Часть 3

      Випсания держала на руках маленькую Агриппину.       Девочка была милой и живой — не чета своей матери. Ее крохотные пальцы цепко сжимали край пепласа Випсании, а большие, ясные глаза с любопытством разглядывали мир вокруг. Она постоянно что-то лепетала на своем непонятном языке, смешно шевеля губками, и от этого в комнате становилось светлей.       Випсания никогда не думала о детях. Точнее, не разрешала себе думать о них — из-за мужа. Она не хотела детей от него, более того — страшилась этой мысли. А потому и лишний раз не томила себя яркими мечтами о материнстве, не позволяла сердцу сжиматься от чужого детского смеха.       Но сейчас, держа в руках эту малютку, она чувствовала, как в груди что-то сладко сжалось. Агриппина потянулась к ее волосам, ухватила прядь и засмеялась — звонко, беззаботно, как смеются только те, кто еще не знает, каким жестоким может быть мир.       Они переместились из атриума к небольшому домашнему фонтанчику — прохлада струившейся воды была приятна в летний зной. Цецилия шла рядом, но сегодня она выглядела сама не своя: движения были резкими, взгляд бегал, пальцы то и дело перебирали складки одежды.       Випсания сначала подумала, что та просто смущена неожиданным визитом. Она приехала на виллу к брату без предупреждения — нарочно, чтобы невестка не смогла отказать. Но чем дольше она наблюдала за девушкой, тем больше убеждалась: дело не в ее внезапном появлении.       Цецилия что-то скрывала.       Випсания осторожно развернула разговор, словно раздвигая завесу тумана, за которой скрывалось нечто неуловимое, но важное.       — Цецилия, скажи… — голос её звучал мягко, но в нём слышалась настойчивость. — Я давно хотела спросить: что происходит между тобой и Агриппой? Вы будто отдалились друг от друга.       Цецилия замерла на мгновение, будто её застали врасплох. Её пальцы, до этого перебиравшие складки платья, сжались в лёгком спазме. Она не отвечала сразу, и в этом молчании уже читался ответ.       — Ничего особенного, — ответила она слишком быстро, слишком гладко. — Просто жизнь стала… обыденной. Это случается со всеми.       Випсания прищурилась. Её взгляд, привыкший замечать то, что другие старались скрыть, уловил лёгкую дрожь в уголках губ Цецилия. Знакомые интонации, привычные жесты — всё выдавало ложь. Цецилия говорила ровно, почти механически, словно заученную фразу, которую повторяла уже не раз — может быть, даже самой себе.       — Обыденность — это одно, — сказала Випсания, — но теплота, она ведь не исчезает просто так. Может быть, мой брат чем-то тебя обидел? Расскажи мне, и я поговорю с ним.       — У нас все хорошо, Випсания. Спасибо, что так печёшься о нашем благополучии, — ответила римлянка, проведя рукой по водной глади фонтана, словно пытаясь успокоиться.       — Ты уверена? — настаивала Випсания. — Вы так молоды и женаты всего каких-то пять лет. У вас растет милая дочурка, но выглядите вы так, словно каждый день рядом с друг другом для вас мука.       Цецилия резко заерзала на месте, будто сидела не на мягком ложе, а на острых камнях. Её глаза скользнули в сторону, к высоким арочным окнам, где тяжёлые шторы колыхались от лёгкого сквозняка.       — Все хорошо, — повторила она, но в голосе её не было убеждённости. Скорее — усталое повторение заученной фразы. — Честно. Тебе не стоит переживать.       Випсания уже открыла рот, чтобы возразить, но тут маленькая Агриппина, до сих пор мирно сидевшая у нее на коленях, вдруг потянула ручки куда-то за её спину и громко застонала.       Випсания обернулась.       Шторы колыхались.       Больше ничего.       Но Цецилия вдруг резко вскочила, почти выхватив ребёнка из её рук.       — Ох, кажется, она устала, — заговорила она быстро, неестественно бодро, — давай-ка я её уложу… А ты не хочешь вина? Или, может, расскажешь, как дела у тебя?       Её слова лились потоком, но в них не было ни капли искренности.       Випсания молча наблюдала, как Цецилия прижимает к себе дочь, старательно пытаясь отвлечь малютку от чего-то, что ей явно понравилось. Там… в прохладе атриума. В сердце её шевельнулось холодное сомнение — ещё слабое, но уже тяжёлое, как камень на дне реки.       «Слишком старается угодить», — подумала Випсания. «Слишком гладко говорит».       За спиной снова что-то едва заметно шевельнулось. Словно шторки арочного прохода вновь пропустили чью-то невидимую тень. Агриппина вновь звонко засмеялась, пробуждая на лице ее матери тревогу.       — В этот четверг состоятся гладиаторские игры. Ты собираешься пойти на них? — вдруг спросила Цецилия, торопливо переключая разговор.       Випсания чуть помедлила с ответом.       — Да. Я долго думала, идти или нет, но в итоге согласилась, — слова прозвучали как-то обреченно.       Она не любила гладиаторские бои. Сама мысль о том, что она должна наблюдать, как люди убивают друг друга ради забавы толпы, вызывала в ней отвращение. В отличие от мужа, который жил этим азартом, Випсания предпочитала гонки на колесницах — там был настоящий пыл состязаний, но без крови и смерти.       Цецилия, ухватившись за тему, оживилась. Слуга поставил рядом с ними поднос с вином и стал разливать его по кубкам. Девушка передала задремавшую дочь подоспевшей кормилице. Випсания только и успела, что на прощание погладила девочку по головке.       — А я в этот раз решила остаться дома. Агриппа не стал делать ставки, да и в целом был не против пойти без меня, — Цецилия произнесла эти слова без всяких обиняков. Скорее как-то облегчено. — А просто смотреть на то, как мужчины режут друг друга… Я не вынесу. Да и малышку оставлять мне совсем не хочется.       Випсания вздохнула.       — Мой муж, напротив, только и ждет игр. Словно ему мало недавних побед на торгах, — Випсания отпила вина и слегка откинула распущенные волосы назад. — Но я ничего не могу с этим поделать. Звон новых монет его манит, как пьяницу — амфора вина.       Аппий состоял во фракции «красных», поддерживающей лишь самых именитых бойцов. Одним из них был Геркулий — огромный, как медведь, гладиатор, перед силой которого никто не мог устоять. Его удары сметали противников, а победы приносили хозяевам славу и золото. На прошлых играх он выстоял в одиночку против шестерых бойцов. Не получив при этом и царапины! Кто-то говорил, что он родился под сенью Фортуны, кто-то, что он продал душу Люциферу. Кто бы что ни говорил, верным оставалось одно: этот исполин, кажется, был бессмертен.       Випсании не хотелось больше говорить об играх — ей и так предстояло вскоре присутствовать на них. Она поспешила вернуть разговор к семейным делам:       — Цецилия, ты, возможно, думаешь, что уж кто кто, а я-то точно не вольна давать тебе советы по части семейной жизни. И в чем-то ты права… Но я все же хочу сказать тебе одно: цени моего брата. Да, возможно, он скуп на нежности и именно поэтому у вас сейчас разлад, но ведь все можно исправить. — Випсания взяла невестку за руку. Ее все еще слегка потряхивало. Но почему? — Мой брат хороший человек, не такой, как иные. Боги, да я бы все отдала, чтобы иметь такого мужа! И я уверена, вы ещё можете быть счастливы. Нужно лишь немного постараться.       — Да… — Цецилия лишь мимолетно кивнула, словно соглашаясь, но ее взгляд скользнул за спину Випсании. — Мы постараемся. Обязательно постараемся.       Випсания обняла девушку, стараясь подарить ей свою заботу и защиту. Римлянка, к ее удивлению, ответила ей теплом и сомкнула свои руки вокруг ее шеи. Но Випсанию никак не покидало чувство чего-то ускользающего, мимолетного, но очень важного. Словно она что-то почувствовала, но не могла этого увидеть, уловить, доказать..       Что-то в этом доме было не так.       И это что-то пахло чем-то ужасно неприятным. Но насколько неприятным, ей еще предстояло узнать.

***

      Амфитеатр в этот день был величественен, как и всегда.       Громадное сооружение, рассчитанное на полторы тысячи мест, возвышалось у старого озера, почти на самой окраине Рима. Его кирпичные стены, выкрашенные в кроваво-красный цвет, пылали под палящим солнцем, а многоярусные арки, словно раскрытые пасти, заглатывали толпы людей, стекавшихся к нему со всего города.       Люди уже с утра тянулись к нему густой, шумной рекой. Бедняки, перебирая босыми или грубо подкованными ногами по брусчатке, крепко сжимали в потных ладонях узелки с монетами – скудные сбережения, которые они готовы были поставить на удачу гладиаторов. Воры здесь орудовали ловко, и потому мешочки прижимали к животу, к поясу, к голой груди – лишь бы не лишиться шанса на внезапное богатство.       Богачи же и сенаторы не спешили. Их носилки, украшенные резьбой и драгоценными тканями, медленно пробивались сквозь толпу, сопровождаемые слугами и личными охранниками.       Паланкин с пурпурными занавесками остановился у красных стен амфитеатра. Шторка отодвинулась, и изнутри показалась тонкая, бледная рука в золотых браслетах.       — Випсания, — произнес Аппий, подавая супруге ладонь.       Она вылезла из носилок, едва коснувшись его пальцев. Вокруг бушевала толпа, но Випсания даже не оглянулась. Ее взгляд скользнул по лицам, но не задержался ни на ком.       Сегодня в этих стенах царил настоящий ажиотаж.       К ним тут же подскочил худощавый мужчина в дорогой, но потертой тоге – явно вольноотпущенник, разбогатевший на ставках. Он дружески хлопнул Аппия по плечу — и тот едва заметно поморщился.       — Господин, проследуйте за мной, — звонко произнес он, не замечая холодного взгляда римлянина. — Ваша ложа уже готова!       И, не дожидаясь ответа, рванул вверх по длинным каменным ступеням, ведущим к местам для знати. Аппий, взглянув на жену, лишь картинно закатил глаза.       Випсания двинулась следом, но вдруг перед ней метнулся мальчишка – курносый, в потасканном хитоне. Монеты звякнули у ее ног, рассыпавшись по плитам.       — Эй, щенок! — рявкнул провожатый, замахиваясь. — Не мешайся под ногами, а то вышвырну!       Мальчик, не поднимая глаз, бросился собирать монеты, но одна закатилась прямо к сандалиям Випсании. Она наклонилась, подняла ее и протянула ребенку. Тот замер, словно боясь прикоснуться к знатной госпоже. Но нужда все же пересилила страх – он выхватил монету и исчез в переулке, ведущем к тем самым жалким лавчонкам, где бедняки и простой люд ставили на гладиаторов последние сбережения.       — Зачем? — холодно спросил Аппий.       — Просто так, — ответила Випсания, не глядя на мужа.       Он фыркнул, но промолчал. Через мгновение они уже поднимались на верхние ярусы, где их ждали прохладная тень, вино и лучший вид на арену. А внизу, в пыли и вони, толпа ревела, жаждущая крови.       Випсания едва успела переступить порог ложи, предназначенной для фракции «красных», как её слуха достиг раскатистый, ничем не сдерживаемый смех. Это смеялся патриций Марк Фабий Корвин — человек из старого эшелона, чьё имя ещё помнили в курии, хотя сам он давно перестал соответствовать строгим идеалам республиканской добродетели.       Возможно, именно эта непринуждённость и позволила ему уцелеть в недавних репрессиях, когда более принципиальные мужи сложили головы на форуме или бежали в изгнание.       Заметив Аппия, Корвин широко улыбнулся, обнял его и, не задумываясь, поцеловал в губы — жест, вполне естественный в их кругу, где дружеские поцелуи давно стали частью ритуала. Затем он мельком кивнул Випсании, словно лишь сейчас её заметив, и неторопливо направился к своему месту. Он сидел в переднем ряду, как и подобало главному патрону фракции. Их ложа была украшена пурпурными подушками, вышитыми красными нитями.       Его жена, Корнелия Тулла, была молода — даже моложе самой Випсании. Хрупкая, с острыми чертами лица и слишком живыми глазами, она тут же подскочила к Випсании и, словно они были закадычными подругами, поцеловала её в обе щеки.       — Випсания! — воскликнула Корнелия с преувеличенной нежностью. — Как радостно видеть тебя здесь! Я уж было подумала, что мне целый день теперь придется провести с этой старой курагой Салонией.       Молодая римлянка словно невзначай перевела свой раздраженный и едкий взгляд на старую матрону — жену сенатора Марка Порция Катона. Той и правда было уже много лет, и к своим годам она теперь справедливо любила поучать всех и каждого, отчего многие сторонились ее.       Випсания слегка отпрянула, удивлённая такой прытью, но вслух ничего не сказала. Она знала, что Корнелия Тулла — одна из тех женщин, которые любят играть роли, и сегодня, видимо, она решила изобразить близость, которой между ними никогда не существовало.       Мужчины меж тем уже завели разговоры о предстоящих играх, о ставках, о новом гальском бойце, который, по слухам, мог противостоять их чемпиону — Геркулию.       — Если он проиграет, я велю бросить его львам! — произнес Корвин, размахивая кубком с вином.       — Геркулий ни разу не проигрывал на этой арене, — вторил римлянину Аппий, закидывая сладкий нектарин себе в рот. — Ни тогда, когда сражался с крокодилами, ни даже тогда, когда противником его оказался его близкий друг.. Ты ведь помнишь тот бой? Это было поистине драматическое окончание игр.       — Да, в тот раз я даже запереживал за наше положение. Это было ужасно. Наши ставки могли сгореть!       Корнелия, отхлебнув вина, наклонилась к Випсании и прошептала:       — Послушай их… Вечно одно и то же. Деньги, ставки. Ведут себя словно мальчишки, а не сенаторы!       Голос ее звучал насмешливо, но в то же время с оттенком укоризны, будто она уже сто раз видела эту сцену и давно перестала удивляться.       — Стоит поманить их копьями и кровью, они тут же сбегутся , как тараканы на сахар! — Корнелия залилась смехом, словно только что произнесла самую забавную шутку на свете.       Випсания слушала её вполуха. Ее взгляд невольно скользил к главной трибуне, расположенной справа от них. Там обычно восседали триумвиры, но сейчас двое из них — Лепид и Марк Антоний — отсутствовали в Риме, и на роскошном мраморном кресле должен был появиться лишь один человек — Гай Октавиан.       Трубы торжественно загремели, и толпа тут же оживилась, взорвавшись восторженным рёвом. На главную трибуну амфитеатра поднимался Гай Октавиан, сопровождаемый распорядителем игр, который семенил перед одним из триумвиров, почтительно склонив голову. За ними следовала небольшая свита из приближённых и группа преторианцев, чьи доспехи холодно поблёскивали в солнечных лучах — эти воины несли личную охрану Октавиана и ни на мгновение не ослабляли бдительности.       Октавиан поднял руку в приветственном жесте, и толпа ответила ему громом аплодисментов. Его красная тога, отороченная золотом, сегодня сияла ярче обычного, будто подчёркивая его статус. Он был центром всеобщего внимания, воплощением власти и величия, и даже те, кто недолюбливал его, не могли не признать — в этот момент он выглядел поистине непоколебимым. И хотя сегодня он представлял лишь одного из тройки, шквал оваций был велик.       Випсания подняла взгляд к трибуне. Октавиан стоял там, прямой и гордый, и от этого зрелища её сердце на миг замерло, пропустив удар. Но она тут же подавила это чувство, сжав пальцы на краю ложи. Нет, она всё ещё злилась на него, и никакое великолепие не могло заставить её забыть причинённую обиду.       Рядом стояла Корнелия, и её шёпот снова коснулся уха Випсании:       — Странно, что Октавиан не притащил с собой Скрибонию. Видимо, доля разума в нем всё же осталась.       Девушка ухмыльнулась, но Випсании это не показалось смешным. Разговоры о Скрибонии раздражали её, хотя… Что скрывать? Она и сама была рада, что этой змеи не оказалось рядом с Гаем на трибуне.       А Октавиан между тем подошёл к краю площадки и, словно невзначай, перевёл взгляд на её трибуну. Со стороны это выглядело как обычное приветствие высокопоставленным гостям, но Випсания знала — он просто хотел убедиться, приняла ли она его недавнее приглашение.       Увидев её, он едва заметно ухмыльнулся, довольный, и в его взгляде мелькнуло что-то знакомое — то самое, от чего у неё когда-то перехватывало дыхание.       Но раздумывать было некогда. Барабаны забили с новой силой, и на арену вышли гладиаторы. Через несколько минут игра началась, и амфитеатр содрогнулся от криков восторга и жажды крови.       Песок арены жадно впитывал кровь, смешивая ее с пылью в густую, липкую кашу. Бой был нешуточным — зрители требовали зрелища, и Геркулий давал им его сполна. Первые три раунда промелькнули слишком быстро: его меч, тяжелый и отточенный, рубил тела, будто сухие ветви, а щитом он опрокидывал противников с легкостью, с какой дети ломают игрушки.       Каждый удар, каждый хриплый предсмертный стон лишь распалял толпу. Трибуны гудели, как разъярённый улей.       Випсания едва смотрела на поле. Ее пальцы лениво перебирали виноград, но даже его сладость казалась пресной на фоне происходящего. Она вела пустой, ни к чему не обязывающий разговор с Корнелией — о погоде, о новых тканях из Египта. Слова лились плавно, без смысла, лишь чтобы заполнить время.       К четвертому раунду на арене осталось лишь трое: сам Геркулий, его последний серьезный соперник — молчаливый галл с лицом, изборожденным шрамами, — и юный новичок, дрожащий от страха. Но тут трубы протрубили перерыв: организаторы решили дать бойцам передышку, а зрителям — возможность размять затекшие ноги.       Аппий довольно потирал ладони. Его фаворит не подводил, и «красная» фракция уже заранее могла отпраздновать свою победу. Он ловил на себе завистливые взгляды сторонних фракций, но это лишь подогревало его самодовольство. И тут в ложу вошел слуга, почтительно склонив голову.       — Достопочтенная Випсания Полла, — произнес он тихо, — вас ожидают в центральной ложе.       Випсания подняла бровь, Аппий же, кажется, слегка подавился вином. Такого приглашения она никак не ждала. Центральная ложа принадлежала префекту игр и, соответственно, самому высокому гостю — консулу. Доступ туда был признаком высочайшего расположения. Но почему Октавиан позвал лишь ее?       Слова повисли в воздухе, словно удар хлыста. Аппий словно очнулся ото сна и замер. Сначала он даже не понял — ему показалось, что слуга ошибся, что сейчас поправится, назовет и его имя. Но нет. Раб стоял, не глядя на него, будто Аппий был пустым местом, тенью, не стоящей даже мимолетного взгляда.       Випсания слегка вздрогнула. Ее пальцы, обвитые золотыми кольцами, непроизвольно сжали край платья. Она медленно повернулась к мужу, и в ее глазах мелькнуло что-то тревожное — словно она уже знала, какой ураган может вскоре подняться.       Аппий Флавий почувствовал, как кровь ударила в виски. Горячая волна стыда и ярости накатила на него, сжимая горло. Быть приглашенным в центральную ложу — величайшая честь. Но оказалось, что честь эта предназначена не ему. Только его жене. Его, патриция из древнего рода, проигнорировали, словно последнего плебея.       Но он был римлянином. А римлянин не имеет права показать слабость.       — Конечно, — произнес он неестественно ровным голосом, и губы его растянулись в улыбке, которой не было в глазах. — Какой прекрасный знак внимания. Иди, Випсания, не заставляй консула ждать.       Она колебалась, словно хотела что-то сказать, но лишь кивнула и поднялась с места. Аппий наблюдал, как его жена уходит, как ее стройная фигура скользит между лож, направляясь к ступеням, как знатные мужчины провожают ее взглядами. А он остался сидеть один, с лицом, застывшим в маске холодного равнодушия, и только пальцы его медленно сжимались в кулаки.       Поднявшись в консульскую ложу, Випсания сразу же наткнулась на взгляд брата, который, судя по всему, прибыл на игры лишь к самому их завершению. Агриппа, заметив сестру, тут же поспешил к ней, непринужденно поцеловал в щеку и, чуть отстранившись, укоризненно спросил:       — Зачем ты приходила в мой дом?       Его голос звучал не столько сердито, сколько озадаченно. Випсания слегка откинула голову, удивленная его прямотой.       — Цецилия потом весь день была как на иголках, — продолжал Агриппа, понижая голос. — Чем ты её так напугала?       Но ответить Випсании было нечего. Она и сама недоумевала — чем ее обычный визит мог так взволновать невестку?       Свита, заполнявшая ложу, рассредоточилась: кто-то покинул помещение, кто-то отошел в сторону, шепчась по углам. В это время Октавиан, завершив разговор с одним из приближённых, медленно направился к Випсании. Его походка была лёгкой, почти небрежной, но в каждом движении чувствовалась уверенность.       Он остановился перед ней, обвёл её взглядом — оценивающим, изучающим, от которого по спине Випсании пробежали мурашки. Но она не поддалась слабости, лишь слегка приподняла подбородок, надев маску равнодушия.       Сегодня Октавиан выглядел иначе, чем в тот день в саду. Он сиял — не только от золотых украшений, которые сегодня решил надеть, но и от внутреннего удовлетворения. Випсания невольно отметила про себя, что его настроение заметно улучшилось.       — Ты сегодня не настолько суров, как в нашу последнюю встречу, — заметила она, поправляя кольцо на пальце, а затем сухо добавила: — И все-таки все равно умудрился унизить моего мужа.       Октавиан усмехнулся.       — Я не хотел бы снова получить пощёчину, поэтому и улыбаюсь, — ответил он, и в его глазах мелькнула искорка насмешки.       Випсания не смогла сдержать лёгкой улыбки. Она оценила его шутку, хоть и не желала этого показывать. Октавиан же, взяв с подноса кубок, добавил:       — А насчет твоего мужа… Что ж, в том, чтобы указать на место зазнавшемуся недотепе, нет ничего предосудительного.       Агриппа, хмыкнул.       — Верно. Такому, как он, не следует даровать подобные почести. Хватит и того, что он, по сути, и так с нами на короткой ноге благодаря тебе. Но забудем о нем… Ты что, правда ударила Гая?       Но ответа он не получил, его окликнул кто-то из толпы, и Агриппе пришлось удалиться, оставив Октавиана и Випсанию наедине.       — Я удивлён, что ты приняла моё приглашение, — начал Гай Юлий, как только они остались одни. — Но я рад этому, — добавил он, слегка наклонившись к ее уху. Близость его была слишком очевидной, и потому Випсания слегка отпрянула от него, чтобы не вызвать ненужные пересуды.       — Я пришла не ради игр и твоих забав, — ответила Випсания. — Я пришла ради извинений. Простое приглашение сюда не искупает твою вину.       Он рассмеялся, мягко, почти.. ласково?       — Я извинюсь только тогда, когда ты извинишься за пощёчину, — парировал он, и в его тоне не было ни злости, ни вызова — лишь лёгкая игра. Випсания сжала губы. Она не могла понять, серьёзен ли он или просто дразнит ее. Его слова звучали как шутка, но в глубине его взгляда таилось что-то невысказанное.       — Ты заслужил ее, и потому извиняться мне не за что.       — Извиняться всегда есть за что.       — Но только не мне! Пожалуй, я зря сюда пришла, — произнесла Випсания. — Лучше вернусь к мужу.       Она поняла, что извинений ждать не стоит. Впрочем, не стоило и надеяться. Вокруг было слишком много знатных особ, и было бы неслыханной дерзостью ожидать, что Октавиан вдруг станет публично произносить слова сожаления.       Випсания попятилась было к выходу. Но едва она сделала шаг, как его рука резко сомкнулась вокруг её запястья.       — Останься, — произнес он. — Сядь рядом со мной.       Его пальцы скользнули по её тонкой коже, по костяшкам пальцев. Легкое, почти незаметное прикосновение — будто случайное. Но у Октавиана ничего не может быть случайно. Потому она излишне резко вырвала свою руку из его хватки, заметив, как несколько пар глаз тут же обратились в их сторону.       Зачем он просит ее остаться? Сидеть рядом с ним в консульской ложе — право, которое принадлежало лишь его жене или возлюбленной. Но Випсания была ни тем, ни другим…       Хуже того, этот жест окончательно унижал Аппия в глазах толпы. Его жена — в ложе у Октавиана? Какие только слухи не поползут по Риму к закату. Грязные пересуды, намёки, сплетни… От одной только мысли Випсанию начинало трясти. А что уж говорить о том, что ее могло ждать вечером дома, когда она останется с мужем наедине?       Ей нужно было уйти. Но почему-то она не спешила этого делать. Ноги словно приросли к камню.       Трубы прорезали воздух, возвещая начало последнего раунда игр. Свита в ложе зашевелилась, занимая свои места. Випсания все еще колебалась, а Октавиан стоял рядом, наблюдая за ней с едва уловимой усмешкой.       — Отказываться от моего предложения — глупо, — произнес он, нарочито медленно оглядывая ложу. — Ты же ведь не хочешь обидеть меня?       Хотела, еще как хотела: за его грязные слова, за необузданный гонор, за то, что подложил ее под другого! Хотела, но не могла… За ее спиной раздался шорох, и в следующее мгновение рядом возник Агриппа.       — Сестра, — его голос прозвучал слишком громко, слишком весело для этой напряженной тишины. — Ты что, собралась уходить?       Он, видимо, услышал только последние слова Октавиана и, не дожидаясь ответа, слегка подтолкнул ее к мраморному креслу. Сам же устроился по правую руку от Цезаря, разом нарушив ту неестественную близость, что возникла между ними. И только тогда Випсания решилась остаться. Ведь теперь это уже не выглядело так непристойно.       Последняя тройка гладиаторов вышла на поле, и среди них, конечно же, сиял Геркулий. Его массивная фигура, залитая солнцем, отбрасывала тень на песок, уже пропитанный кровью предыдущих схваток. Он уже предвкушал победу, потому едва ли переживал за исход битвы — разве мог кто-то сравниться с его мощью Яростью?       Бой начался слишком резко, слишком быстро. Толпа взревела в унисон с первым ударом, с новой порцией крови, брызнувшей на песок, с хрустом сломанных костей.       Випсания сидела на мраморном кресле, сжав пальцы в тугой узел. Ее мысли метались между окровавленной ареной и мужчиной, чье плечо почти касалось ее собственного. Октавиан. Быть рядом с ним – волнительно, почти невыносимо. Приятное головокружение смешивалось со странным, почти пугающим возбуждением. Он был так близко, что она улавливала тонкий запах его одежд.       Фракиец пал первым, оставив свою жизнь на песке. Геркулий демонстративно ударил себя в грудь, громко рыча, словно говорил толпе:       «Вот он, я — победитель! Любите меня!»       Випсанию вдруг затошнило. От крови? Или от сотен глаз, которые, как ей казалось, теперь были уставлены больше на нее, чем на схватку? Она напрягла волю, стараясь держать себя в руках, но пальцы её непроизвольно срывали кутикулу до крови.       Октавиан о чём-то переговаривался с Агриппой, но его левая рука то и дело, словно случайно, задевала края ее воздушного сиреневого пеплума, развевающегося от легкого ветра. Каждое прикосновение обжигало, как раскалённый уголь, и Випсания едва сдерживала дрожь.       Геркулий вновь зарычал, и тогда ей пришлось устремить внимание на поле. Единственным противником исполина остался галльский боец — она знала это, потому что толпа выкрикивала его имя. Он был ниже и суше чемпиона, но если и уступал в силе, то превосходил в смекалке — потому, видимо, и продержался до финального раунда.       Но удача оставила его в самый неподходящий момент.       Геркулий размахивал булавой, а галл, казалось, успешно парировал удары, уворачиваясь с ловкостью дикого зверя. Однако в решающий миг исполин нанёс сокрушительный удар по спине. Кровь хлынула на песок, и толпа взорвалась рёвом восторга.       Випсания в порыве страха и возмущения инстинктивно схватила Октавиана за руку, сама того не осознавая. Гай Юлий медленно повернулся к ней, уловив на своей коже ее прикосновение. Лишь тогда она осознала, что сделала. Щеки ее вспыхнули. Она резко отдернула руку, потупив взгляд, словно провинившаяся девочка.       Октавиан лишь улыбнулся и отпил вина.       Ему явно нравились те чувства, которые в данный момент испытывала рядом с ним Випсания. Ее смущение, ее надменность, её попытки сохранить холодность — все это веселило его.       Випсания могла бы и дальше ловить на себе заинтересованный взгляд Октавиана, если бы с арены не донесся грозный крик, то был Геркулий.       — Господин, как мне с ним поступить? — крикнул он, все сильнее вдавливая своей сандалией побежденного мужа в песок. — Добить?       По древнему римскому обычаю, исход игр решался жестом правителя. Большой палец, опущенный вниз, означал неминуемую смерть. Поднятый вверх — даровал жизнь.       Октавиан, оторвав взгляд от Випсании, поднялся с места и медленно подошел к краю трибуны. Толпа бушевала, сотни голосов сливались в оглушительный гул. Одни требовали смерти галльского бойца, другие — в основном сторонники фракции «синих», к которой принадлежал побежденный, — кричали о пощаде.       Решение оставалось за Октавианом. Он переглянулся с Агриппой, но тот лишь пожал плечами.       — Не смотри на меня, — произнес он. — Это лишь твой выбор.       Римлянин окинул взглядом трибуну Синих. В глазах их горела надежда, но Гай не питал к ним симпатии. Его пальцы сжались, рука вытянулась вперед, и большой палец начал медленно опускаться…       И тут Випсания слегка приподнялась со своего места. Не оглядываясь на свиту, она вдруг произнесла:       — Пощади его.       Распорядитель игр тут же встрял в разговор:       — Народ требует хлеба и зрелищ! Лишать их этого — плохой выбор! Но Випсания лишь покачала головой:       — Хорошим правителем делает не жажда крови, а умение давать шанс на жизнь.       — Но шанс дается тому, кто этого заслуживает, — парировал распорядитель. — Этот подарок дорогого стоит.       — Он чуть не отдал свою жизнь во славу вашей забавы..       — И вашей тоже, госпожа, — резонно заметил кто-то из свиты.       Випсания перевела взгляд на брата, но тот не спешил вставать на ее сторону. В целом распорядитель был прав. Галл был одной ногой в могиле, и потому даровать ему жизнь в подобной ситуации было глупо. Это ни к чему бы не привело, он так и так бы умер, а толпа зря лишилась бы зрелища, и Октавиана, возможно, потом бы еще долго обвиняли в случившемся.       Перебранка сошла на нет в тот самый миг, когда браслеты на руке Октавиана звякнули, заставляя всех обратить на него свое внимание. Палец его был поднят вверх!       Толпа тут же взревела. Кто-то в ярости, кто-то в радости. В ложе зашептались. Никто явно не ожидал такого поворота событий. Даже Агриппа едва заметно провел по другу несколько растерянным и озадаченным взглядом.       Геркулий едва ли смог скрыть свое разочарование и с почти детской досадой кинул на окровавленную землю свою булаву. Галл, которому только что даровали жизнь, попытался было встать, но силы тут же его покинули.       Гай Юлий обвел трибуны долгим и насмешливым взглядом, затем, отойдя от мраморной балюстрады, он подошел к столику и налил себе вина, минуя взгляды озадаченной свиты. Ему было плевать на них.       Заметив, что кубок Випсании пуст, он наклонился, чтобы наполнить его, и тут же произнёс так, чтобы это слышала только она:       — Раз уж мы не можем принести извинения друг другу словами, пусть это будут действия. Я сохранил ему жизнь… в качестве извинений. Теперь твой черёд.       По телу Випсании пробежали мурашки. Что за игру он задумал?       Она перевела взгляд своих зеленых глаз на каменный пол, будто в его холодных прожилках могла найти успокоение. Октавин отпрянул от нее с видом настоящего наслаждения, словно знал, что слова, сказанные им, непременно отзовутся в ее сердце волной нарастающей тревоги и смущения, которые она, конечно, попытается скрыть.       Свита все еще потихоньку жужжала, словно улей, и Гай Юлий поспешил влиться в их рой, словно пчеломатка, при виде которой этот улей стал затихать. Випсания же вдруг почувствовала, как кубок с вином стал тянуть ее к земле, а жидкость в нем стала казаться слишком тёмной, почти черной. Как будто он наполнил его не сладким вином, а чем-то иным — тягучим предвкушением чего-то большего…

***

      Всю дорогу до дома Аппий молчал. Он будто бы и вовсе не обращал на Випсанию никакого внимания. Ей бы радоваться подобному безразличию. Молчание — это то, чего она так судорожно жаждала от него. Но что-то холодное и тяжёлое, лежало на дне ее сознания и не давало так легкомысленно относиться к ситуации.       Это молчание было неестественным, натянутым, сухим. Оно висело между ними плотной, звенящей пеленой. Молчание Аппия было словно то самое зловещее затишье, что наступает перед бурей, когда воздух становится густым и неподвижным, а птицы умолкают, притаившись в листве. И это затишье навевало Випсании тяжёлые, смутные предчувствия, от которых по спине бежали мурашки.       Но не только это мучило её, терзая изнутри. Перед глазами с навязчивой яркостью вновь и вновь вставал образ Октавиана: с тем искрящимся, почти мальчишеским огнём во взгляде, с той улыбкой, что размягчала строгие линии его рта. То поведение, которым он одарил ее — внимание, приправленное легкой, почти игривой дерзостью, — настораживало, но одновременно странным образом распаляло её сердце, заставляя его биться в непривычном, сбивчивом ритме.       Она мысленно кричала себе, что это ловушка. Она не должна была поддаваться этим чарам, этим обманчивым проблескам тепла. Она должна была быть с ним строже, холоднее, отстранённее. Она всё ещё таила на него глубокую обиду — ту самую, что годами гнездилась в ее душе, — и не должна была позволять себе ни малейшей слабости, ни капли мягкости по отношению к Цезарю. Это было неправильно. Это было глупо.       Но разум не сердце, и потому внутреннее противостояние было неизбежным. Сердце предательски отказывалось слушаться. Оно сжималось одновременно и от жгучей обиды на него, и от каких-то других, более глубоких и пугающих чувств, которые она боялась назвать даже в самых потаенных уголках своей души.       Неужели она была настолько глупа и наивна, чтобы позволять себе это — этот внутренний трепет, эту краску на щеках!       Всего две недели назад ее жизнь текла по заведенному, предсказуемому руслу. Она обитала в тихих стенах своего дома, и ее дни были спокойными, безликими, безопасными. Сейчас же воздух вокруг, казалось, сгущался и искрился, заряжаясь невидимой энергией. Вокруг неё, совсем еще недавно такой безмятежной, начинала бушевать настоящая буря — буря страстей и амбиций.       Випсания с ужасом понимала, что больше не стоит на твердой земле, она теперь находилась на самом ее краю, и что эта буря, к которой она была совершенно не готова, вот-вот может настигнуть ее и унести в неизвестность, сметая все прежние устои и запреты…       Нет. Она должна была перестать думать об этом. Сейчас, сию же секунду. Октавиан не должен занимать ее мысли. Она должна сопротивляться! Сопротивляться своим же собственным чувствам, которые были не просто неправильными, они были унижающими. Они стирали в порошок ее гордость, ее достоинство, превращая в жалкую, трепещущую тень.       Хватит!       Воздух в розовом атриуме, обычно дарящий покой, сегодня казался ей удушающим. Она резко сжала пальцы, чувствуя, как впиваются ногти в ладони. Боль — вот что ей нужно. Ясная, физическая, чтобы вытеснить смятение души. Она возьмет себя в руки. Она должна!       Тихое шарканье сандалий вырвало ее из самобичевания. В атриум, озаренный мягким светом, падающим через отверстие в крыше, вошел Тахо, ведя за собой Катона. Мальчик шел, опустив взгляд, его худенькая фигурка казалась совсем потерянной в просторном, наполненном дорогим убранством пространстве. Випсания велела привести его именно сюда, в это свое личное убежище, подальше от любопытных ушей и глаз Аппия.       За своими личными, позорными перипетиями она, кажется, позабыла о главном. О Цецилии. О той странной встрече в ее доме... Что-то было не так: в ее взгляде мелькала какая-то тень, пальцы были напряжены, наскоро перебирая складки туники, голос подрагивал. Все это заставляло задуматься.       Випсания, конечно, не была уверена в своих догадках. Более того, ей была противна сама мысль о том, что эта милая девушка, этот лучик света в суровом мире ее брата, могла что-то скрывать. От них. От Марка! Сердце сжималось от нежелания верить в возможное… предательство?       Но Випсания не часто ошибалась. Она привыкла доверять своим предчувствиям — тихому, настойчивому голосу внутри себя, который редко обманывал. И сейчас этот голос звучал тревожно и четко: нужно узнать правду. Но сделать это следовало тихо, незаметно, чтобы не спугнуть и не оскорбить понапрасну. И для такой задачи как никто другой подходил этот мальчишка.       Она наблюдала, как Катон замер у края имплювия, робко глядя на плавающие в воде лепестки роз. Тихий, не по-детски спокойный, абсолютно незаметный. На него, отщепенца по жизни, едва ли могло пасть подозрение. Аппий не выносил мальчика и готов был спустить на него всех собак лишь за малейшую провинность. Под крышей же дома Агриппы, где царил иной, более справедливый дух, Катон хотя бы мог почувствовать себя в относительной безопасности. И быть ее глазами и ушами.       Решение созрело, твердое и холодное, как мрамор пола под ее ногами. Она поправила золотые браслеты на запястьях, привычным жестом возвращая себе образ собранной и невозмутимой девы. Личные бури были загнаны в самую глубь, лицо стало гладким и спокойным.       Тахо и Катон стояли перед ней, застывшие в почтительной позе. Мальчик робко поднял на нее глаза — большие, темные, полные немого вопроса и покорности судьбе. Взгляд, в котором не было ни капли детской беззаботности.       — Подойди ко мне, Катон, — голос Випсании прозвучал ровно, ласково, но без тепла. — Тебе придется покинуть нас.       Мальчик неловко переметнулся с ноги на ногу и отчего-то перевел взгляд на Тахо, словно ища в нем защиту.       — Смотри прямо, парень, когда с тобой говорит хозяйка, — сириец, коснулся его затылка и слегка отвернул от себя.       — Ты должен покинуть этот дом, потому что…       — Потому что я не нравлюсь хозяину? — робость, только что видневшаяся в его глазах, вдруг уступила место строптивости.       Випсания в немом удивлении даже приоткрыла рот, будучи удивлённой тому, что мальчишка вообще произнес хоть слово. С того дня, как она купила их на рынке, она едва ли слышала от него хотя бы пару фраз и даже стала полагать, что он разучился складывать слова в предложения.       — Или потому что я неудачное вложение?       После этих слов Випсания уж точно уверилась в том, что мальчик — родной брат Бальбины. Иначе откуда в нем столько своенравия? Не иначе как передалось по крови. Тахо резко схватил мальчонку под руку и, в глазах его заблестели искры.       — Ты что, малец, совсем из ума выжил! Хочешь, чтобы тебе голову отрубили?       Випсания мимолетно подняла руку, жестом приказав сирийцу помолчать.       — Ты прав в своих словах, — произнесла Випсания. — Скрывать это смысла нет. Мой муж ненавидит тебя, и я также не питала иллюзий на твой счёт, когда покупала тебя... Но отдаю я тебя не по этому.       Взгляд Катона смягчился, хотя и отдавал прохладой.       — У меня для тебя есть новое назначение. Ты отправишься в услужение в дом моего брата Марка Випсания Агриппы, и кто знает, может быть, тебе удастся доказать, что «вложение» было оправданным.       Больше Випсании сказать было нечего. Она отошла от мальчишки и присела на тахту, ожидая его дальнейших действий. Конечно, отказаться он не мог. Випсания все-таки владела им, а значит, могла распоряжаться как хотела, и он обязан был подчиниться. Но все же в душе — самой не зная почему — ей хотелось, чтобы мальчик сам проявил инициативу и интерес к данному делу. Хотя надеяться на это было глупо.       — А как же моя сестра? — спросил Катон. Весь его вид говорил о том, что все его заботы уходили лишь к сестре, как, впрочем, и её к нему. — Она знает об этом?       — А разве должна? — резонно заметил Тахо. — Домина отдала тебе приказ, так будь добр, выполняй, а не задавай глупых вопросов.       — Не волнуйся, Бальбина узнает, когда придет время, — отвечает Випсания, поправляя край своего пеплума. — Но не раньше.       Расставание брата и сестры должно было быть настоящим, живым. Без тени всякого сомнения. Истинные чувства — вот что требовалось. Лицо Бальбины должно было исказиться спонтанным, животным страхом.       Должны брызнуть слезы, вырваться неподдельный крик, должно затрепетать все ее юное нутро. Только так. Только абсолютная, не сыгранная искренность сможет оградить их всех от куда более страшной беды.       Имя этой беды было Аппий.       Если он увидит малейшую фальшь в реакции девушки, малейшую сдержанность в её горе, его отточенный ум немедленно начнет работу. Он не станет молчать. Он начнет задавать вопросы. Тихие, вкрадчивые, как змеи, заползающие под одежду.       А что Випсания сможет ответить? Скажет, что подозревает интригу вокруг собственного брата? Выскажет свои смутные догадки насчет поведения невестки? Аппий не поймет этих сомнений. Он высмеет их. Он сочтет это женской истерией, бредом ревнивого ума. Но даже если её подозрения не подтвердятся, он не остановится.       Он не сможет удержать язык за зубами. Это станет его оружием. На каждом пиру, в каждом разговоре с влиятельными друзьями, в каждой беседе в бане он будет, словно бы невзначай, вспоминать об этом. Будет вкалывать эти отравленные иглы с улыбкой патриция, потихоньку, методично. Иглы — в репутацию Марка, в его достоинство. Иглы — в ее собственную спину, высмеивая ее драматичность. Иглы — в сердце бедной Цецилии, которая станет посмешищем.       Нет. Тысячу раз нет. Пусть Аппий занимается своими делами, а в ее нос не суёт!       — В доме моего брата тебя встретят как подобает, но не жди поблажек. — произнесла Випсания, снимая кольцо. — Мой брат ничего не должен узнать, а тем более его жена. Потому научись действовать скрытно и не подставляй себя.       Випсания снова подозвала его ближе к себе. Катон подчинился.       — Возьми это, — она протянула ему кольцо с небольшим красным камнем. — Используй его только в двух случаях: тогда, когда найдешь что-то действительно важное — отошлешь его обратно мне, и я приму это как знак, либо... если твоей жизни будет угрожать опасность.       Катон с интересом рассматривал кольцо. Оно было изготовлено из чистого золота, а украшавший его драгоценный камень придавал ему ещё большую ценность. Интересно, сколько бы он смог прожить на деньги, вырученные за этот дар? Хватило бы ему их, чтобы покинуть этот мрачный город? Эта мысль промелькнула в его сознании, словно яркая комета, но тут же погасла, когда перед его глазами возникло лицо сестры.       — Нажми на рубин.       Палец Катона лег на камень. Тот был холодным и гладким, как застывшая капля крови. И в этот миг кольцо на его руке ожило.       Не плавно, а с тихим, резким щелчком, будто сработав от скрытого импульса. Рубин откинулся, как люк, обнажив не пустоту, а тончайшую иглу, что торчала теперь из самой сердцевины оправы. Она была так мала, что казалась обманкой зрения.       — Одного укола будет достаточно. Даже царапины, и человек умрет, не успев понять, отчего ему вдруг стало так холодно.       Мальчишка замер, а затем прикрыл рубин. Он сжал кольцо в кулаке, ощущая холод, впивающийся в ладонь, и кивнул — самому себе, судьбе, хозяйке или же призраку сестры? Был ли он готов к тому, на что посылала его домина? Ответить на это он не мог, казалось даже самому себе, ему лишь оставалось зарыть в себе смесь страха и сомнений и отправиться туда, куда вела его дорога.       После еще нескольких наставлений Випсания отпустила мальчишку собирать свои немногочисленные пожитки. Тахо отправился за ним. А она, казалось, только что одолевшая одну бурю в себе, уже готовилась разжечь другую — вовне.