Часть 2

      Тени, словно когти, цеплялись за резные переплеты потолка, где искусные руки греческих мастеров когда-то вырезали лавровые венки и пышные гирлянды. Випсания вглядывалась в них, словно ища среди деревянных завитков хоть каплю утешения. Но узоры молчали, а окно, затянутое тонким шелком, пропускало лишь смутный отсвет ночных светильников, зажжённых в саду.       Она пыталась отвлечься, но у нее едва ли это получалось.       Томный хрип Аппия, низкий и густой, будто стон умирающего быка, нависал над ней, заполняя всю комнату. Его тело, тяжёлое и потное, извивалось в каком-то жалком подобии блаженства. Он целовал её шею, её грудь, но губы его были словно раскалённые угли — каждое прикосновение оставляло на коже незримый ожог.       Випсания сжала зубы.       Её плоть отторгала его. Всё в ней кричало, рвалось наружу, но крик этот оставался беззвучным. Она лежала, как мраморная плита на погребальном ложе, холодная и безжизненная.       Аппий, казалось, даже не замечал этого. Он пыхтел, сопел, будто запыхавшийся гладиатор после боя, и его движения были грубы, неуклюжи. Кровать скрипела, поддаваясь его напору, а Випсания думала о том, как нелепо они должны были выглядеть со стороны: он — словно пьяный возница, пытающийся усмирить норовистую кобылицу, она — будто статуя, лишённая души.       И вот, наконец, его тело напряглось, он застонал, задергался в последних судорогах, и мучение завершилось.       Он перевалился через нее, тяжело дыша, и Випсания почувствовала, как по её бёдрам стекает что-то тёплое и липкое. Поборов новый приступ тошноты, она поднялась с кровати, прикрывая свою наготу лёгким покрывалом, и направилась к небольшому столику.       — Боги, каждый раз становится все тяжелее и тяжелее, — прохрипел римлянин, поправляя подушки. Они в порыве его страсти теперь были хаотично разбросаны по всей кровати. — Ты хоть бы потрудилась поучаствовать!       Випсания осушила бокал почти залпом, а затем налила себе ещё.       — Ты и сам хорошо справляешься, — отвечает она, не поворачиваясь.       Аппий Флавий лишь томно улыбается, глядя на жену. В сущности, ему было плевать на ее поведение. Да, она порой слишком многое себе позволяла, но в целом была покорной женой. А то, что иногда смела ему перечить… Что ж, это даже наоборот лишь распаляло его желание. Ему просто не терпелось вновь уложить ее на лопатки и показать, кто тут хозяин.       Випсания подошла к дамскому столику и, взяв флакон с розовой водой, капнула себе несколько капель. Холодные капли скатились по её шее, словно слезы, которых она не могла пролить. Она ненавидела этот запах — тело ее было пропитано потом и влагой ненавистного мужчины. Ее мужа. Каждый раз после возлежания с ним она спешила смыть с себя эти следы.       Растерев влагу по запястьям, она замерла, вдыхая горьковатую сладость розы, и, удовлетворённая, направилась к окну. За окном висела луна — холодная, совершенная, недосягаемая.       — И все же мне жаль, Ливия, — раздался позади голос Аппия. Он пытался натянуть ночное платье. —Интересно, где он сейчас?       Две недели назад Рим погрузился в хаос.       Тот день начался, как любой другой — с шума рынков, споров сенаторов и мерного шага жителей по мощеным улицам. Но уже к вечеру воздух наполнился криками, а по мостовым потекла кровь. На Форуме были выставлены проскрипции, и впервые за долгие годы граждане Вечного города увидели, как закон становится оружием, а имена — смертным приговором.       Сенаторы, всадники, богачи, даже поэты и философы — никто не был в безопасности. Одних вносили в списки за старую вражду, других — за неосторожное слово, третьих — просто за то, что их имущество слишком манило алчные взгляды триумвиров. Ни дружба, ни родство не спасали. Самые близкие люди предавали друг друга, лишь бы сохранить собственные жизни.       Улицы стали реками, а площади — берегами, усеянными телами.       В ту ночь Випсания не спала. Она сидела в атриуме своего дома, прислушиваясь к далеким крикам, доносившимся с улиц. Ее пальцы судорожно сжимали край одежды, а сердце бешено колотилось в груди. Она знала, что ее дом под защитой — «муж позаботился об этом». Но разве можно чувствовать себя спокойно, когда за стенами льется кровь?       Она не поддерживала этих мер. Проскрипции были чудовищны, жестоки, недостойны Рима. Но что она могла сделать? Одна женщина против воли триумвиров, против страха, охватившего весь город?       К утру крики стихли, но город не стал прежним. На улицах валялись брошенные вещи, кое-где догорали дома...       — Скорее всего, направился к Бруту и Кассию, куда же ему еще податься, — продолжил Аппий, отвечая на свой же вопрос. — Кажется, те сейчас где-то на Востоке. Его, конечно, жаль, но… — Тут он фыркнул, и в этом звуке было что-то отвратительно самодовольное. — Зато я-то жив.       Випсания стиснула зубы. Её муж был подлым человеком. Трусливым, жадным, ничтожным. Каждое его слово било по нервам, как молот по наковальне.       Она с трудом сдерживалась, пока он разглагольствовал о собственной прозорливости, о том, какой он мудрец, какой хитрец. Она продолжала смотреть в окно, подставляя лицо навстречу ночному ветерку.       — Почему молчишь? Или тебе не интересно, как муж твой перехитрил саму судьбу? — он встал с кровати и подошел к ночному столику, где наполнил свой кубок вином. — Я ведь тоже мог оказаться в том списке… Но все же деньги, вложенные в нужные руки, творят чудеса. А ты говорила, что жизнь не покупается! Ты глупа, Випсания, глупа как курица.       Умение Аппия превращать любое событие в доказательство собственной значимости было отвратительным. Он верил, что спасся благодаря золоту и хитрости.       Но правда была иной.       Именно она, Випсания, упросила брата — а через него и Октавиана — не включать его имя в проскрипции. Именно ее слово спасло этого ничтожного человека, который даже не догадывался, кому обязан жизнью.       Но Аппий был слишком глуп, чтобы понять это.       Випсания закрыла глаза.       Как же он раздражал. И теперь, слушая его самовосхваление, Випсания впервые пожалела, что спасла его.       Но тут же холодный рассудок взял верх. Аппий был злом, но привычным злом. Она знала его нрав, его слабости, его пороки. Жизнь с ним была мукой, но не смертью.       А если бы он погиб? Ей бы снова пришлось искать мужа, и кто знает, кто бы повстречался ей на пути? Это было тяжело признавать, но Аппий со всеми своими минусами являлся не самым плохим вариантом мужей, поэтому Випсания боялась что-то менять. Она не хотела больше обжигаться. Лучше радоваться тому, что уже имеешь, каким бы ужасным это настоящее ни было.       Да и наследство… После смерти мужа она получила бы лишь крохи. Основная часть досталась бы дальним родственникам Аппия. А она? Она осталась бы на попечении брата, и хоть это давало бы какой-то достаток, но разве сравнится это с тем, что у неё было сейчас?       Нет. Випсании было тяжело смириться с подобными изменениями, поэтому она хоть и ненавидела мужа до глубины души, пока что едва ли была готова к смене своего положения.       Поэтому Аппий должен был жить.       Пусть и дальше лелеет мысли о своем превосходстве, она позволит ему так считать. Глупец никогда не увидит всей полноты картины.       — Смотри, чтобы кошелек твой всегда был полон монет, — наконец ответила она, поворачиваясь к мужу. — Они как-никак имеют свойство заканчиваться, особенно у таких людей, как ты.       Випсания отошла от ночного окна. Она присела на тахту, обтянутую дорогим сирийским шелком, и потянулась к серебряному блюду, где лежали гроздья виноградных лоз. Ягоды были сочными, почти прозрачными на свету, но вкус казался ей пресным.       Обжимания с мужем высосали из нее все силы. Не страсть, не желание — просто долг, исполненный с холодной точностью. Аппий не терпел отказа, а она давно перестала сопротивляться. Теперь ей нужно было подкрепиться, собрать себя по кусочкам, пока он говорил, говорил без конца..       Его голос, низкий и уверенный, заполнял покои, как дым от курильницы. Он рассказывал, что через два дня имущество бежавшего Ливия Друза будет выставлено на торги за смешную цену, и что он намерен урвать себе кусок.       — Инсулы в районе Субуры, — говорил он, и в его глазах вспыхивали огоньки алчности. — Три здания, полсотни квартир. Арендаторы уже есть, доход будет с первого дня.       Випсания не была удивлена. Для ее мужа не существовало ни преград, ни норм. Ливий Друз, несмотря ни на что, считался его другом. Теперь же он бежал из Рима под страхом смерти, половина его имущества отошла в казну, а другая — на торги. Дочь его, Ливия Друзилла, жила теперь почти обособленной и тихой жизнью на вилле своего мужа где-то за Тибром. Им с мужем пришлось перебраться туда во время поднявшихся волнений. Их вилла, конечно, все еще считалась престижным местом для жизни, но в сущности своей оставалась в потасканном виде и давно пришла в упадок.       Но у Аппия даже мысли не возникло помочь ей — ни деньгами, ни хотя бы словом.       — Ты понимаешь, что это грязно? — тихо спросила Випсания, разминая в пальцах виноградную косточку.       Римлянин на мгновение замолчал, затем фыркнул.       — Грязно? — он усмехнулся. — Это бизнес. Друз проиграл, я выигрываю. Таков закон.       — Закон? — она подняла на него глаза. — Или твоя жадность?       Он шикнул, махнув рукой, будто отгоняя назойливую муху.       — Не начинай, Випсания. Я не делаю ничего такого, что бы потом не принесло нам пользы.       Она хотела сказать еще что-то, но слова застряли в горле, а он уже и не слушал. Мысли Аппия были там, среди аукционных свитков, среди будущих монет, которые потекут в его кошель.       Випсания утомленно вздохнула и отвела взгляд. Где-то там, за стенами, еще теплился тот мир, в котором люди помнили о чести. Но здесь, в этом доме, в ее доме, среди мраморных колонн и дорогих тканей, царил только расчет.       Виноград на ее языке вдруг стал горьким.

***

      Вилла Гая Юлия была поистине шикарной и нисколько не уступала в красоте и роскоши самым изысканным владениям патрициев. Ее белоснежные колонны, увитые виноградными лозами, отбрасывали изящные тени на мраморные террасы, а фонтаны, бьющие в окружении статуй греческих богов, наполняли воздух прохладой и журчанием.       Вилла располагалась в самом сердце Рима, между шумным Форумом и грандиозным Большим цирком, где даже ночью слышалось отдалённое ржание коней.       Говорили, что этот дом некогда принадлежал знаменитому оратору Кальву, чьи поэмы в детстве Випсания слышала так часто, что могла бы процитировать их наизусть. Но теперь эти стены, помнившие красноречивые речи, хранили иные тайны. Сегодня здесь собрались немногие — лишь самые верные сторонники Гая Юлия, те, кто мог доверять друг другу в эти кровавые времена.       Випсания пришла без мужа — его попросту не пригласили. И хотя формально это могло считаться оскорблением, она скорее ощущала облегчение. Удивительно, как быстро она оказалась в ближнем кругу одного из трибунов… Октавия, сестра Гая, составила ей сегодня компанию, но атмосфера едва ли располагала.       В воздухе ощущалось напряжение. Проскрипции, убийства, бесконечные списки имен, вычеркнутых из жизни.       Гай, хоть и был одним из тех, кто подписывал смертные приговоры, казался далеким от торжества. Его взгляд был понур, пальцы сжимали кубок с вином так, будто он хотел раздавить его.       — Ты сам подписал их на смерть, — голос Октавии, обычно мягкий и мудрый, сегодня звучал жестоко. — И теперь их тени будут преследовать тебя. Неужели это было так необходимо?       Октавин сидел, сгорбившись, словно старик. Он не поднимал взгляда, будто пол под ногами сейчас был единственным, что интересовало его.       Агриппа, стоявший рядом, взял слово.       — Проскрипции были неизбежны, Октавия, — голос его звучал резко, но не потому, что он был зол, а потому лишь, что с детства у него был низкий тембр, который и придавал голосу подобную выразительность. Из-за этой особенности его часто обвиняли в мнимой грубости. — Мы все ещё на войне, даже если теперь она ведётся не мечами, а пером. Если мы хотим победить, мы должны испачкать руки. Иного выхода нет!       Октавия медленно повернула к нему голову. В её глазах не было гнева — лишь холодное разочарование.       — Я уважаю тебя, Агриппа, — сказала она тихо, — но не жди, что я приму твои слова за истину. Война не оправдывает жестокость.       Випсания, сидевшая в стороне, опустила глаза. Она понимала и Октавию, и брата. Да, проскрипции были жестокой необходимостью. Но разве одно исключало другое? Разве нельзя было ненавидеть кровь на своих руках, даже если её пролитие было неизбежным?       Тишина снова накрыла их, тяжёлая и невыносимая. И только тени на стенах шевелились, будто призраки тех, чьи имена уже стали историей. Гай ничего не ответил, лишь резко поднялся и покинул залу.       Агриппа, обычно первый, кто бросался на помощь другу, на этот раз не двинулся с места. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось что-то сложное — может, разочарование, может, усталость.       Випсания не понимала, почему ей вдруг так захотелось последовать за Октавианом. Но прежде чем она успела обдумать это, ее ноги уже несли ее через атриум в сад, где среди мраморных статуй и зарослей мирта он пытался прийти в себя.       Она остановилась у арки, ведущей в сад. Каменный свод, увитый виноградными лозами, словно обрамлял вход в другой мир — мир тишины, где шелест листьев заглушал тревожный стук сердца. Она пришла сюда стремительно, подгоняемая внезапным порывом, но теперь этот огонь угасал так же быстро, как и вспыхнул.       Мысль, резкая и неожиданная, пронзила ее: «Не мне сейчас быть рядом с ним. Не мне…»       Она сжала пальцы, ощущая, как прохладный камень арки впивается в ладонь. Почему ее сердце сжималось досадой при одном лишь взгляде на него? Она не обязана была приходить, не обязана была терзаться.       И все же…       Она не уходила. Ноги будто вросли в землю.       Гай не бушевал, не кричал. Он просто стоял, сжав кулаки, и весь его вид говорил о том, что даже железная воля иногда дает трещину.       — Ты так и будешь стоять там? — голос его несколько хриплый, выдавал раздражение.       Випсания напряглась, но не подала виду. Уйти уже было нельзя — это выглядело бы глупо, поэтому она шагнула вперёд.       — Как ты узнал, что это я? — тихо спросила римлянка, подходя чуть ближе.       Вопрос остался без ответа. Октавиан даже не взглянул на неё.       — Ты пришла утешить? — его голос прозвучал резко, с горькой усмешкой. — Или, может, тоже осудить?       Она ожидала подобной реакции, но не отступила.       — Я пришла потому, что вижу, что тебе тяжело. И я подумала, что...       — Оставь свою жалость, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то звериное. — Прибереги ее лучше для светских раутов, где все притворяются, будто им не плевать на чужие страдания. Ты ведь мастер в этом, не так ли?       Слова эти ударили по ней, почти сбивая с ног.       — О чем ты… Ты сейчас обвиняешь меня в притворстве?       — Все в Риме носят маски, — произнес Октавиан, осушив свой кубок. — И я порой вхожу в их число, но твоя... Твоя самая искусная. Так что давай беги лучше к своему мужу, о жизни которого так умоляла Агриппу.       Випсания замерла, словно обожжённая его словами. Гнев вспыхнул в её груди.       — Как ты смеешь говорить мне подобное! — голос ее стал набирать обороты и потихоньку превращался в крик. — Как смеешь выставлять меня в подобном свете, когда сам же… — она осеклась, но не успокоилась. — Я пришла сюда, чтобы поддержать тебя, хотя ты едва ли этого заслуживаешь! ‎      — На правду не обижаются, Випсания. Посуди сама, — он шагнул ближе, его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Ведь у тебя был шанс избавиться от Аппия. Но вместо этого ты просила сохранить ему жизнь. Почему? Потому что тебе нравится играть в жертву? Потому что удобнее изображать страдалицу, чем признать, что ты всем довольна?       Випсания тщетно пыталась уловить тот мимолетный момент, когда центр разговора внезапно сместился на нее и ее мужа. Все происходило слишком быстро — слова, взгляды, обвинения. Октавиан же распалялся всё сильнее. Его голос, обычно холодный и размеренный, теперь звенел, как натянутая струна. Каждое слово било по Випсании, будто он вытаскивал из нее занозы, которые сам же и вогнал.       Она вдруг осознала: он нападал на неё не потому, что она была виновата, а потому, что не смел признать собственных ошибок. Ему было легче излить всю свою горечь на того, кто просто оказался рядом, чем встретиться с тем, что грызло его изнутри.       Он явно не хотел разбираться в себе — куда проще было перевести стрелки. И Випсания, которая ещё минуту назад готова была его утешить, теперь чувствовала, как в груди закипает что-то тёмное и тяжёлое. Его слова больше не ранили — они унижали. А он, кажется, даже не замечал этого.       Злость, которую она так долго подавляла, наконец вырвалась наружу — неистовая, ядовитая, справедливая.       — Ты… — ее голос дрогнул. — Ты настоящее чудовище!       Октавин словно и вовсе не слышал ее слов, он лишь продолжал:       — В Риме все лгут, Випсания. И ты не исключение.‎ ‎       Она не выдержала. Ее ладонь со всей силой опустилась на его щеку. Звук хлопка разнесся по саду, заставив вздрогнуть даже ночных цикад.‎       Резкая тишина, а затем...       Октавиан схватил её за руку, сжимая так, что кости хрустнули. Их лица оказались в опасной близости, дыхание смешалось, тела напряглись.       — Ты осмелилась… — прошипел он.       — А ты заслужил! — вырвалось у неё, и в её глазах читался не страх, а вызов. ‎      — Вот она — правда, — вновь прошипел он, сильнее сжимая ее руку. — Гнев. Ненависть. Это куда честнее, чем твои притворные слова утешения. Твоя жалость. ‎      — Ты просто боишься признать, что сожалеешь, — прошептала она, пытаясь вырваться из его хватки. — Тебе легче изливать свой яд, чем признать свои истинные чувства. ‎       Он вдруг замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — тень, трещина в броне. Но уже в следующую секунду его лицо вновь стало каменным. Октавиан хотел сказать что-то ещё более колкое, ещё более ядовитое, но в этот момент в сад вошла Скрибония — ее никто не ждал в этот вечер, она должна была быть со своим мужем, но та, видимо, нашла лазейку и теперь оказалась на пиру.       Октавин резко отпустил руку Випсании и отшатнулся, словно только что очнувшись от безумия. Пройдя пустым взглядом по любовнице, он тяжело выдохнул и, обойдя Скрибонию стороной — словно ее тут и не было, — покинул цветущий сад.       Виспания, поправив съехавший пеплум, тоже было направилась на выход, надеясь, что Скрибония оставит всю эту сцену без внимания (ведь должна же была быть в ней хоть капля женской мудрости?), но как только она приблизилась к римлянке, блондинка резко схватила ее за руку.       — Я не знаю, чего ты добиваешься, — произнесла она, — но оставь его в покое. Он мой!       Виспания стряхнула ее руку и ответила:       — С чего ты взяла, что он мне нужен?       — Он нужен всем, — заметила Скрибония. — Но встань в очередь, я слишком долго добивалась его и просто так не отдам!       — Не беспокойся, Скрибония, я не настолько смелая, чтобы делить постель с другим мужчиной при живом муже! Кажется, этому учатся с годами...       Тонкий укол в сторону возраста, который так волновал Скрибонию, попал точно в цель. Она была старше Випсании на восемь лет, и с каждым годом ее красота увядала, а шарм и выразительность уходили.       Випсания не стала ждать ответа. Она развернулась и направилась обратно в атриум, оставив римлянку одну в тени кипарисов. Надеясь, что прохлада, возможно, охладит ее надменность.

***

      Все эти дни Випсания была нервной и даже злой. Гнев клокотал в ней, как горячий пар, не находя выхода. Она никак не могла отойти от тех гнусных обвинений, которыми посмел осыпать ее Октавиан в том проклятом саду. Как он только смел? Как осмелился предположить, будто ей нравится ее положение, будто она рада иметь в мужьях такое ничтожество, как Аппий!       Ее пальцы сжались в кулаки при одном воспоминании. Пожалуй, пощечина, адресованная тогда Октавиану, была слишком легким ответом. Следовало бы поступить с ним куда как хуже... Мысли о мести теснились в голове, но Випсания понимала: сейчас она бессильна.       За своими думами она не заметила, как в комнату к ней вошли служанки: старая Фибба и та новенькая девушка, недавно купленная ею на рынке. Теперь та выглядела куда как лучше — вымытая, причесанная, в чистом платье. Она наконец походила на человека, а не на жалкое существо, дрожащее от страха. Приведя ее с братом в дом неделю назад, Випсания больше не обращала на них внимания, лишь наказала Фиббе и остальным рабыням научить новичков уму-разуму и рассказать правила дома.       Девчонка двигалась нерасторопно, неуверенно, будто боялась сделать лишний шаг, и это лишь сильнее раздражало хозяйку. Випсания стояла у затертого зеркала, поправляя складки туники, и готовилась к отбытию на торги вместе с Аппием. Муж даже не спросил, хочет ли она идти. Но Аппия мало интересовало ее мнение — раз приказал, значит, она обязана подчиниться.       Фибба, сославшись на то, что ей еще нужно помочь Аппию, поспешно удалилась, оставив молоденькую рабыню наедине с хозяйкой. Девушка двигалась неуверенно. Каждое ее движение казалось Випсании нарочито медленным, словно рабыня намеренно тянула время, чтобы продлить ее мучения.       — Ну же, — сквозь зубы процедила она, когда та, наконец, подошла к столику с инкрустированной шкатулкой.       Рабыня осторожно подняла крышку, и в полумраке комнаты вспыхнули рубины. Сеточка для волос, тонкая, как паутина, переливалась кроваво-алыми искрами, а длинный шлейф из шелковых нитей струился между пальцами девушки, будто живой.       Римлянка замерла, ожидая, когда же холодные пальцы коснутся ее волос, но рабыня, кажется, слишком увлеклась созерцанием украшения.       — Ты собираешься любоваться им до завтра? — гаркнула Випсания.       Рабыня вздрогнула, но не ответила. Лишь молча принялась закреплять сеточку, втыкая шпильки с такой осторожностью, будто боялась уколоть не только хозяйку, но и саму себя.       Затем, подобрав браслеты, она обвила ими запястья Випсании — металл холодно лег на кожу. В комнате повисло тягостное молчание, прерываемое лишь шелестом тканей.       Рабыня, набравшись смелости, тихо спросила:       — Госпожа, вы...       — Я тебя не освобожу, — отрезала Випсания, решив, что девушка именно этого и хочет. — И мой муж тоже. Поблагодари судьбу, что он не выгнал вас и не потребовал деньги обратно. Моя доброта по отношению к вам ему не по нраву.       — Нет, я не об этом. Я не переживаю за свое положение. Я благодарна вам и довольна тем, что у нас есть. Я лишь хотела узнать, здоровы ли вы?       Голос её дрожал, но в нём слышалась искренняя тревога. Випсания резко повернула голову, и рубины в её волнах вспыхнули, как угли.       — Твое дело — одевать меня, а не лечить, — довольно резко ответила она, но в глубине души что-то дрогнуло.       Рабыня потупилась и больше не решалась заговорить.       Когда наряд был готов, Випсания встала, ощущая тяжесть украшений, будто они впивались в кожу. Она вышла в атриум, где её уже ждал муж. Его взгляд скользнул по её наряду, но не задержался ни на рубинах, ни на бледном лице.       А где-то в тени, за колоннами, молодая рабыня всё ещё стояла, сжимая в руках пустую шкатулку, и думала о том, как быстро гаснет блеск драгоценных камней — и как долго длится тишина.

Некоторое время спустя.

      Золотистые лучи солнца, еще недавно заливавшие Форум теплым светом, скрылись за тяжелыми серыми тучами, будто сама Фортуна отвернулась от этого места. Но народу от этого не убавилось — напротив, теснящиеся толпы патрициев, всадников и даже поднявшихся из низов удачливых торговцев казались еще плотнее, словно мрачное небо лишь подогрело их азарт.       Как же иначе? Сегодня здесь, на закрытом форуме, проходил аукцион — распродажа всего того, что некогда принадлежало зажиточным семьям Рима, тем, кто совсем недавно пал жертвой внезапной опалы, чьи имена теперь произносили шепотом, а имущество делили между жаждущими.       На высокой трибуне, возвышаясь над толпой, стоял начальник торгов, сухой и желчный старик с пронзительным голосом. Его окружали помощники — молодые, крепкие, с бесстрастными лицами, будто высеченными из камня. Они ловили каждое слово, каждую цифру, брошенную в воздух, словно хищники, следящие за добычей. Випсания, стоявшая чуть поодаль, сжала пальцы в кулаки.       Здесь и яблоку негде было упасть — так плотно сбились люди, жаждущие урвать свой кусок. Она окинула взглядом лица вокруг: алчные, напряженные, с горящими глазами. Никто из них не задумывался о том, что еще вчера эти драгоценности, эти земли, эти рабы принадлежали живым людям — людям, чьи жизни оборвались внезапно и жестоко. Но что значат мертвые для живых?       Особенно если живые могут нажиться на их гибели.       Продавец выкрикивал цену за ценой, голос его звенел металлически, а толпа отвечала гулом, как стая голодных псов. Каждый стремился перебить соседа, чтобы товар ушел именно в его руки. Когда очередь дошла до особо ценного имущества, в бой вступил Аппий, вспотевший от возбуждения.       Он размахивал руками, кричал громче всех, перебивая остальных, и Випсании казалось, что от его жадного блеска глаз в воздухе вот-вот вспыхнут искры.       Она не могла больше здесь находиться. Эти люди раздражали до дрожи. Ноги уже ныли от долгого стояния, спина — от духоты и тесноты. Випсания огляделась, пытаясь найти своих слуг и паланкин, но в толпе мелькнуло нечто куда более интересное.       У одной из колонн, в тени, стояла женщина, тщательно укутанная в тогу, накинутую на голову, словно плащ. Но Випсания узнала ее сразу — Ливия Друзилла.       Сердце Випсании екнуло. Что она делала здесь?       Она не успела сделать и шага, как Ливия резко подняла голову — их взгляды встретились. На мгновение в глазах Ливии мелькнуло что-то — страх? Предостережение? — но уже в следующий момент она резко развернулась и зашагала к выходу. Випсания не раздумывала. Усталость мгновенно отступила перед любопытством. Она ринулась следом, лавируя между людьми, и, несмотря на толпу, нагнала Ливию у самых ворот.       — Ливия! — вырвалось у нее, прежде чем она успела подумать.       Та остановилась, медленно обернулась, и теперь Випсания внезапно осознала, насколько та изменилась. Юная Друзилла, некогда смотревшая на мир с высокомерным презрением наследницы древнего рода, теперь горела иным огнём — яростью, обидой, ненавистью. В её глазах всё ещё мерцала фамильная спесь, но больше не было той наивной девочки, что считала всех вокруг ниже себя. Теперь она смотрела на Випсанию с таким раздражением, будто та была воплощением всего, что Ливия презирала.       — Как коршуны... — прошипела девушка, сжимая кулаки. — Все слетелись, словно коршуны на объедки, оставшиеся после моего отца! Мало того, что ему пришлось бежать из собственного дома, теперь они подчищают всё то, что от него осталось.       — Ливия, но твой отец сам виноват в своем положении, — спокойно произнесла Випсания.       — Он виновен лишь в том, что пытался быть другом Октавиану, когда тот этого не заслуживал! — Друзилла попыталась уйти, но Випсания удержала ее за руку. Римлянка вырвалась, словно прикосновение ее обожгло.       — Ну ничего, — продолжила она предостерегающе. — Он скоро вернется, и все понесут свой ответ.       Ливия ненавидела всех, кто сейчас топтался на этом форуме, деля между собой наследство павших. Ненавидела их улыбки, их готовность растерзать последние клочки былого величия её семьи. Ее начинало трясти.       И тогда Випсания, к собственному удивлению, сделала то, чего от себя не ожидала. Она, всегда относившаяся к Ливии с прохладной неприязнью, вдруг предложила помощь.       — Я могу помочь тебе, — произнесла Випсания, кажется, сама не веря в то, что подобные слова вылетели из ее рта. — Еду, деньги, слуг… Я понимаю, что ваше с Тиберием положение сейчас не столь высоко, как раньше. Но…       — Ты издеваешься? — Ливия вдруг залилась почти что истерическим смехом. Она приблизилась к Випсании. — Твой брат во главе своих головорезов бегал по улицам Рима, убивая добрых людей, Гай Юлий, который явно вхож в твой круг общения, отдал приказ о смерти моего отца, а твой муж только что купил последнее, что от него осталось! Вы все мастерски разглагольствуете о благородстве, но разве не вы причастны к тому, что случилось?       Глаза ее горели, голос дрожал от ярости.       — Я ненавижу Октавиана. Ненавижу Агриппу. Ненавижу тех, кто остался в стороне, когда моего отца лишали всего. Так что катись к черту со своим показным благородством!       И прежде чем Випсания успела что-то ответить, Ливия окинула её последним презрительным взглядом и растворилась в толпе. Випсания лишь смотрела ей вслед, сжав губы.       Почему эта дурочка такая упрямая? Почему не может принять помощь, когда действительно нуждается в ней?       Но раз так — пусть живет, как знает. Рано или поздно гордыня сожрет ее саму.

***

      Агриппа, разложившийся на тахте в розовом атриуме, что служил в доме Випсании её личным залом для гостей, чуть приподнялся, опираясь на локоть. В руке он держал кубок с вином, и темно-красная влага слегка колыхалась, отражая блики света, падающего сквозь полупрозрачные занавеси.       Он только что услышал, как его сестра, с непоколебимым упорством, пыталась предложить опальной Ливии Друзилле помощь.       — Ты с ума сошла? — голос Агриппы звучал резко, хотя он и не пытался обидеть сестру. — Это глупо. Более того — унизительно. В первую очередь для тебя самой.       — Я лишь хотела помочь бедняжке, — повторяла она, и голос её звучал мягче обычного. — Ты бы видел ее, Марк… Я никогда не питала к ней приязни, но и мимо пройти не смогла. Ноги сами понеслись в ее сторону.       — Ты говоришь так, словно она питается из одной чарки со своими слугами, — Агриппа поставил кубок на стол. — Да, ее положение изменилось, но не опустилось на дно. По крайней мере, пока что… У ее мужа все еще есть друзья. Твоя помощь им точно не нужна, особенно после того, как Аппий буквально станцевал на еще не остывших руинах величия Ливия.       Випсания опустила глаза. Сердце ее ещё не очерствело до краёв. Оно всё ещё могло сжиматься при виде чужих страданий, и сейчас, глядя на Ливию Друзиллу, лишенную былого положения, она испытывала нечто вроде жалости. Искренней, невыдуманной.       Но она понимала. Понимала лучше, чем кто-либо, степень своей вины. Отец Ливии попал в проскрипционные списки не без её помощи. Возможно, если бы в тот день на вилле Друза она сделала вид, что не расслышала крамольных слов, ему не пришлось бы бежать. Но тогда… Что было бы с её братом? С Октавианом?       Нет, она поступила правильно.       Но эта мысль не приносила утешения. Чувство вины, словно тяжёлый плащ, нависало над ней. Возможно, пытаясь сегодня протянуть руку помощи Ливии, она думала не столько о ней, сколько о себе. Хотела убедить саму себя, что в тот день не была бессердечной, что не желала им зла — лишь защищала своих.       Випсания искренне хотела загладить вину. Уж если не перед самим Ливием Друзом, то хотя бы перед его дочерью.       В атриум вошла Бальбина, разрывая угнетенную атмосферу. В руках она несла золотистый поднос, уставленный свежими фруктами: румяными яблоками, бархатистыми персиками и медовыми нектаринами. Пройдя вглубь зала, она склонилась над низким столиком, нарочито неторопливо оставляя поднос.       Агриппа следил за ней. Его взгляд, острый и пронзительный, скользнул по ее стройной фигуре, задержался на нежном цвете лица, на губах, полных и чуть приоткрытых от легкого волнения. Он не скрывал своего интереса, и когда Бальбина почувствовала этот взгляд, она лишь опустила глаза, не смея встретиться с ним.       Уголок его рта дрогнул в усмешке.       — Брат… — раздался тихий, но отчетливый голос Випсании.       Агриппа медленно перевел взгляд на сестру. В глазах ее читалось явное недовольство. Она любила брата, но этот взгляд, которым он окинул ее рабыню, заставил ее напрячься.       Бальбина тем временем покинула зал, ее шаги растворились в тишине. Агриппа усмехнулся еще шире, но промолчал. Он отпил вина и вернулся к обсуждению их предыдущей темы.       — Забудь о своих благородных порывах, — произнес он. — Ливия явно спит и видит, как бы перерезать нам всем глотки. Ты не обязана искупать то, в чем нет твоей вины.       Випсания знала, что он прав. В этих новых, жестоких реалиях, где каждый шаг мог стоить жизни, в её сердце не должно было оставаться места ни жалости, ни раскаянию. Но она все равно чувствовала себя виноватой.       Осталось лишь надеяться, что эти чувства со временем погаснут сами. Випсания, поправив складки своего платья, наклонилась на спинку резной тахты. Ей захотелось перевести разговор в более приятное русло.       — Как поживает Цецилия? — осторожно спросила Випсания. — Может, я навещу её?       Агриппа, услышав имя жены, поморщился, будто услышал что-то неприятное.       — Не стоит.       Та была призраком в их доме. Тихая, замкнутая, она избегала пиров и празднеств, а после рождения дочери — Випсании Агриппины — и вовсе превратилась в затворницу. И хотя Агриппа уважал её как мать своей дочери, но говорить о ней не желал.       С годами она стала его полной противоположностью: спокойной, сдержанной и даже скучной. Он вспоминал о ее существовании лишь тогда, когда требовалось исполнить супружеский долг. В остальное время она словно растворялась в тени колоннад их дома.       — Почему? Вы снова поссорились?       Агриппа вдруг рассмеялся.       — О, сестренка, я был бы самым счастливым мужчиной в Риме, если бы она вдруг закатила мне сцену, —произнес он, теребя кусочек яблока в своей руке. — Но легче мула научить говорить, чем Цецилию — проявить хоть каплю чувств.       Випсания нахмурилась. Она помнила другую Цецилию — ту, что постоянно смеялась и была открыта ко всему новому и интересному. Что же случилось за эти годы?       — А как она отнеслась к подарку? — спросила Випсания, вспомнив о дорогой детской шкатулке, которую недавно отправила в их дом. Агриппа закинул кусочек яблока в рот и стал долго жевать его. Наконец закончив, он ответил:       — На ее лице проступило что-то похожее на улыбку. Хотя, буду честен, я бы подумал, что ее в тот момент хватил удар.       — Но она же взяла его?       — Да. Поставила в покоях Агриппины и пообещала обязательно послать что-то в ответ.       Почему Цецилия стала такой? В те годы, когда девушка была ещё свободна, она дышала жизнью, смеялась так заразительно, что Агриппа не смог перед ней устоять. Именно за это он ее и полюбил, за её легкость и непосредственность. А теперь? Теперь она была словно тень, скользящая по дому, не оставляя после себя ни звука, ни следа.       Агриппа был хорошим мужем — заботливым, внимательным, несмотря на все свои военные походы и дела. Он обычно не выносил сор из избы, а Цецилия и вовсе была скрытной, словно крот, но Випсания знала: что-то было не так. И если ее брат с женой не могут помириться сами, то, может, она сможет им в этом помочь?

***

      Поздний вечер опустился на Рим слишком быстро.       То ли само так вышло, то ли Випсания, увлеченная своими переживаниями и долгими посиделками с братом, просто не заметила, как темнота накрыла город. Агриппа покинул ее виллу несколько часов назад, и, оставшись одна, она решила принять горячую ванну. Пар поднимался густыми клубами, обволакивая ее тело, смывая усталость, накопившуюся за этот долгий, тяжкий день.       Кожа распарилась, дыхание стало глубже, будто тяжесть, давившая на плечи, понемногу отступала.       Она вышла из воды, и верная Фибба тут же принялась натирать ее благовонными маслами, чтобы кожа оставалась мягкой, а аромат — сладким, как спелые плоды. Випсания натянула на влажное тело легкое шелковое платье — цвета едва созревшей вишни, розовеющее при мерцающем свете масляных ламп. И только тогда, когда последняя складка ткани легла на ее плечи, она услышала крики, доносившиеся из главного атриума.       Она поспешила туда и застыла на пороге, охваченная внезапным холодом.       Аппий, пьяный в стельку, склонился над Катоном — тем самым мальчишкой, которого она недавно взяла на службу. Щека юнца пылала от ударов, губа была рассечена, но он стоял прямо, сжав кулаки, не роняя взгляда. Очевидно, он чем-то провинился перед хозяином, но чем именно — Випсания понять не могла.       Толстяк орал так, что дрожали стены, но слова его были бессвязны, перекошены хмелем и злобой.       В зал ворвалась Бальбина, видимо, тоже только что узнавшая о происходящем. Она пыталась встать между ними, умоляя господина оставить брата в покое. Но Аппий лишь огрызнулся и, оттолкнув девушку, вновь схватил Катона за грудки, тряся его, как щенка.       Випсания переглянулась с Фиббой и шагнула вперед.       — Аппий, — голос её звучал холодно, но решительно, — тебе пора спать, пока ты не упал прямо здесь.       Муж медленно повернул к ней голову. От него пахло потом и прокисшим вином — очевидно, он праздновал свою новую победу. Взгляд его был мутным, но в каждом движении сквозила злоба.       — Ты... — он шагнул ближе, отпустив мальчика. — С каких пор ты мне приказываешь?       — С тех пор как стала твоей женой, — ответила Випсания с достоинством.       — Женой... — слово прозвучало из его уст, как ядовитый плевок. — Жена должна рожать мужу наследников и не перечить при каждом удобном случае!       Было заметно, что он закипает все сильнее. Ноздри раздулись, щеки покраснели, и он добавил:       — В этом доме я хозяин! Я решаю, что мне делать, сколько пить, сколько есть, с кем спать, чем заниматься и каких рабов покупать!       Он все еще злился на нее из-за спесивых слуг. Она купила их против его воли. Сейчас, будучи пьяным, он не мог сдержать злость. Но Випсания оставалась невозмутимой, держалась стойко, как настоящая римлянка.       — Я лишь говорю то, что очевидно. Ты пьян. Иди проспись. Ты выглядишь жалко!       Ее спокойствие, ее презрение — это взбесило Аппия пуще прежнего. Рука взметнулась в воздухе, и звонкая пощечина огненной волной прокатилась по ее щеке.       Фибба рванулась вперед, но Аппий тут же пригрозил и ей.       — Сделай еще один шаг, старуха, и завтра же окажешься на улице! — он перевёл свой пьяный взгляд на собравшийся народ. — Все пошли вон! Убирайтесь!       Шатаясь, он направился было в сторону спален — казалось, он уже и сам не понимал, что творил, и завтра вряд ли вообще вспомнит о случившемся. Но вдруг остановился и грозно добавил:       — Тахо, я велю выпороть этого паршивца! — рявкнул он слуге, тыча пальцем в Катона. — Чтобы запомнил!       И, качаясь, как корабль в бурю, покинул атриум.       Тишина, наступившая после его ухода, была густой, как смола. Випсания медленно выдохнула, касаясь пальцами распухшей щеки. Слёзы стояли в глазах, но она не дала им пролиться.       Тахо был сирийцем по происхождению, он служил в доме Аппия Флавия уже почти десять лет и хорошо знал нрав своего хозяина — опомнившись, кивнул парочке слуг, и вместе они поспешили к Катону. Они взяли его под руки, но голос Випсании остановил их.       — Тахо, — произнесла она твёрдо. Он повернулся к ней и увидел, как она едва заметно покачала головой. Этого жеста и её тона было достаточно, чтобы мужчина понял: хозяйка хочет, чтобы мальчика оставили в покое, хотя бы сейчас.       Он ничего не ответил, но Випсания знала: он понял ее и выполнит указание. Тахо всегда был на её стороне, хотя Аппий этого и не замечал. Для хозяина сириец был почти правой рукой, но на самом деле Тахо давно выбрал свою сторону — сторону молодой госпожи.       Слуги все же увели мальца, а следом за ними атриум покинули и остальные прислужники. Фибба хотела что-то сказать, протянула руку к хозяйке, но Випсания лишь резко отшатнулась от старушки.       — Не трогай, — она мотнула головой. — Оставь меня.       Бальбина продолжала стоять на месте около огромной колонны, обвитой зеленью. В ее глазах читалась жалость, и она непременно осмелилась бы подойти к хозяйке, да только вот проходящая рядом Фибба подтолкнула ее, и вместе они оставили девушку.       Зал опустел, Випсания осталась одна и лишь тогда позволила слезам скатиться по щеке. Второй раз за день она пожалела о том, что решила дать мужу шанс на жизнь.

***

      Шёл уже, кажется, второй час ночи, но Випсания никак не хотела возвращаться в покои к мужу. На сегодня с нее было достаточно. Она хотела побыть одна — этот день выдался слишком насыщенным, переполненным событиями, каждое из которых оставило в душе тяжёлый след.       Так она и осталась на широкой тахте в одной из дальних комнат, где тишина и полумрак давали хоть какое-то утешение. Глаза её сами собой закрылись, мысли постепенно утратили четкость, и вскоре она погрузилась в беспокойный сон.       Но ненадолго.       Проснулась Випсания от тихого шороха — кто-то осторожно двигался рядом. Она резко открыла глаза и увидела перед собой Бальбину. Та стояла, слегка сгорбившись, с почтительным выражением на лице, а в руках держала свернутый пергамент.       — Прости за вторжение, госпожа, — прошептала Бальбина, протягивая свиток.       Випсания, ещё не до конца очнувшись от сна, машинально взяла письмо. В голове мелькнула тревожная мысль: кто мог отправить гонца в такую позднюю пору? Разве только если случилось что-то страшное…       Сердце ее сжалось.       Она развернула пергамент и сразу узнала почерк — мелкие, аккуратные буквы с характерными завитками. Октавиан.       Сон как рукой сняло.       Послание было кратким, но предельно ясным: Октавиан приглашал её на гладиаторские игры, которые должны были пройти вскоре в амфитеатре у Старого озера. Название арены — Лудус Мартис — было выведено с особой торжественностью. Випсания перечитала строки ещё раз, будто ожидая, что между буквами проступит скрытый смысл. После их утренней ссоры получить такое приглашение от Октавиана было… странно.       И все же в груди что-то дрогнуло. Был ли это знак того, что он раскаивается в своих словах? Или просто формальность, необходимая для поддержания видимости приличий? Но почему письмо адресовано именно ей, а не Аппию, как главе семьи? И зачем отправлять его глубокой ночью?       Это послание явно адресовано ей. Его могли отправить в любое другое время, но сделали это поздней ночью, чтобы оно точно попало в ее руки. В нем ясно намекалось: если она, Випсания, не захочет принять приглашение, то никто о нем не узнает, словно его и не было. Вопросы вихрем кружились в голове, вытесняя сон.       Рабыня, убедившись, что хозяйка не расстроена и не нуждается в чём-то срочном, уже собиралась удалиться, но Випсания неожиданно остановила её:       — Останься. Ненадолго.       Бальбина удивленно подняла брови, но без лишних слов вернулась и села на край тахты.       Випсания сама не могла объяснить этот порыв. Возможно, ночь сделала её слабее, а может, письмо Октавиана пробудило в душе что-то давно забытое — ту самую надежду, что он всё ещё способен быть тем человеком, каким был когда-то. И теперь эти нахлынувшие чувства пугали её, а потому одной оставаться не хотелось?       Так или иначе, приказ был отдан, и рабыня послушно его исполняла.       Випсания снова легла на тахту и накрылась тонким покрывалом, сжимая пергамент в руке. Она решила, что разберется со всем утром — сейчас она просто закрыла глаза и позволила себе ещё немного поспать.       Хотя бы до рассвета.