1. Годовщина

2 мая 1999 г. Для многих этот день — праздник. Смех, объятия, праздничные обеды, планы на вечер в кругу семьи. Но не для неё. Для Гермионы эта дата — рана, которая отказывается заживать. Сегодня исполняется ровно год с момента Битвы за Хогвартс. Год с окончательной победы над Волан-де-Мортом. Год с того часа, как смерть собрала свою страшную жатву. За прошедший год многое изменилось, но внутри неё самой время будто остановилось, отказываясь двигаться дальше. Первый месяц утонул в скорби: опознание останков, поиски пропавших, вереница похорон. Гермиона была не на всех, но на многих. Потом потянулись месяцы допросов. Часть Пожирателей поймали, часть — нет. Ей, как и Гарри с Роном, приходилось являться в Министерство, отдавать воспоминания, давать показания на бесконечных судах. Часы в душных кабинетах сливались в один мутный поток, и те месяцы тоже прошли как в тумане. Следом наступили месяцы надежды. Гермиона отыскала родителей в Австралии. Перед этим она выучила все мыслимые и немыслимые диагностические чары, собрала анамнез, составила кипу писем в волшебные больницы по всему миру и ждала. Ждала ответа. Но с каждым новым конвертом надежда рушилась, как карточный домик. «Просим прощения…», «С сожалением сообщаем…», «Примите наши соболезнования…» — все письма звучали одинаково. Одно письмо всё же содержало положительный ответ, но с огромной оговоркой: попытка исправить её чары может стоить родителям рассудка. И Гермиона сдалась. Лучше они проживут эту жизнь без неё, чем сойдут с ума и поселятся в Мунго. Прошло полгода — она пытается жить дальше, но ничего не выходит. Съёмная квартирка кажется не просто пустой, а мёртвой. Подготовка к экзаменам не отвлекает. Работа в Министерстве больше не манит. Нет, Гермиона не строит из себя мученицу. Всем было плохо. Но другие как-то начали выкарабкиваться, а у неё не выходило. И сегодня, в первую годовщину, она поняла окончательно: она застряла. Гарри сделал предложение Джинни, они готовились к свадьбе. Карьера мракоборца шла в гору. Рон подписал контракт с профессиональной командой по квиддичу и купался в лучах славы. Молли и Артур страдали, но у них оставались дети, которые не давали рухнуть в бездну. Частые приезды внучки, Мари-Виктуар, заставляли Молли улыбаться почти как раньше. Джорджу было хуже всех, но и он держался — их с Фредом детище, магазин, спасал его, занимал руки и мысли. Только Гермиону никто не держал. Из всех о её боли знал лишь Джордж. Он поддерживал её как мог, но девушка не хотела вешаться на него со своими проблемами, со своими чувствами. Она искренне верила, что терять Фреда больнее ему, а не ей. О своих чувствах к старшему близнецу она начала догадываться ещё на пятом курсе. Но тогда отгоняла любые мысли — вечно было не до того. Опасность дышала в затылок, война маячила перед глазами. Теперь она жалела, что не призналась раньше. Хотя бы на день раньше того дня, что случился ровно год назад. Хогвартс восстановили, но Грейнджер решила не возвращаться. Договорилась об экзаменах в Министерстве, и ей разрешили — то ли помог статус героини войны, то ли хвалёный мозг, теперь это не имело значения. Сегодня она впервые с того рокового дня пришла в Хогвартс — на праздничную церемонию. Будь её воля, она бы не пришла. Но как лучшая подруга Гарри Поттера и героиня войны, она обязана была присутствовать на установлении мемориала погибшим. Несмотря на позднюю весну, погода стояла холодная, пасмурная; пронизывающий ветер пробирал до костей. Сидя на одном из стульев во внутреннем дворике, Гермиона почти не слышала, что с импровизированной сцены говорила Макгонагалл. Мимо проходили и слова нового министра Бруствера. Она едва различала воодушевлённую речь Гарри. Её взгляд был прикован к огромной плите, что стояла на месте старого фонтана. На ней — сотни, тысячи имён. После речей желающие могли возложить цветы. Её взгляд сам собой нашёл небольшую строчку: «Фред Гидеон Уизли». И слёзы, что всё это время держались где-то глубоко внутри, наконец прорвались. На плечо опустилась рука. Обернувшись, она увидела Джорджа — такого похожего и такого… другого. Он притянул её к себе и увёл в сторону от толпы. Обнимал и прижимал крепко к себе, будто пытался забрать её боль или, может быть, отдать свою. Ей было неважно. Главное — кто-то был рядом. — Ну всё, всё… Он бы не хотел, чтобы ты так убивалась, — произнёс такой родной и одновременно чужой голос. — Ты не знаешь, чего бы он хотел. — О, я-то как раз точно знаю, — в голосе скользнула натянутая улыбка. Гермиона не видела её, всё ещё уткнувшись в грудь Джорджа. — Ты правда думаешь, что мой братец хотел бы видеть твои слёзы? — большая ладонь погладила её по голове. — Он бы хотел, чтобы ты жила на всю катушку. Всем назло. — Может быть. Но не сейчас. Она отстранилась и решилась пройтись по замку, раз уж оказалась здесь. Коридоры встретили её тишиной и сквозняками. Все они напоминали о нём — мучительно, невыносимо. Именно поэтому она не смогла вернуться на учёбу. У каменной лавочки ноги остановились сами собой. Вспомнился пятый курс. 1995 г. — Эй, приятель, не переживай, — Джордж гладил по спине второкурсника, который громко плакал, сидя на холодном камне. Напротив, на корточках, сидел Фред. Он аккуратно втирал мазь в руку, пострадавшую от проклятого пера Амбридж. — Смотри, у меня почти всё зажило. Уже почти не больно, — он взял ещё мази, щедро намазал на рану. — И у тебя скоро пройдёт. Мы дадим тебе с собой, будешь мазать, пока совсем не заживёт. Ты только не плачь, ладно? Фред улыбнулся — мягко, тепло, самой обезоруживающей на свете улыбкой. По крайней мере, так почувствовалось Гермионе. Она никогда прежде не видела близнецов такими заботливыми, и от этой картины внутри что-то странно дрогнуло. Именно тогда её сердце впервые пропустило удар из-за этой улыбки. На дальнейших занятиях О.Д. Гермиона краснела и избегала Фреда как могла. Честно старалась вести себя как обычно, но не получалось, и это смущало и раздражало одновременно. 2 мая 1999 г. Воспоминание вызвало лёгкую улыбку — и щемящую боль где-то глубоко в груди. Она пошла дальше, сама не зная куда, а мысли блуждали далеко, в новых воспоминаниях. 1996 г. В магазине было шумно: студенты сметали с полок забастовочные завтраки и канареечные помадки перед отъездом в Хогвартс. Гермиона с Джинни застряли у стенда с облегчённой версией Амортенции — куда слабее, чем учили варить в школе. Но её пыла это не убавляло. Она искренне считала, что продавать такие зелья бестолковым детям попросту опасно: они могут навредить и себе, и другим. Джинни её позицию не разделяла. — Дамы… Рядом материализовались хозяева магазина. — Интересуетесь любовными напитками? — Джордж лукаво улыбнулся. Джинни фыркнула и отошла, а Гермиона так и осталась стоять с дурацким розовым флакончиком в виде сердечка. Она засмотрелась на Фреда и не заметила, когда он обратился прямо к ней. — Эй, Грейнджер, я думаю, эта штука тебе не нужна, — улыбка Фреда была ещё более лукавой, чем у Джорджа. Возможно, именно по улыбке она и научилась их различать. — Но если хочешь, могу стать подопытным. Покажу, как работает. Как только до Гермионы дошёл смысл сказанного, она мгновенно залилась краской. Положила пузырёк обратно, что-то невнятно буркнула и поспешила скрыться. Вечно он так: задирает, флиртует и будто не понимает, какие чувства в ней вызывает. Хотя, скорее всего, так и есть — это просто его привычный способ общения. 2 мая 1999 г. Слёзы хлынули новым потоком, но она уже не пыталась их скрыть. Забрела в дальнюю часть замка, где никого не было и где можно было дать себе волю. Именно сейчас она чувствовала себя одинокой — по-настоящему, беспросветно одинокой. Так плохо ей не было даже в холодной палатке, когда они с ребятами, голодные, прятались от егерей. 1997 г. Они почти не продвинулись в поисках. Медальон не поддавался, остальные крестражи оставались загадкой. Гермиона сидела, слушая радио. После ухода Рона только этот волшебный приёмник помогал ей чувствовать себя спокойно. И только через него она могла услышать голос Фреда. — Повторяю: нам пишет Бродяга. Он передаёт привет Лунатику и сообщает, что ему необходимо вернуться домой, — это Джордж, определённо его голос. Как она научилась различать их ещё и по голосам, Гермиона не понимала, но это было фактом. — А я передаю привет Сохатому, Выдре и Джеку. Надеюсь, вы не унываете и скоро тоже вернётесь домой. Нам катастрофически не хватает мозгов… Дальше эфир катился по привычной колее: шутки, завуалированная информация, снова шутки. Но Гермиона поймала себя на том, что улыбается, как дурочка. Он вспомнил о них. Он упомянул их. Она знала, что все за них переживают, но до этого момента их ни разу не называли в эфире. И от этого стало тепло — будто они не одни. 2 мая 1999 г. Она остановилась. Перед ней стояла картина из её кошмаров. Стену уже починили, но Гермиона помнила её разрушенной, а под обломками — его тело. 2 мая 1998 г. Разноцветные лучи летели со всех сторон. Она отчаянно защищалась, пытаясь одновременно следить за обстановкой, но выходило плохо. Гарри и Рон исчезли из виду. Обезоружив и оглушив ещё нескольких Пожирателей, она вдруг ясно поняла, что может не выбраться отсюда живой. Гермиона не жалела, что участвовала в этой войне. Она всё равно не смогла бы отсиживаться в убежище, ожидая исхода. Но она жалела, что была трусихой и не призналась в своих чувствах одному рыжему парню. И — о Мерлин — её молитвы были услышаны. Или, может, это судьба бросила ей подарок перед самой катастрофой. Может, ей стоило насторожиться — не могло всё быть так хорошо. И тут она увидела Фреда. Он бился с Джорджем против трёх Пожирателей, и Гермиона, не раздумывая, ринулась к ним. Как только последний враг был повержен, она без оглядки бросилась к Фреду. Парень ничего не успел понять, когда девушка, с которой он почти вырос, кинулась в его объятия и её губы встретились с его. Это был отчаянный поцелуй, наполненный всем, что она так долго держала в себе. Гермиона не рассчитывала на ответ. Она просто хотела сделать это хотя бы раз. Вероятность, что они не выживут, была огромна, и ей не хотелось умирать трусихой, побоявшейся собственных чувств. Но вот его губы шевельнулись, а руки сомкнулись кольцом вокруг её талии, притягивая ближе. Все тараканы, что жили у неё в голове, разом перекочевали в живот и норовили разорвать её изнутри от переизбытка чувств. По ощущениям, этот поцелуй длился вечность, помноженную на вечность. На деле — от силы пять секунд. Как бы ей ни хотелось остаться в его объятиях навсегда, она понимала, в каком уязвимом положении они оба. Она оторвалась от него и посмотрела в глаза. — Ты сумасшедшая, Грейнджер, — губы Фреда растянулись в счастливой улыбке. — Сейчас самое лучшее время для поцелуев. Он говорил, не выпуская её. Руки не разжимались, и, будь его воля, он бы, наверное, больше никогда её не отпустил. Но они были не в том положении, чтобы выбирать. — Лучше сейчас, чем никогда… — это последнее, что она смогла ему сказать. Вырвавшись, она побежала прочь, туда, где мелькнули головы Гарри и Рона. Если бы в ушах не звенела кровь от адреналина, она услышала бы его последние слова, адресованные ей: — Ты должна мне три свидания, Гермиона!!! 2 мая 1999 г. Возможно, это был новый вид мазохизма, но она не хотела уходить. Гермиона подошла к стене вплотную и прижалась лбом к холодному камню. Слёзы лились, не переставая. В голове снова закрутились ненавистные мысли: «А что, если?..» Что, если бы она его не поцеловала? Он бы не отвлёкся? Что, если бы он не отходил от Джорджа — они вдвоём выбрались бы живыми, или потеряли бы обоих? Что, если бы она не отдала маховик Макгонагалл на третьем курсе — смогла бы спасти его, или сделала бы только хуже? Так много вариантов событий, но ни одного ответа. От удручающих мыслей её отвлёк холодный сквозняк, резко прошедший по мокрым щекам. Всё это время она стояла с закрытыми глазами, а теперь резко открыла их — и перестала дышать. На секунду. Или на час. — Фред?.. Охрипший голос сорвался в пустом коридоре и утонул в тишине. Ей ведь не показалось. Она действительно увидела привидение, до жути похожее на Фреда. Гермиона сорвалась с места и побежала к углу, где оно исчезло. — ФРЕЕЕД!!! Это точно был он — перед тем как пройти сквозь стену, он на долю секунды обернулся, и их взгляды встретились. — Фред…