наедине, потому Випсании и молодой Ливии Друзиле, дочери хозяина дома, пришлось оставить их и направиться на длительную прогулку по окрестностям дома.       Вилла Друзов ничем не отличалась от ее собственного имения, а потому кружить по благоухающим садам ей было едва ли интересно. К тому же дочка Ливия Друза была слишком молодой и по-ребячески спесивой, что немного раздражало. Випсания пыталась найти с ней общий язык или подходящие темы для разговора, но все было тщетно. Они были слишком разные.       Наконец, устав слушать об очередной девичьей мечте, красивых и благородных мужчинах (девочка явно не понимала, в каком мире жила), она, извинившись, отпросилась у молодой домины в уборную, та, конечно, немного напряглась, будучи прерванной во время очередной своей тирады, но всё-таки попросила слугу проводить Випсанию до нужного места.       Быстро справившись со своими женскими делами, Випсания заметила, что служанка куда-то испарилась, что, конечно, было ей на руку. Римлянка не стала возвращаться к девочке, а, словно шпионка — при этом приняв невозмутимый вид — направилась в сторону террасы, где сидели мужчины.       Ей очень повезло, что никого из слуг не было рядом. Не иначе как сама Фортуна в сей момент помогала ей! Спрятавшись за колонной, она пыталась уловить голоса, а главное, слова, что были так ей нужны. Сердце ее колотилось так, словно вот-вот готово было выпрыгнуть из груди. Но, несмотря на страх, Випсания смогла сконцентрироваться на разговоре.       — Слышал, что они уже даже разделили провинции, — произнёс Тиберий Клавдий Нерон, будущий зять Ливия. Голос его звучал резко. — И это даже до того, как прошли выборы!       — Что сказать, они явно работали на опережение, — ответил Аппий, поправляя свою ярко-пурпурную тогу, которая обвила его тело, выпячивая каждую складку. Випсания приложила все усилия, чтобы не оставить недавно съеденный ужин на мраморном полу. Она ненавидела мужа.       — Вчера — тайные сделки, сегодня — открытый грабёж власти. — Хрипло проворчал Ливий, отхлебывая лёгкое фалернское вино. — Что же ждет нас дальше?       — Твоя семья разве не сражалась за установление республики, Ливий? — Нейрон поудобнее устроился на подушках.       — Да. Но, пожалуй, теперь мне придется бороться и за ее сохранение, — несколько устало, как смогла понять Випсания по тембру голоса, ответил мужчина. — Какие бы решения сегодня ни были приняты, войны все равно не миновать, и мне придётся сражаться за Брута и Кассия.       — Большая честь отдать жизнь за то, во что веришь, — произнес Аппий, осушая свой кубок. Сам же он навряд ли пришел бы к подобному решению. Он слишком любил жизнь и не готов был поставить её на кон. Лучше быть бесчестным, но живым!       — Или глупость, — произнес Нейрон, — Не лучше ли, чтобы жизнь свою отдал кто-то другой?       — И кого же ты имеешь в виду, Тиберий? — приподняв бровь, спросил Ливий.       У Випсании защемило в груди.       — Известно кого.       Гай Юлий Октавиан Цезарь.       Мужчины вдруг резко рассмеялись. Смех их разнёсся по залам.       — Как ни крути, Форум теперь их цирк, — произнёс Ливий Друз, стирая с губ капельки вина. — А мы, похоже, их вечные зрители.       — Да, но пока ещё не всякий зритель им аплодирует, — пробормотал Аппий, заговорщически приподнимая брови.       У Випсании заиграли желваки. Ей бы очень хотелось прямо сейчас выскочить из тени и накинуться с кулаками на мужа, до чего же она от него устала, но она не могла себе этого позволить. Мужчины резко перешли на тему скорой свадьбы Нейрона, и разговор для Випсании потерял всякий интерес.       Она отодвинулась от статуи Виктории, рядом с которой стояла. Победа. Сейчас она, несомненно, была на стороне Гая, но всегда ли она будет повернута к нему лицом?       Тяжело вздохнув, Випсания намеревалась вернуться в сад, но голос, раздавшийся за спиной, заставил ее замереть.       — Что ты здесь делаешь? — несколько резко спросила Ливия Друзила. — Ты что, подслушиваешь?       — Нет. С чего ты взяла? — все нутро у Випсании перевернулось, но она старалась не выдавать волнения.       — Я видела.       — Ты не знаешь, что видела, — пыталась усмирить девчонку Випсания. Если Ливия сейчас решит рассказать обо всем своему отцу, то у нее будут большие проблемы. — Я лишь возносила молитвы богине.       — И в чью же честь? — Ливия никак не унималась. Она была молода и порой любила вести себя по-детски, но все же не так глупа, как все думали.       Вопрос этот поставил Випсанию в тупик, но в кое-то веки муж ее появился ровно тогда, когда был нужен. Заметив девушек в весьма взвинченном состоянии, он немного удивился, но не стал придавать этому значения, ведь не любил разбираться в женских склоках.       — Випсания, милая, я как раз шел за тобой. Уже поздний час, пора бы возвращаться домой, — он улыбнулся и попытался разрядить обстановку.       За ним тут же вышел хозяин дома, они, еще немного пообщавшись на ничего не значащие темы, наконец распрощались и разошлись. Випсании оставалось надеяться лишь на то, что девчонка в преддверии скорой свадьбы не станет заводить с отцом ненужные разговоры. Тем же вечером, вернувшись на виллу, она написала письмо своему брату и отправила его через своего верного слугу.

***

      Два дня спустя состоялось празднество в честь свадьбы Ливии Друзилы и Нейрона.       Торжественный воздух виллы был пропитан ароматом цветочных гирлянд и дорогих благовоний, а золотистые солнечные лучи, пробивающиеся через резные арки, отбрасывали красивые рисунки на стены. Народу собралось великое множество — знать в роскошных туниках и паллах, сенаторы в белоснежных тогах, военные в полированных доспехах. Большинство из них, разумеется, были республиканцами, и хотя их речи звучали учтиво, под оболочкой пристойных фраз чувствовалось напряжение.       Они составляли одну пеструю массу, где каждый стремился выделиться — будь то язвительным замечанием, напыщенным жестом или драгоценным перстнем, сверкавшим при каждом движении руки.       Когда Випсания показалась на пороге дома, опираясь на руку мужа, тот, недолго думая, чмокнув ее в щечку (словно нельзя было обойтись без этого), тут же отпустил её и направился к своим «друзьям». Она же, приняв из рук слуги серебряный кубок с вином, наконец скользнула взглядом по толпе и заметила знакомые лица. Но в груди её не вспыхнуло радости.       У самого края атриума, в тени колонн, стояли Октавия — сестра Гая Юлия и Скрибония — его... любимая? Они о чем-то оживлённо переговаривались. Октавия, высокая и статная, с мягкими чертами лица, всегда казалась островком спокойствия в этом бурлящем море страстей. Випсания всегда испытывала к ней теплые чувства — та была умна, проницательна и умела слушать. По тому как она нежно сейчас обнимала свой живот, было понятно что она была беременна.       Рядом с ней, как тень, вилась Скрибония — женщина, которую Випсания терпеть не могла. И дело было не только в том, что она грела постель Октавиана. Нет, куда хуже было её вечное щебетание, ее нытье, ее глупость, граничащая с надменностью.       Но отступать было некуда. Приличия обязывали. Глубоко вздохнув, Випсания выпрямила плечи и направилась к ним, заставляя губы сложиться в улыбку.       — Випсания! — первая заметила её Октавия, лёгкий румянец тронул её щёки. — Как я рада тебя видеть.       Скрибония тут же подхватила, закивав с преувеличенным восторгом:       — Да, дорогая, мы давно тебя не видели! Неужели Аппий Флавий настолько ненасытен, что не выпускает тебя из спальни? — пустой смех Скрибонии эхом прошелся по залу. Октавия с легкой укоризной взглянула на подругу, Випсания и вовсе не знала, что сказать. Ей просто захотелось выплеснуть все свое оставшееся вино ей в лицо, но вместо этого она пропустила колкость мимо ушей.       Смех Нейрона разнёсся по атриуму. Он сидел рядом с Ливием Друзом и яро что-то доказывал тому. Скрибония, заметив это, не смогла промолчать.       — Ему безумно повезло, — произнесла она, глядя на римлянина. Октавия с Випсанией также перевели на него свои взгляды. — Каждый в Риме хотел бы Ливию в жены. У нее большое приданное.       — Да, Ливий годами выбирал ей мужа, — отозвалась Октавия. — Он хороший отец.       Випсания почувствовала укол зависти и даже боли. Ливий Друз действительно был хорошим отцом, он не решился отдать свою дочь за первого встречного, он нашел для нее подходящую партию, в то время как ее саму выдали замуж, кажется, за самого ужасного человека во всем Риме!       Випсания думала, как бы сложилась ее жизнь, если бы отец был жив. Позволил ли он ей выйти замуж за такого человека, как Аппий?       Мысль пронзила её, как стрела. Старый Луций Випсаний не позволил бы этому случиться. Никогда! Он бы не отдал её первому, кто сунул бы ему мешок с золотом потяжелее. Он бы искал для неё человека достойного — не по богатству, а по духу.       Но отца давно уже не было. Потому и роптать было глупо.       — Хороший, да не настолько. Не все он знает о своем зяте. — заметила Скрибония. — Я слышала, он подцепил сифилис от какой-то актрисы!       — Кто, Ливий? — спросила Випсания, осушая кубок, но тут же сама мысленно отсеяла эту глупую мысль. Ливий Друз любил свою последнюю жену и изменять ей не мог. Это знали все.       — Да нет же, дурилка, Нейрон! — смеется Скрибония, мысленно подмечая глупость Випсании, отчего тут же расцветает.       — Бедняжка Ливия, — Октавия несколько притворно выражает свое беспокойство и улыбается.       — Всем когда-то приходится познать бремя замужества, чем она лучше? — улыбается Скрибония. — Могу даже одолжить ей мать, если попросит!       Здесь уже даже Випсания начинает смеяться, потому как отчетливо представляет муки глупой Скрибонии. И это ее радует.       Они продвигаются вглубь зала, потому как рядом с ними слишком быстро собирается народ.       — И все же Ливий поступил мудро, выдав дочь за Тиберия. — говорит Випсания, оставляя пустой кубок на одном из столиков. — Он верен ему и благороден.       Октавия кивает, соглашаясь.       — Такой отец, как Ливий, не мог поступить иначе. Он бы не выбрал для своей дочери никого, кроме верного республиканца из семьи патрициев.       — Да, но неужели не нашлось никого без дурных болячек! — Скрибония вновь завела свою песню, уже несколько не стесняясь чужих глаз.       Октавия подхватила её задорность, стараясь скрыть улыбку. Повернувшись на шум, Випсания заметила, как к ним — с едва ли добрыми намерениями — приближается Ливия Друзила, но подать знак собеседницам не успевает.       Молодая римлянка, еще совсем ребёнок, смотрит на них с надменным укором, но в глазах ее читается детская обида.       — Я моложе, красивее и богаче вас, так почему вы смеётесь надо мной? — она со всей присущей их семейству важностью приподнимает подбородок. — Вам повезло, что вас вообще пригласили! Вы должны благодарить меня за это! — она задерживает свой взгляд на Випсании, и он не несет ничего хорошего. — Все вы!       Так же быстро, как она приблизилась к ним, девчонка удаляется. Никто из них даже не успевает одуматься и найти ответ на сей выпад. Лицо Октавии выражает полное недоумение, Скрибония не знает, куда деть свой накатывающий смех, а Випсания и вовсе словно застывает на месте. Неужели девчонка что-то рассказала своему отцу?       — А козочка-то, спесива, — наконец произносит Скрибония. — Пожалуй, сифилис для нее — это легкая ноша!

***

      После разговора с Октавией и Скрибонией Випсания почувствовала, как тяжелый воздух пиршественного атриума давит на виски. Беседа быстро наскучила ей. А брат, которого она наконец смогла застать, как обычно, был погружен в бесконечные разговоры с кем-то из толпы. Мужа она даже искать не стала, ей, наоборот, нравилось находиться вдали от него, пускай и на недолгий период. Потому, слегка поразмыслив, она решила ускользнуть ненадолго, чтобы вдохнуть свежего воздуха, омытого запахом цитрусовых деревьев в саду.       Но судьба приготовила ей совсем иную встречу.       Коридор из синего мрамора сегодня оказался свидетелем сцены, от которой у Випсании на мгновение остановилось дыхание. В слабом свете масляных ламп, отбрасывающих дрожащие тени на стены, она увидела его — Гая. Он прижимал к стене какую-то девушку, их тела сливались в едином порыве, а воздух вокруг, казалось, дрожал от накала страсти. Платье незнакомки было задрано так высоко, что Випсания невольно увидела бледную кожу ее бедер, напряженных от каждого движения.       Девушка стонала и извивалась в руках римлянина, пока он с настоящей жадностью впивался в ее тело. Она начала наклоняться все ниже и ниже, намереваясь доставить наслаждение своему партнёру, но вдруг резко обернулась, заметив присутствие посторонней.       В следующий миг она в ужасе отпрянула от Гая, с яростью поправляя подол, и прежде чем Випсания успела что-либо сказать, бросилась прочь, бросив на нее взгляд, полный злобы и стыда. Как будто это Випсания была виновата в их греховном пыле.       Гай же не спешил скрываться. Он медленно выпрямился, и в его глазах читалось разочарование, почти детская обида, будто у него только что отняли игрушку в самый интересный момент. Они смотрели друг на друга, казалось, не в силах отвести взгляд, даже несмотря на всю неловкость ситуации.       Он не изменился.       Темные волосы, чуть отросшие, но все такие же густые, ниспадающие на лоб непокорными прядями. Бело-красная тога, лишенная вычурных украшений, облегала его фигуру с такой естественностью, словно была частью его самого. Он не носил колец, как Аппий, не увешивал себя золотом — ему это было не нужно. Его сила заключалась не в драгоценностях, а в нем самом: в широких плечах, в твердом взгляде, в той незримой власти, что исходила от него, даже когда он молчал.       Молчание между ними затягивалось, наполненное невысказанными словами и вопросами. Никто не собирался делать первый шаг. Но вот Гай, наконец, решает покинуть эту неловкую атмосферу, а Випсания неожиданно для самой себя произносит:       — Она жена Цицерона.       — Я знаю, — довольно буднично отвечает Октавиан, останавливаясь.       — Но Цицерон твой друг, — добавляет римлянка. — У тебя совсем не осталось чести? Гай ухмыляется, словно она только что произнесла самую глупую чушь на свете. Он подходит ближе, отчего Випсания мгновенно отстраняется.       — Дружба здесь ни при чём, — произносит он. — Он женился на ней, потому что её семья богата, в общем-то, все поэтому и женятся. Ты вышла за Аппия Флавия по той же причине.       От упоминания её мужа Випсанию бросает в дрожь. Как Гай смел говорить ей подобное? Она вышла за Аппия не из-за славы или денег, а потому что брак ей этот навязали, причём он сам!       Октавиан продолжил:       — Деньги, Власть, Связи — это единственное, что важно.       — Возможно, для сына ростовщика так и есть, — отвечает Випсания, слегка поддаваясь вперёд, думая, что своим напором утихомирит мужчину. Но Гай лишь подходит ближе, касаясь ее руки, отчего пыл ее тут же растворяется.       — Как и для дочери низшего военного, — парирует Гай, выдыхая эти слова ей прямо в лицо.       — Внучки, — отвечает Випсания, несколько высокомерно освобождая свою руку из его хватки. Затем резко огибает римлянина, стремясь поскорее уйти.       Сердце бешено колотилось в груди. Губы дрожали, а пальцы сжимали складки туники так крепко, что ногти впивались в ладони. Ей хотелось поскорее покинуть этот проклятый зал, исчезнуть, раствориться в полумраке коридоров или шумной толпе гуляк, лишь бы не встречаться с ним здесь и сейчас.       Она была совершенно не готова.       Четыре года. Четыре долгих года она копила обиду, лелеяла ее, как драгоценный камень, оттачивала до остроты кинжала, чтобы однажды вонзить ему прямо в сердце. Каждую ночь, засыпая, она шептала проклятия, представляя, как он умоляет о прощении, как его гордый взгляд наконец-то дрогнет под ее властью. Но не так. Не здесь.       Гай Юлий. Всегда расчетливый, всегда на шаг впереди, всегда готовый к любым словам, любым уколам. Он умел говорить, умел убеждать, умел превращать любой разговор в свою победу. А она? Она была всего лишь Випсанией Поллой — взволнованной, сбитой с толку, сжимающей зубы, чтобы не выкрикнуть что-то глупое.       Нет, так не пойдет. Она не позволит ему видеть ее слабой. Это было нечестно.       Но с Гаем Юлием справедливости ждать не приходилось.       — А ты изменилась. Повзрослела, — он кидает на нее оценивающий взгляд, и внутри Випсании все переворачивается.       Не в силах что-то ответить, она почти что выбегает в общий зал, дыхание ее сбито, глаза бегают по окружающим, пытаясь зацепиться хоть за что-то, что поможет успокоиться и прийти в форму. Ее тут же настигает Агриппа.       — Ты чего такая взволнованная? —спрашивает он, уставившись на сестру. — Что-то случилось?       — Нет. С чего ты взял? — отвечает она, понимая, что своим излишне резким настроем лишь убеждает брата в обратном.       Агриппа берет ее за плечи, пытаясь понять причину ее тряски.       — Прости, мне нужно выпить, — произносит она, вырываясь из его объятий, и уходит.       Марк озадачен. Он в недоумении приподнимает брови, следя за тем, как сестра быстро просачивается сквозь толпу и велит слуге наполнить ее кубок. В атриуме появляется Гай, но дорогу Агриппе преграждает Октавия, непонятно откуда взявшаяся здесь, и начинает песочить младшего брата на глазах у всех, и хотя разговор их слышен лишь им одним, с виду все равно все становится понятным.       — Твоя интрижка с женой Цицерона неблагоразумно и неуместна, — Октавия настроена очень серьезно, Гай же закатывает глаза, мечтая побыстрее закончить ненужный разговор. — Неговоря уже о Скрибонии! Ты хочешь, чтобы тебя уважали? Повзрослей наконец.       Октавия бросает на брата смиряющий взгляд и уходит. Гай наконец замечает Агриппу, их взгляды встречаются, оба едва сдерживают смех. Сестра только что отчитала его, как шаловливого мальчишку — разве не забавно?       Уголок рта Гая дергается в ухмылке, а Агриппа, всегда более сдержанный, делает вид, будто поправляет свою тогу, на самом же деле просто пытается скрыть предательскую усмешку. Воздух между ними дрожит от едва слышного смеха, который так и норовит вырваться наружу. Но затем голос Октавиана становится более твердым, и лицо его утрачивает всякое веселье.       — Твоя сестра была права, Ливия уже не спасти. — произносит он, хлопая друга по плечу, и оба они растворяются в толпе людей, которых уже завтра станет на порядок меньше.

***

      Спустя каких-то двадцать минут они снова собираются в центре атриума, окруженные почетными римлянами. Воздух был густ от ароматов дорогих масел, вина и спелых фруктов, а под высокими сводами звенел гул голосов — их было туча, и каждый говорил о своем, перебивая друг друга в погоне за вниманием.       Випсания возлежала на роскошном ложе, обитом подушками из мягчайшего льна, отороченными золотой нитью. Каркас же был вырезан из слоновой кости — тончайшие узоры, переплетаясь, изображали сцены из греческих мифов, и каждый завиток, каждый изгиб безмолвно кричал о богатстве хозяина дома. Да, Ливий Друз умел впечатлять.       Рядом, на соседнем ложе, расположились Октавия со Скрибонией. Их смех, легкий и звонкий, тонул в общем гуле, но время от времени прорывался сквозь шум, как солнечный луч. Гай, напротив, занял ложе один — он откинулся на подушки, держа в руке кубок с фалернским, а его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по собравшимся.       Випсания же делила свое ложе с Агриппой. Он сидел чуть ближе к краю, опираясь на локоть, и время от времени что-то шептал ей на ухо, отчего на ее губах появлялась едва уловимая улыбка.       Рабы, словно тени, скользили между гостями, подливая вино. На низких столиках стояли блюда с оливками, виноградом и жареным миндалем, сладкой дыней и прочими изысками. Атриум был наполнен теплым светом масляных светильников, их пламя отражалось в глазах гостей, в золотых кубках, в полированных мраморных плитах пола. И над всем этим царил Ливий Друз — хозяин пира, восседавший на самом почетном месте, с улыбкой наблюдавший за тем, как его гости наслаждаются его щедростью.       — Посмотри на них, Агриппа, —произносит Октавиан, взглядом обводя присутствующих. — Старые, ленивые и довольные.       Они пировали. Смеялись. Жрали.       Жирные, ленивые твари. Каждый их жест, каждый вздох, каждая ухмылка — всё било по нервам, как молот по наковальне. От их одежд несло дорогим вином и жирным мясом. От их речей — ложью.       Гай чувствовал, как ярость пульсирует у него в висках, горячая и густая. Он представлял, как врежет клинком в эту толпу, как разорвёт её на части, как зальёт мраморные ступени их тёплой, липкой кровью. Они даже не успеют понять, что произошло. Только широко раскроют глаза — глупые, ничего не понимающие глаза — и обратятся в пыль, где им и место.       Он ненавидел их. Ненавидел всем сердцем. Ненавидел так, что даже дыхание становилось хриплым, а в ушах звенело.       Но пока — ждал. Скоро. Скоро настанет его час.       — Меня больше волнует то, как мы сможем справиться с ними. — произнес Агриппа. — Чтобы избавиться от двух тысяч человек за один раз, в город придется загнать часть легиона. Ночью это невозможно, дороги забиты повозками, утром — людьми.       — Значит, назначим цену за их головы. — спокойно отвечает Гай, бросая в рот виноградинку. — Большую цену. Их предадут их же рабы, жены и соседи. Нам лишь нужно запереть городские ворота, чтобы им некуда было деваться.       Випсания оглянулась на Октавию и Скрибонию, те были слишком сильно увлечены своей беседой, потому не слышали то, о чем говорили Гай и Агриппа, а между тем прямо под сводами виллы Ливия Друза они планировали кровавую расправу. Випсания сжала пальцы, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Она бы предпочла не слышать, сделать вид, что поглощена каким-то важным делом, но она сидела слишком близко. Слишком близко, чтобы не слышать.       Слишком близко, чтобы не ощутить на себе этот взгляд — тяжелый, изучающий, будто скользящий по контурам ее фигуры, словно пальцы по страницам давно знакомой книги. Октавиан смотрел на нее оценивающе и проницательно.       Он, видимо, все еще не отошел от их внезапной встречи. Она тоже чувствовала это. Чувствовала, как его глаза возвращаются к ней снова и снова. А может, он просто наслаждался ее смущением?       Воспоминание вспыхнуло вновь: его рука, сжимающая ее запястье. Не больно, но достаточно крепко, чтобы она поняла — это был не мимолетный порыв. Его пальцы обожгли кожу, оставив после себя незримый след, который теперь пульсировал под ее рукавом.       И сейчас его взгляд снова скользил по ней, медленный, намеренный, пробуждая в глубине души странные, давно забытые чувства. Гай не собирался отводить глаз. Ему нравилась эта игра — тихая, почти незаметная для посторонних, но от этого лишь более дразнящая.       Так бы и продолжалось, наверное, если бы не Скрибония.       Она заметила. Заметила этот немой обмен взглядами, этот странный, почти предательский диалог без слов. Ее тонкие брови чуть дрогнули, а в глазах вспыхнула ревность.       — Если ты и дальше продолжишь так пялиться на Випсанию, то даже ее муж это заметит, хотя все мы знаем, что кроме еды он не видит ничего, — обиженно проронила она, смиряя Октавиана взглядом, а затем, мимолетно глянув на Марка Агриппу, мол, сделай что-нибудь нибудь, он заигрывает с твоей сестрой, — умолкла.       Агриппа ничего не ответил, лишь прошелся по римлянке пустым взглядом. Гай же ухмыльнулся в свойственной ему манере, снова посмотрев на Випсанию, а затем, словно ничего важного не случилось, перевел тему.       — Я хочу себе такой же дом, — произнес он, оглядывая величественные взводы.       — Скоро сможешь забрать себе этот, — подмечает верный друг, осушая свой кубок. — Ты же знаешь, Ливий тоже в списке.       О каком списке велся разговор, Випсания не знала, но понимала, что ничего у этой парочки не может быть просто так, потому отметила, что обязательно должна поговорить об этом с братом.       — Жаль, что мне ему не помочь, — произнес Октавиан. — Он мне нравился. От него был бы толк.       — Это глупо, Гай, — ответил Агриппа. — И ты это знаешь.       — Я бы мог обменять его на Цицерона, — добавил Гай непринужденно.       — Цицерона? — удивился Агриппа. — Но он же всегда нас поддерживал.       — Власть требует жертв, — парирует Октавиан, растягиваясь на ложе. И он как никогда прав.       Слова, которые Гай произносил, словно ядовитые стрелы, впивались в сердце Випсании. Романтическая дымка, окутывающая их минутой ранее, растворилась в тот самый момент, когда он завел разговор о Цицероне. Этот мудрый старик, чьи слова всегда были маяком в бушующем море жизни, чья мудрость служила опорой многим, стал предметом циничного торга. Как Гай мог даже подумать о том, чтобы обменять его жизнь на жизнь Ливия Друза? Куда делась его честь, если он так живо готов предать того, кто был ему близок? А что, если и ее брата он однажды решит вот так же предать, когда это будет иметь выгоду!       Мысль об этом обожгла ее изнутри, заставив сердце биться в бешеном ритме. Каждое его слово, казалось, отравляло воздух вокруг, делая его тяжелым и удушливым. И как она вообще могла быть когда-то влюблена в подобного человека?       — Но не жертв из числа твоих товарищей, — произносит Випсания, и все взгляды устремляются на нее. Она поднимается со своего места и целует брата в щеку. — Я должна найти своего мужа.       Она бросает на Октавиана полный презрения взгляд и удаляется, но не замечает, как Гай провожает ее взглядом, полным расцветающих чувств и желания. Его глаза теперь горели иным огнем. Октавиан следил за ней ровно до того момента, как она подошла к своему мужу. Тот поднял руку в приветствии, и пальцы его скользнули по ее запястью. Затем Аппий наклонился и коснулся губами ее уст — жест, исполненный формальной нежности, но нем Гай уловил что-то властное, почти жадное.       Випсания не отпрянула, но и не ответила на поцелуй. Лишь тончайшая тень пробежала по ее лицу, и в уголках губ дрогнуло что-то, что могло бы стать улыбкой, если бы не было так явно пропитано отвращением. Гай наблюдал, и в груди его разгоралось странное, доселе неведомое чувство.       Она действительно изменилась. Была уже далеко не той девочкой, что когда-то смотрела на него снизу вверх, ловила каждое слово, смеялась его шуткам, не понимая их двусмысленности.       Теперь перед ним была женщина — тело ее, некогда угловатое и неловкое, обрело плавные, сладострастные линии; голос, прежде звонкий и резвый, теперь звучал, как словно легкое дуновение летнего ветерка; а лицо сияло той особой красотой, что даруется лишь в пору истинного расцвета, когда кожа еще хранит отблеск утренней зари, а глаза — глубину ночи.       Но больше всего его поразил ее нрав. Она больше не ловила его взгляд, не заискивала, не искала одобрения. Вместо этого — спокойная, почти холодная уверенность, и это бесило его, разжигало в жилах огонь. Как же он раньше не замечал настолько явных изменений? Как мог быть настолько слепым?       Теперь же, глядя на нее, Гай понимал: желание, вспыхнувшее в нем, было не просто похотью. Оно было слаще, опаснее — это была жажда обладания тем, что уже принадлежало другому.       И от этого становилось только горячее.