Часть 4

      Затишье, которое так не нравилось Випсании, себя оправдало.       Расплата заключалась в том, что после игр Аппий каждый день теперь звал её к себе в постель. Денно и нощно он пытался сделать её по-настоящему своей, зачав в её чреве дитя. Показывая, что лишь он один имеет право владеть ей. Випсания не сопротивлялась — она знала нрав своего мужа, и ей легче было перетерпеть. Её не заботила та злоба, с которой он впивался в её тело, с почти маниакальной прихотью, его жуткое сопение, слюни, стекающие по губам в момент наслаждения. Все, что тревожило ее в этой порочной игре, — страх за то, что муж ее мог оставить в ней свое убогое семя.       Она не желала подобной участи. Не желала держать на руках маленькое существо, к которому никогда бы не почувствовала нежных чувств. Невинное дитя не заслуживало такого обращения, и Випсания каждый день возносила мольбы Юноне, чтобы та уберегла ее от этой беды.       Сегодня она нашла мужа в его кабинете. Он сидел за столом, окружённый стопками бумаг, занимаясь, по-видимому, очень важным делом. Рядом стоял прислужник с опахалом, и Аппий, видимо чем-то озадаченный, нервно вздыхал, то и дело приструнивая слугу, намеренно отыгрываясь на нем за свое раздражение.       Випсания вошла бесшумно, он даже не взглянул на неё. Его толстые пальцы перебирали медяки, а щёки пылали, словно наливные яблоки.       — Опять эти проклятые инсулы! — прошипел он сквозь зубы, швырнув пачку пергаментов на пол. — В Пренесте бастуют. Отказываются платить за жильё!       Випсания оставила этот выпад без внимания. Проблемы мужа её не заботили, хотя она и признавала, что ей стало любопытно: отчего вдруг в Пренесте поднялась такая буря? Люди не стали бы идти против воли хозяев просто так. Они шли по тонкому льду, рискуя жизнями, не означало ли это, что за всем этим стоял серьёзный покровитель?       — Рабы шепчутся о свободе, — продолжал Аппий, сжимая кулаки. — Будто они вправе требовать что-то!       Он резко встал, опрокинув скамью, и прислужник вздрогнул, застыв в ожидании возможного удара. Но Аппий лишь бросил на Випсанию озадаченный взгляд. Он не понимал, что она вообще забыла в его кабинете.       — Тебе стоит самому отправиться в Пренест, — произнесла Випсания, делая вид, что взгляд мужа не прожигает ее насквозь. Голос ее звучал ровно, но в нем сквозило нечто неумолимое, словно приговор. — Пока недовольство не переросло во что-то большее.       Лицо Аппия исказила гримаса раздражения.       — Я не дурак, чтобы ехать туда, где меня, возможно, ожидает смерть! — выкрикнул он, и в его глазах вспыхнул знакомый Випсании огонь страха.       Она не удивилась. Её муж был трусом.       — В Неаполе говорят сейчас то же самое, — Аппий махнул рукой, и прислужник тут же скрылся с его глаз. Он подошел к небольшому клинию и рухнул на него с такой силой, что опора затрещала. — Я слышал, что рабы устроили пожар в одном из домов хозяина. Он еле спасся, а жена его и дети получили ужасные ожоги, и теперь их едва ли можно отличить от жареной колбасы… Боги, что же этим ублюдкам спокойно не живётся!       Випсания хотела было что-то возразить, но Аппий уже не желал продолжать этот разговор. Он резко переменил тему, словно отталкивая от себя неприятную мысль.       — Кстати, тот мальчишка… — начал он, и в его голосе зазвучали язвительные нотки. — Как же быстро ты избавилась от него, отправив в дом своего брата.       Випсания почувствовала, как холодок пробежал по её спине, но она сохранила хладнокровие и облокотилась спиной о стену.       — И с чем же это связано? — не унимался римлянин. — У меня до сих пор в ушах стоит визг этой девчонки..       Она помнила, как Бальбина рыдала, когда Тахо уводил Катона. Помнила её жалобные стоны… И в тот момент Випсания уверилась, что все сделала правильно!       — Я решила избавиться от раба, потому что он мешал тебе, — ответила она спокойно, поднимая на мужа зеленые, непроницаемые глаза. — А я, как верная жена, должна устранять все, что встает у тебя на пути.       Аппий на мгновение замер, удивлённый ее пылкими словами. Его взгляд скользнул по ее лицу, ища подвоха, но Випсания оставалась невозмутима.       Но он знал, что она врет. Она просто пыталась выслужиться перед ним за почти публичное унижение на играх. Она позволила себе насмешку, от которой его щеки до сих пор пылали от стыда.       — Верная жена… — пробормотал он, и в его голосе зазвучала горькая усмешка.       В кабинет вошел Тахо, почтительно склонив голову.       — Достопочтенные Корнелий Сципион с супругой ожидают вас в атриуме, — произнес он тихо, но четко.       Аппий глубоко вздохнул, так, словно вовсе забыл, что сегодня ждал гостей, хотя внешне и оставался невозмутимым.       Випсания же буквально окаменела. Никто не предупредил её, что в их доме придется принимать гостей — да ещё и Скрибонию! Она резко повернулась к Аппию, глаза ее вспыхнули холодным негодованием.       — Почему ты не сказал мне? — прошипела Випсания, хватая мужа за рукав.       Аппий лишь махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.       — Все, что от тебя потребуется, это составить Скрибонии компанию. Вы же подруги.       — Подруги? — Випсания закатила глаза. — Мы никогда не были близки.       — Ты же женщина.. — флегматично ответил Аппий, поправляя сбившийся рукав своей темно-синей тоги.       — Да ну, и как это ты догадался? — ехидно заметила Випсания.       Аппий, демонстративно проигнорировав ее издевательский выпад, добавил:       — … А значит, вы найдёте общие темы. Корнелий хотел прийти один, у нас с ним есть незаконченные дела, но, видно, женушка его одного боится отпускать, хотя бояться стоит именно ему.       Випсания понимала, к чему клонил Аппий. Рим уже давно знал о любвеобильности и пылкости Гая Октавиана в амурных делах — не он первый, не он последний — и многие, конечно, догадывались (знали!) и о его романе со Скрибонией… Многие, но не ее муж.       Аппий, напоследок осмотрев себя в отражении отполированного подноса, добавил:       — Возможно, и мне уже стоит опасаться, — сказал он скорее с суровым утверждением, чем с вопросом, и задержал свой взгляд на жене.       Випсания выстояла его взгляд, хотя и внутри все трепетало. Дальше эту тему они развивать не стали, поскольку гости уже заждались. Аппий же, не дав Випсании опомниться, подтолкнул ее к выходу и добавил:       — Постарайся выглядеть приветливо, — произнес он уже тише с оттенком приказа. — А то ты выглядишь так, словно тебя ведут на заклание.       Випсания вздохнула. Выбора не оставалось. Она натянула на лицо маску любезности и последовала за мужем в атриум. Мысли ее продолжали метаться в растерянности и легкой тревоге.       Что, чёрт возьми, Скрибония забыла в её доме?       Первые лучи солнца, еще не обретшие своей полной, обжигающей мощи, проникали сквозь высокие, сводчатые арки триклиния, заливая пространство мягким, золотистым светом. Этот свет, пропущенный сквозь пышную зелень плюща, обвивавшего колонны, приобретал оттенки изумруда и опала, создавая причудливые узоры на мозаичном полу. Три полукруглых ложа, обитых пурпурным шелком, располагались амфитеатром, предлагая гостям идеальный обзор друг на друга.       Высокие спинки клиния, украшенные искусной резьбой, придавали им царственный облик. По центру, на низком мраморном столе, уже выстроились в ожидании первые дары утра: сверкающие на солнце амфоры с благоухающими винами, блюда, полные спелых фруктов, горячие лепешки, приправленные травами, небольшие порции мягкого сыра, политого медом, и, конечно же, оливки, еще хранящие прохладу ночи.       Мужчины, конечно, сразу отдались яркому обсуждению бурного потока информации, что доносился с юга. Сципион возникал пуще Аппия, ведь и сам получал немалый доход от своих точек в Пренесте, а теперь из-за начинающихся волнений он мог лишиться половины дохода.       — Возмутительно! – пророкотал Сципион, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — Эти плебеи, кажется, совсем потеряли голову. Еще и этот Луций Антоний, будь он неладен…       Разговор мужчин, отвлеченный прежде волнениями в провинции, перешел к недавнему возвращению Луция Антония в Рим.       Младший брат Марка Антония был пышущим жизнью человеком, строптивым, как и подобало римлянину его крови, и непробиваемым, как все Антонии. Пока сам Марк Антоний находился на Востоке, выслеживая Брута и Кассия, Луций должен был оставаться в Вечном городе, представляя интересы брата. Но если Марк, несмотря на всю свою горячность, умел быть обаятельным, то Луций словно специально отталкивал всех вокруг.       С ним трудно было найти общий язык, и потому его приезд был встречен скорее с натянутой учтивостью, чем с искренней радостью. Хотя в Риме у него, конечно, оставались друзья.       — О, с ним и боги не найдут общего языка, — вздохнул Аппий. — Если и можно было надеяться на спокойные дни в Риме после всего, что случилось, то с его приездом все эти мечты канули в лету.       Мало им было проблем с восстаниями, теперь ещё и этот Антоний свалился им на головы. И хотя Аппий славился умением ладить даже с самыми неприятными людьми — льстил, поддакивал, находил нужные слова. Но Луций Антоний был словно камень: ни лесть, ни уговоры на него не действовали. Луций испытывал даже его терпение. Этот человек не просто был надменен — он словно наслаждался тем, как другие вынуждены под него подстраиваться.       Он смотрел на всех свысока, будто каждый, кто не носил имя Антониев, был недостоин его внимания.       Випсания тоже не питала к нему теплых чувств. Она знала, как Луций относился к ее брату, и ей не нравилось, как он то и дело пытался принизить заслуги Агриппы, выставляя его молодым и несмышленым цыпленком, словно Марк не лучший полководец Рима после Цезаря!       Впрочем, открыто выражать недовольство было нельзя — Антонии всё еще оставались одной из самых влиятельных семей в Риме, поэтому ей приходилось молчать так же, как и остальным.       В этой напряженной атмосфере, где каждая новость звучала как удар колокола, предвещающего беду, Скрибония старалась вплести свой голос в разговор. Ее попытки поддерживать беседу, однако, напоминали попытку удержать воду в решете. Каждый ее тезис, казалось, разбивался о стену серьезности и сосредоточенности мужчин, превращаясь в нечто глупое, никчемное – все это тонуло в грохоте новостей о грядущих бедах.       Випсания же, напротив, постаралась полностью отдать себя молчанию. Она сидела на мягкой тахте, ее стройная фигура казалась частью древней скульптуры, застывшей в задумчивости. Облик ее был безмятежен, но в глубине ее зелёных глаз читалась скука, столь же глубокая, как бездна. Беседа о восстаниях, о политических интригах — все это сейчас не занимало ее. Она облокотилась о вышитые подушки, позволяя словам мужчин проплывать мимо, как далекие волны.       Постепенно, словно утихающий ветер, разговоры о неудачах начали терять свою остроту, переходя в более спокойное русло. И тогда, словно случайно, Скрибония, уловив момент, обратила свой взор на Випсанию.       — Ах, Випсания, – начала она, ее голос приобрел нотки сладости, которая, однако, казалась натянутой. —Рассказывали, что на последних играх ты выглядела просто… ослепительно. Многие, говорят, не могли оторвать от тебя глаз. Расскажи, каково это восседать в одной ложе с самим Гаем Октавианом, да еще и без сопровождения мужа? Хотелось бы и мне удостоиться подобной чести…       В этот миг тонкая вуаль безмятежности, что окутывала Випсанию, мгновенно испарилась. Ее плечи напряглись, а взгляд, до этого рассеянный, сфокусировался на Скрибонии с неожиданной остротой. Эта тема была для нее словно едкая кислота, обжигающая нежную кожу. Она не хотела говорить об этом. Совершенно не хотела. В особенности со Скрибонией, с той, что смела так беспардонно и нагло усомниться в ее женской чести, с той что сама изменяла мужу… с Октавианом!       Нет, Випсания, точно понимала что двигало этой змеей.       Ревность. Неизбывная, ядовитая ревность к Октавиану, к его вниманию, к тому, как он смотрел на Випсанию. И, судя по всему, это было оправдано. Октавиан явно не скрывал своего интереса к Випсании и, кажется, даже не старался. Его взгляды, его слова, его едва уловимые жесты – все это говорило о многом. Но сама Випсания всегда держала дистанцию и потому в ее добродетели никак нельзя было усомниться. Ведь так?...       Корнелий, почувствовав неладное, сделал короткое замечание своей жене. Но он был слишком мягок с ней, слишком привык уступать её капризам. Поэтому его слова едва ли действовали на строптивицу. — Скрибония, выпей ка лучше вина.       Но римлянка лишь отмахнулась, ее глаза метали искры.       — А что такого, мой дорогой? —проговорила она, ее голос звучал нарочито невинно. — Я просто хотела отдать должное Випсании. Она действительно выглядела великолепно.       Но в каждом ее слове, в каждом взгляде, который она бросала в сторону Випсании, сквозила глубокая, неприкрытая неприязнь. Это была не просто зависть. Это было нечто более темное, более разрушительное, что зрело в ее душе, подобно сорняку.       Випсания, став невольной участницей этой презренной перебранки, понятной лишь им двоим, все сильнее сжимала свой кубок, чувствуя, как от внутреннего напряжения все ее нутро начинает закипать. «Нет. Пусть говорит, что хочет. Её слова — лишь ветер, они не могут меня ранить. Она просто ревнует» — вертелось в голове Випсании, пока она тщетно пыталась успокоится. Но чем дольше Скрибония разевала рот, тем тоньше становилась нить её терпения.       Скрибония, эта лицемерная куртизанка, возомнила себя вершительницей судеб, палачом чужой чести. Смешно!       — Ты, конечно, девушка красивая и молодая, — скользким голосом произнесла гостья, обводя Випсанию нарочито оценивающим взглядом, — и нет ничего удивительного в том, что Гай Юлий захотел провести немного времени в твоем обществе… Ложе Октавиана, говорят, куда удобнее, чем скромные трибуны для светских представителей: египетская ковры, живописная лепнина и море статуй.       Слова её были отточены, как кинжал, и вонзились в тишину зала с отчетливым звоном. Скрибония жаждала уязвить Випсанию побольнее, выставить её перед Аппием в самом неприглядном свете — легкомысленной, ветреной. Как посмела она восседать в ложе у Октавиана, будто равная ему, будто не чужая жена, а своя, кровная?       Аппий, до этого лишь мрачно наблюдавший за беседой, почувствовал, как в висках застучала кровь. Не потому, что слова Скрибонии задевали его жену — нет. А потому что эта глупая, болтливая женщина, сама того не понимая, бросала тень и на него. На его авторитет. Будто он не в силах держать свою жену в узде, будто позволяет ей похаживать, где вздумается. Он старался забыть тот неприятный инцидент на играх, но эта вздорная женщина, словно назло, продолжала ковырять едва затянувшуюся мозоль.       — Ты так побледнела, дорогая, — Скрибония наклонилась, будто желая проверить, не дрожит ли у нее рука. — Или я сказала что-то лишнее?       Випсания медленно подняла глаза.       — Нет, — её голос звучал тихо, но в нем уже звенела сталь. — Ты сказала ровно столько, сколько нужно. А если тебе так интересно, почему я была в ложе у Октавиана, спроси у него самого, ведь с ним вы видитесь гораздо чаще.. Твои тонкие познания в декоре его ложа не оставляют сомнений. Или я ошибаюсь?       Скрибония побледнела. Удар Випсании попал в цель, сорвав с нее маску благопристойности. В этот момент она предстала во всей своей неприглядной наготе – завистливой, глупой и отчаянно нуждающейся в чужом внимании. Корнелий, до этого копающийся в полупустом блюде перевел взгляд на жену, и весь его вид говорил о том, что женщину дома ждет серьезный разговор. Аппий же едва сдержал ухмылку. Все-таки иногда от его жены был толк.       Випсания с чувством полной удовлетворенности отпила вина, с почти ликующим блеском в глазах продолжая смотреть на Скрибонию.

***

      На следующий день Випсания получила приглашение от Октавии. Это было неожиданно, но приятно.       Октавия, будучи на поздних сроках беременности, предпочитала тишину и покой своего дома. Носить под сердцем сразу двоих требовало огромных сил, и даже короткая прогулка казалась непосильной задачей. Однако Октавия не была женщиной, которая позволяла обстоятельствам лишить ее радости жизни. Она любила устраивать небольшие празднества и фестивали, наполняя свой дом смехом и музыкой.       Ее муж, Гай Клавдий Марцелл, не только не возражал, но и всячески поддерживал ее стремление к общению. И вот теперь в числе гостей оказалась и Випсания. Октавия планировала встречу как нечто легкое и непринужденное. Просто поболтать, поделиться новостями, отвлечься от забот.       Когда Випсания прибыла к роскошной вилле Марцелла, ее уже ждали. Октавия, несмотря на свое положение, казалась воплощением грации и гостеприимства. Разговор тек ровно и легко. Они обменивались шутками, делились сплетнями, касающимися римской знати, и Випсания, увлеченная беседой, даже не заметила, как их мысли постепенно сосредоточились на одном человеке — Октавиане.       Октавия, конечно, не могла не слышать пересудов и сплетен в связи с последними событиями. Она была женщиной проницательной и мудрой и обычно старалась не вмешиваться в чужие дела, если они не касались ее напрямую. Но в этот раз все было иначе. Октавиан был ее братом, и эта ситуация не могла остаться без ее внимания.       Випсания уже подготовилась к тому, чтобы вновь искать оправдания на поставленные вопросы по поводу сложившейся ситуацию, но Октавия вдруг повела разговор к совершенно другому человеку — Скрибонии. Осторожно и незатейливо, так, чтобы не спугнуть и не обидеть гостью.       Випсания, к своему неудовольствию, вновь ощутила неприятный холодок в груди. Имя этой женщины преследовало ее, словно тень.       Но Октавия, конечно, не могла поступить иначе. Скрибония была ее давней подругой, и она знала о чувствах, которые та испытывала к ее брату. Их отношения развивались медленно, но страстно, как тлеющие угли, из которых обязательно появляется огонь... И Октавия всегда старалась держаться рядом, дабы этот огонь не спалил всех вокруг.       — Випсания, – мягко произнесла Октавия, поглаживая свой живот, – я прошу тебя, избегай ссор и волнений. Я знаю о вашей недавней перебранке, — и она улыбнулась с обворожительной беззащитностью. — Скрибония, как ты понимаешь, не смогла удержаться от того, чтобы не поделиться со мной своими переживаниями.       Випсания нахмурилась, но не злилась.       — Я ни одной ссоры не начинала, — твердо ответила она. —Предостережения, если уж на то пошло, следует адресовать Скрибонии, а не мне.       Октавия не хотела раздувать конфликт. Она уважала Випсанию, как и любую другую достойную римлянку, но все же надеялась, что девушка поймет ее позицию. Она хотела, чтобы обе женщины проявили благоразумие и не доводили ситуацию до крайности.       — Я понимаю, — сказала Октавия, стараясь смягчить тон. — Но прошу тебя, будь осторожна. Скрибония очень ранима, и ее чувства к Октавиану очень сильны. Она может быть излишне импульсивной в своих действиях и мыслях. Не стоит подливать масла в огонь.       Октавия вдруг схватилась за бок и шикнула. Випсания тут же поддалась вперёд, намереваясь помочь, но в следующую секунду женщина уже приняла свой обычный вид.       — Чем меньше становится срок, тем беспокойнее они становятся, — произнесла Октавия, поглаживая край своего живота, жестом этим пытаясь успокоить своих детей.       Випсания легонько улыбнулась, хотя настроения после упоминания Скрибонии у нее едва ли было. Октавия продолжала смотреть на нее и ждать ответа. Випсания едва ли хотела развивать эту тему, да к тому же, замечая состояние Октавии, она решила просто согласиться с ее словами. Хотя в глубине души она знала, что если Скрибония продолжит провоцировать ее, то молчать она, конечно, не станет.       Она не позволит никому, тем более женщине, которая сама не отличается благопристойностью, пытаться унизить ее достоинство.       В воздухе повисло напряжение, которое Октавия попыталась рассеять, предложив Випсании прогуляться по саду, но когда они уже собирались покинуть комнату, едва уловимый звук шагов заставил их обоих обернуться, и у Випсании мигом перехватило дух.       В арочном проеме стоял Октавиан.       Казалось, он давно там стоял, застыв в полумраке, словно мраморная статуя, и, возможно, слышал каждое слово их разговора. Он облокотился о гладкий ствол колонны, и весь его вид говорил о том, что уходить он явно не собирался.       Випсания ощутила, как по спине пробежал холодок. Не от страха, нет, скорее от неожиданности и… смущения. Сегодня Октавиан был одет свободно и непринужденно. Никакой вычурности, никаких тяжелых украшений или строгих тог. Лишь простая, но искусно скроенная туника, подчеркивающая атлетичное телосложение. И все же, даже без этой показной вычурности, он был невероятно привлекательным. В его облике чувствовалась сила, сдержанная мощь, которая притягивала взгляд, словно магнит.       Випсания почувствовала, как щеки предательски заливаются румянцем. Слишком долго она заглядывалась на него, слишком пристально изучала. И, судя по тому, как на его лице начинала расти лукавая улыбка, он прекрасно осознавал ее неловкость. Улыбка была едва заметной, но Випсания почувствовала, как она проникает под кожу, вызывая легкое головокружение.       В этот неловкий момент, когда слова застряли в горле, а сердце бешено колотилось в груди, Октавия спасла ситуацию. Она, казалось, не заметила напряженной атмосферы, царившей между братом и Випсанией, или, возможно, просто проигнорировала ее..       — Октавиан, ты уже уходишь? — спросила она с лёгкой улыбкой на лице. — Так скоро решили все свои дела?       Октавиан медленно оторвал взгляд от Випсании и перевел его на сестру.       — Да, Марцелл оказался до крайности сговорчивым человеком, — ответил он, опуская губы в своей любимой саркастической ухмылке.       Он неторопливой походкой вошел вглубь комнаты. Випсания невольно задержала дыхание, чувствуя, как его присутствие заполняет собой все пространство.       Внезапно в холле раздался резкий звук разбившегося стекла. Октавия, как истинная хозяйка виллы, немедленно отреагировала.       — Черт возьми, что они там натворили? — Октавия уже заведомо бранила слуг, зная их неуклюжесть. — Нужно проверить.       Она приподнялась со своего места, облокачиваясь на руку брата. И, извинившись перед Випсанией, поспешила к месту происшествия. Дойдя до выхода, Октавия обернулась, бросив быстрый взгляд на парочку. В ее глазах читалась настороженность, едва уловимая тень сомнения. Стоило ли оставлять их наедине?       Октавия знала, что ее брат — неисправимый сердцеед и вряд ли не упустит возможности выразить свою симпатию к красивой девушке. Однако она также понимала, что он никогда не переступит черту и не позволит себе неподобающего поведения в стенах ее собственного дома.       Но все это было до того, как она увидела, с каким пылом Октавиан смотрел на Випсанию.       Делать было нечего. Октавии оставалось только надеяться, что брат ее не лишился остатков совести и стыда, и, посчитав, что он не сможет открыто проявлять свои пагубные чувства, она с легким вздохом оставила их двоих наедине. В ее сердце поселилось легкое беспокойство, но она постаралась отогнать его. Ей нужно было разобраться с разбитой вазой, а потом, возможно, вновь попытаться поговорить с Октавианом о его манерах.       В тишине атриума Випсания и Октавиан остались один на один. В воздухе ощущалось напряжение, словно невидимая нить связывала их, заставляя сердца биться чаще. Випсания не могла отрицать того, как этот мужчина все еще действовал на нее, несмотря на обиду в ее душе. Его присутствие было для нее словно жаркая пустыня, где она, измученная жаждой, никак не могла напиться воды. Каждая клеточка тела, казалось, требовала прохлады, спасения от этого обжигающего внимания.       Октавиан чувствовал ее настроение, ее стеснение, едва уловимое дрожание в жестах. И все это ему нравилось. Он наслаждался ее дискомфортом, словно это было изысканным вином, которое он смаковал не спеша.       — Ты подслушал наш разговор с Октавией, — голос Випсании прозвучал чуть резче, чем она планировала.       — И что с того? Я имею право знать, что обсуждают в этом доме, — Октавиан лишь пожал плечами, словно это было нечто само собой разумеющееся.       — Ты здесь не хозяин, — парировала Випсания.       — Но моя сестра — да.       Что ж, ответ был исчерпывающим. Удивляться не стоило, Випсания не ожидала от него деликатности. Такая непосредственность, граничащая с наглостью, раздражала.       Октавиан, закинув оливку себе в рот, присел рядом с ней. Хотя мест вокруг было предостаточно, он вновь решил вывести ее на эмоции. Его плечо почти касалось ее руки. Випсания поежилась, инстинктивно отстраняясь, но не отсела. Она не хотела показывать ему свою слабость, свою уязвимость.       Октавиан смотрел на нее, не отводя взгляда. Его глаза, темные и проницательные, словно сканировали ее душу, выискивая скрытые страхи и… желания. Випсания не знала, куда деть свой взгляд. Она чувствовала, как краска заливает ее щеки, а сердце бешено колотится в груди. Чтобы хоть как-то прервать эту мучительную паузу, она завела разговор о недавних восстаниях.       — Слышала, ситуация в Пренесте становится напряженной. Говорят, местные жители недовольны… Весь пыл Октавиана тут же спал. Его лицо помрачнело, а в глазах мелькнула тень раздражения. Очевидно, эта тема костью встала в его горле.       — И ты туда же, — произнёс он, закатывая глаза и отстраняясь. — Почему сегодня все лезут ко мне с этим паршивым городишком? Я уже принял меры и отправил туда людей. Выше своей головы я, увы, прыгнуть не могу.       — Ты знаешь причины их недовольства? — спросила Випсания, решив продолжить тему, которая пускай и не нравилась мужчине, но спасала ее.       — Что-то связанное с землей, как и всегда, — он отпил вина и потер переносицу.       Октавин не хотел говорить о восстании. Эта тема, словно назойливая муха, жужжала вокруг, не давая покоя. Это раздражало. Невыносимо раздражало. Он жаждал покоя, возможности хоть ненадолго отвлечься от накатившего напряжения. Он хотел расслабиться, выдохнуть. А не обсуждать по-сотому разу уже докраёв утомившую проблему. Он обсудит все детали мятежа, возможные имена заговорщиков и последствия позже в окружении Агриппы и прочих верных людей, тогда, когда с донесением вернется верный человек.       Не сейчас. Не с Випсанией.       Октавиан всем своим видом, каждым жестом, каждым взглядом старался донести до нее свое нежелание говорить о Пренесте.       — Так что… Скрибония и правда тебе докучает? — спросил он, стараясь придать голосу небрежность, но в его тоне все равно чувствовалась скрытая заинтересованность.       Випсания, до этого усердно изучавшая замысловатый узор на дне своего полупустого кубка, медленно подняла глаза. Она закусила губу, прежде чем ответить. Она знала, что Октавин вновь играет с ней.       — Она просто боится, — наконец произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безэмоционально. — Поэтому поступает глупо.       Октавиан слегка приподнял бровь, словно не совсем поверив ее словам.       — Боится? Чего?       Випсания на мгновение замолчала, ее взгляд скользнул по комнате, разрывая зрительный контакт. Стоит ли вообще отвечать на этот вопрос? Разве ответ не был очевиден.. Но Гай Юлий ждал, и она не могла уклониться.       — Того, что я могу увести тебя у нее, — выпалила она на выдохе, и тут же добавила, пытаясь смягчить эффект: — Все это глупости…       В глазах Октавиана вспыхнули искры, словно он получил долгожданный подарок. Он наблюдал за ее реакцией с тем вниманием, с которым кот следит за сметаной, готовый в любой момент наброситься.       — А это возможно? — перебил он ее, и у Випсании невольно перехватило дыхание.       Октавиан смотрел на нее с пристальной, почти хищной внимательностью. Его взгляд, темный и пронзительный, словно буравил ее, ожидая ответа. Казалось, этот вопрос, брошенный как бы невзначай, на самом деле был для него невероятно важен.       Но она собралась с силами, губы ее сжались в тонкую линию, глаза сузились, став холодными и неприступными.       — Нет, — ответила она, гордо вздергивая подбородок. —Невозможно, ведь у меня есть муж.       Октавиан ухмыльнулся.       — А если бы его не было? — спросил он, и от этих слов по коже Випсании пробежали мурашки. Его взгляд был настолько пронзительным, настолько полным скрытых желаний, что ей стало трудно дышать.       Октавиан вновь примерил свою прежнюю личину — ту самую, что превращала его в любвеобильного искусителя, бесстыдного и небрежного к условностям. Он скользнул взглядом по Випсании, словно оценивая, насколько та готова отступить, и с нарочитой небрежностью потянулся за оливкой. Его рука прошла в опасной близости от неё, почти касаясь складок её одежды, но остановилась у вазы с виноградом, сыром и оливками.       Випсания почувствовала, как стены зала внезапно сомкнулись вокруг нее. Она чувствовала себя загнанной в угол, лишенной возможности отступить.       Воздух между ними сгущался.       — Но он есть, — ответила Випсания. Она старалась выглядеть невозмутимо, словно слова римлянина не задевали ее. Она взяла с серебряного подноса инжир и принялась очищать его, чтобы занять руки. — Не стоит воображать того, чего нет.       Октавиан придвинулся к ней чуть ближе. Випсания не отстранилась, хотя должна была бы.       — Отчего же? Воображение – прекрасная вещь, — произнес он, ухмыляясь. — Оно делает нашу скучную жизнь более увлекательной. Почтенная матрона может вообразить, что вновь молода, бедняк, что вдруг стал богачом, а женщина в нежеланном браке может представить себя вдовой…       — Так же, как и притворство? — добавляет Випсания, вскинув подбородок. — Ты можешь сделать вид, что тебе нет дела до пересудов и сплетен о себе, о том, что тебя считают беспородным обольстителем… И жизнь сразу становится светлее.       Октавиан понимает, к чему она клонит, и принимает колкость как должное. Ему не обидно. Скорее, он снова убеждается в том, что Випсания — девушка далеко не робкого десятка, и ему это нравится.       Откуда в нем столько чувств к этой девушке? Еще недавно он и вовсе о ней не вспоминал. Не потому что относился к ней плохо или вовсе забыл — просто был занят другими, куда более важными делами. Он помнил ее еще совсем юной — в те дни он много времени проводил в доме Агриппы, и она всегда путалась под ногами. Она была красива и даже очень... Возможно, он даже отвечал на ее чувства — те самые, что она в пылу молодости питала к нему. Было ли это глупо? Наверное. Ведь он и не думал делать ее своей, а просто наслаждался ее обожанием...       Но сейчас перед ним был совсем другой человек. Взрослая девушка, знающая себе цену, одновременно милая, но не дающая себя в обиду. Каждый раз, когда он видел ее, когда думал о ней, все остальное словно растворялось, уходило на задний план. Випсания стала той, в ком он был по-настоящему заинтересован, и ничего не мог с собой поделать.       Чувства — вещь необъяснимая. Их нельзя изменить по желанию. Так как же это назвать: внезапно вспыхнувшей симпатией или чем-то большим? И как это проверить?       — А вообще ты права, — добавил Октавиан, наклоняясь чуть ближе к Випсании. — Все-таки иногда реальность бывает гораздо слаще. Особенно когда она так близка… — Его дыхание почти коснулось ее щеки. — Она дает больше наслаждения.       Он приблизился к Випсании, его пальцы едва коснулись ее руки — легкое прикосновение, будто пробующий почву ветерок. Она не отшатнулась, не дрогнула, лишь ощутила, как по коже пробежал трепетный холодок. Его взгляд скользил по ней, искрящийся, почти хищный.       Губы Октавиана приоткрылись, и Випсания уловила терпкий привкус оливок, смешанный с вином. Все ее нутро сжалось в сладком ужасе, сердце колотилось так, будто рвалось наружу.       Но Випсания не была из тех, кто так быстро терял голову. В последний миг, когда дыхание Октавиана уже обжигало ее кожу, она резко э перехватила его подбородок пальцами, заставив застыть в сантиметре от себя. Глаза ее вспыхнули дерзким огнем. Приподняв бровь с изящной насмешкой, она наклонилась к нему и, срываясь на шепот, прошептала прямо в его жадные, полуоткрытые уста:       — Мои губы вполне довольны тем, что сейчас наслаждаются вкусом инжира.       Випсания отняла руку от его подбородка и отстранилась. Октавиан усмехнулся, его глаза сияли. Отказ, поданный в такой изящной форме, лишь разжигал его желание, но момент для продолжения их изящного диалога был уже упущен. Через минуту в атриум вернулась Октавия в сопровождении мужа и слуг, несущих новые закуски. Дела были улажены, и теперь она уж точно не собиралась оставлять парочку наедине.

***

      Темнота опустилась на город, словно бархатный покров, а небо зажглось россыпью ярких звёзд. В покоях Випсании царила тишина, нарушаемая лишь лёгким шорохом страниц. Она сидела, укутавшись в мягкий пеплос, и читала греческую книгу, лишь недавно переведённую, одну из тех, что теперь обсуждали в римских кругах. Сюжет был увлекательным, и это хоть ненадолго отвлекало её от мыслей об Октавиане.       Он чуть не поцеловал её…       Бесцеремонно и нахально! И это в то самое время, когда по Риму и так уже собирались сплетни о ней. Випсания сжала пальцами край свитка, стараясь заглушить смущение... возмущение!       Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Бальбина. В её руках дымилась чашка с успокаивающим настоем из ромашки — напитком, который должен был помочь хозяйке усмирить тревожные мысли. Но и сама Бальбина выглядела потерянной. С тех пор как Катон покинул дом хозяина, в ее глазах поселилась грусть. Она пыталась отогнать тяжелые думы, но тщетно — они, словно тени, следовали за ней повсюду.       — Домина, — тихо произнесла она, подавая чашку.       Випсания оторвалась от книги и взглянула на служанку. Та поспешила поскорее удалиться, но Випсания остановила ее.       — Останься, нужно поговорить, — произнесла она, сделав глоток, и тут же почувствовала, как тёплая горечь разливается по горлу.       Бальбина, слегка склонив голову, покорно подчинилась. Она подошла к бархатной тахте и, получив разрешение хозяйки, села напротив неё.       — Я знаю, ты тяжело переживаешь отсутствие мальчика, — начала Випсания. — Но в доме моего брата ему действительно будет лучше       — Я понимаю… — прошептала рабыня. — Просто с тех самых пор, как нас обратили в рабство, мы никогда не разлучались. Мы всегда старались держаться друг за друга. Я понимаю, что для вас это не имеет никакого значения, я лишь глупая рабыня, простите..       — Я отправила его туда не потому, что хотела разлучить вас. Он нужен мне. Он занимается важным делом, — прервала ее Випсания и протянула кубок, до краев наполненный вином, который давно отставила, ведь оно не помогало успокоиться.       Бальбина оторопела от такого жеста. Приняла кубок, но пить побоялась. Випсания продолжила:       — Ты можешь с ним видеться, препятствовать я не стану... И ты будешь с ним видеться. Ты будешь нашим связующим звеном.       Бальбина непонимающе смотрела на хозяйку, она судорожно перебирала пальцами. Випсания быстро изложила весь свой план, в котором ключевую роль играл Катон.       — Ты будешь приходить на виллу моего брата раз в две недели под предлогом встречи с Катоном, — произнесла Випсания. — Я уже обо всем договорилась. Твой брат будет передавать тебе донесения, а ты будешь доставлять их мне.       Сердце Бальбины, обычно сжимавшееся от боли, вдруг обрело покой. Мысль о том, что Катон, пусть и далеко, но всё ещё рядом с ней, принесла странное утешение.       Випсания же, напротив, почувствовала внезапное желание узнать о девушке больше. Отставив кружку с настойкой, она спросила:       — Расскажи мне, как ты и твой брат оказались в подобном положении?       Губы рабыни дрогнули. Она не ожидала такого вопроса. В голове всплыли обрывочные воспоминания: родная деревня, дым пожарищ..       Но прежде чем она смогла ответить, тишину виллы разорвал грохот. Двери с треском распахнулись, и в атриум ворвались чужие голоса — грубые, насмешливые, полные угрозы. Випсания резко подняла голову.       — Что это?       Она бросилась к выходу, Бальбина — следом. То, что они увидели, заставило кровь стынуть в жилах.       В просторном зале, украшенном фресками и мраморными статуями, стояли пятеро незнакомцев. Их одежда была изорвана, лица покрыты грязью и шрамами, а в руках блестело оружие. Они озирались по сторонам, словно дикие звери, высматривающие добычу. Их взгляды скользнули по дорогой утвари, по мозаичному полу... и наконец остановились на женщинах.       — Вот она, — хрипло усмехнулся один из них, указывая на Випсанию.       Вилла, некогда наполненная светом, теперь погрузилась в хаос. Воздух был густ от пыли, поднятой падающими статуями, и звон разбивающегося стекла эхом разносился по залам. Випсания попятилась назад, её спину пронзила холодная гладь мраморной колонны — отступать было некуда. Перед ней, медленно приближаясь, шагал мужчина с грубым оскалом. Его глаза сверкали жестокой усмешкой, а в руках сжимался нож.       Вокруг царило безумие: остальные грабители (именно за них Випсания и приняла мужчин), словно стая гиен, рыскали по дому, круша всё на своём пути. Дорогие вазы разлетались вдребезги, шкафы с драгоценными свитками опрокидывались, а на полу уже лежали обломки некогда величественных изваяний.       — Беги! — крикнула Випсания, глядя на служанку, но её голос потонул в грохоте очередного падения.       Обе женщины не успели сделать и шага, как грубые руки вцепились в их запястья. Кожа под пальцами захватчиков горела, будто обожжённая. В доме не осталось никого, кроме перепуганных слуг, уже разбежавшихся по тёмным уголкам, и Аппия — но и его судьба была предрешена.       Из мрачных коридоров донёсся глухой стон, а затем показались двое мужчин, волочивших за собой сопротивляющуюся фигуру. Аппий, с разбитым носом и кровью, стекающей по подбородку, отчаянно упирался.       — Да сколько весит этот боров, черт бы его побрал! — крикнул один из пришельцев, волоча Аппия. — Поскорее передвигай сандалиями, иначе отрублю тебе ноги!       — Как вы осмелились! Кто приказал?! — кричал Аппий. — Вы знаете, кто я такой!? Вы знаете мое имя?!       — Филипп, заткни ублюдка! — приказал мужчина с холёными руками и глазами, полными беспощадной жестокости. По его осанке, по тому, как остальные разбойники невольно косились в его сторону, Випсания поняла — он здесь главный.       Аппий не успел и рта раскрыть. Новый удар обрушился на него, резкий, точный, безжалостный. Его тело обмякло, словно тряпичная кукла, и рухнуло на землю. Випсания дёрнулась вперёд, но железная хватка нападавшего не ослабла. Лезвие ножа прижалось к её горлу, и капля крови скатилась по бледной коже.       Разбойники же заговорили на чужом языке — грубом, отрывистом. Она не понимала слов, но их смысл был ясен и без перевода. Мужчина рядом с ней жестикулировал, то и дело поднося нож к её телу, будто примеряясь. От него пахло потом и металлом. Другие переглядывались, кивали, бросали на неё взгляды, в которых читалось лишь холодное ожидание.       Они пришли за кровью. За её кровью.       Сердце Випсании бешено колотилось, а в глазах стояли слезы. Бальбина и вовсе словно окаменела.       — .. Но зачем убивать? — произнес один из нападавших. Самый юный из них. Остальные перевели на него свои взгляды. — Не лучше ли взять ее в заложники? От мёртвой сестры Марка Агриппы толку мало, но живая может пригодится…       — И чем же она нам пригодится, идиот? Думаешь, Агриппа, узнав, что мы не стали резать его сестру, а просто выкрали ее, вдруг сжалится над нами? — прыснул рослый и одноглазый наемник. — У нас есть приказ, и мы должны его исполнить.       — Но что, если нас обманут? — не унимался юноша. — Что, если откажутся платить?! Приведем девчонку к ним, а дальше пусть сами решают.       — Да что ты несешь, щенок!       — Он прав, — рыкнул главарь. — Двум смертям все равно не бывать. Убить её всегда успеем.       Наемник, державший Виспанию на острие ножа, недовольно сплюнул черную слюну на мраморную плитку и грубо толкнул её вперед. Его глаза, узкие и жестокие, жаждали расправы. Он не просто выполнял приказ — он наслаждался властью.       Виспания собрала всю свою волю в кулак и попыталась хоть как-то повзаимодействовать с разбойниками.       — Отпустите, молю…       — Заткнись, если хочешь жить! — прорычал один из нападавших, и в его голосе не было места милосердию.       Она понимала: стоит переступить порог дома — и ее жизнь оборвется. Смерть ждала ее в темноте, за пределами родных стен. Глаза метались в поисках оружия, хоть какого-то шанса на спасение, но вокруг было пусто.       Аппий наконец очнулся, застонав. Випсания бросила ему взгляд, полный отчаянной мольбы.       — Помоги! — прошептала она, но Аппий лишь попятился, судорожно вытирая кровь с лица. Его глаза бегали, дыхание сбивалось. Он боялся. Нет, он трусил. И в этот миг Виспания осознала: он оставляет её одну, предоставляя на растерзание судьбе.       И вот когда показалось, что надежды больше нет, из темного коридора внезапно показалась седая голова Фиббы. Старая служанка, хрупкая, как осенний лист, бросилась на наемника, словно фурия, вонзив ему в спину тонкий нож.       — А-а-аргх! Чертова мразь! — вскрикнул он, но рана не сломила его. Он размахнулся и сбил Фиббу с ног. Виспания, забыв о страхе, рванулась вперед, цепляясь за торчащий из его спины клинок, пытаясь вогнать его еще глубже. «Хотя бы один! Хотя бы один из них должен умереть!»       Но в тот же миг чья-то тяжелая рука ударила её по лицу. Мир на секунду погрузился в молчание, образы расплылись и померкли.       Сознание вернулось к ней лишь тогда, когда её уже выносили за порог. Последнее, что она увидела перед тем, как тьма смогла до конца поглотить ее, было:       Распластанное тело Фиббы в луже крови. И Бальбину, склонившуюся над ней.       Затем — ничего.