2. Одержимость

2 мая 1999г. — Профессор Макгонагалл, вы должны мне сказать правду! Голос Гермионы дрожал, срываясь почти в крик. Она стояла посреди кабинета, всё ещё тяжело дыша после бега по замку. Сердце колотилось где-то в горле, ладони горели от напряжения, а в висках стучало — то ли от усталости, то ли от ужаса, что сейчас она услышит отрицание. Свечи в кабинете горели тускло, будто их свет тоже устал, и по стенам ползли густые, вязкие тени. Профессор подняла голову от бумаг. На лице — ни удивления, ни раздражения. Только глубокая, тихая усталость, от которой черты казались старше и резче. — Мисс Грейнджер, прошу вас, присядьте. Сегодня был трудный день… — Нет, — Гермиона перебила резко, почти грубо. — Не говорите так, будто я всё придумала. Я видела его. В коридоре, у той самой стены. Он… он посмотрел на меня. Макгонагалл медленно сняла очки, потёрла переносицу — жест был усталым, почти старческим. Даже стёкла её очков, казалось, отражали не свет, а какую-то мутную, бесцветную пустоту. — Иногда после таких событий, как сегодняшний день, наше сознание может сыграть с нами злую шутку, — произнесла она мягко, и голос звучал глухо, будто доносился сквозь толщу воды. — Мы видим то, что хотим видеть. Слова ударили Гермиону наотмашь. Она резко отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Но я не хочу видеть… — прошептала она едва слышно. — Я просто… видела. Внутри всё путалось. Она ясно помнила: призрачный свет, знакомые до боли черты, взгляд, полный удивления и — грусти. Но теперь, пытаясь восстановить мгновение, она осознала, что видение было размытым, полупрозрачным, будто сотканным из тумана. Это не было похоже на живого Фреда. Это был… отпечаток. Тень. И всё же — это был он. Не может же Хогвартс шутить так жестоко. Она пыталась восстановить детали: не моргнула ли? Не исказили ли тени свет свечей? Но перед глазами снова вспыхнуло — короткий, почти испуганный взгляд, призрачная фигура, лишённая тепла и красок, и то, как он исчез сквозь стену, будто его и не было. — Я не сошла с ума, — повторила она тихо, упрямо, больше себе, чем Макгонагалл. — Я просто хочу знать, профессор… Он здесь? Макгонагалл молчала долго. Только камин потрескивал в тишине, и пламя отбрасывало на стены длинные, дрожащие тени — серые, безжизненные, будто сам огонь лишился цвета. Наконец она вздохнула. — Даже если бы… кто-то из ушедших остался в стенах Хогвартса, мисс Грейнджер, это не то, о чём стоит говорить. Сегодня — не время. Она поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Идите отдохните. Вы слишком много пережили. Гермиона смотрела на неё, не веря своим ушам. Слишком много пережила… Да, возможно. Но как объяснить, что именно пережитое не даёт ей покоя? Она поблагодарила, но слова прозвучали чужими, будто произнесёнными кем-то другим. Дверь за ней закрылась, и Гермиона замерла в пустом коридоре. Здесь было ещё темнее. Факелы вдоль стен горели вполсилы, их свет казался разбавленным, словно в воздухе растворили пепел. Камень стен отливал не привычным золотисто-серым, а каким-то безжизненным, бетонным оттенком. Она ещё не знала о разговоре, который состоялся в этом же кабинете почти год назад. 6 мая 1998 г. Он очнулся посреди Большого зала Хогвартса. И это было… странно. Потому что он помнил темноту. А теперь — свет. Вот он стоял с Перси, слушал его нелепые шутки и бился с Пожирателями, а потом… Бах… Бах… Вспышки, заклинания, громкий взрыв, женский крик — и мимолётная боль перед темнотой. Это кричала Гермиона. Он вспомнил. Она видела всё. Но если он умер, то как может находиться здесь? Фред осмотрел себя — и не заметил ничего странного. Те же руки, та же кожа в веснушках, водолазка и куртка, слегка испачканные, но целые. Волосы — такие же рыжие, как прежде. Может, ошибка? Может, он выжил каким-то чудом? Но тогда почему он здесь, а не в больничном крыле? И где все остальные? Вопросы отпали сами собой, когда он увидел их. Призраки. Он видел их все семь лет учёбы — но такими не видел никогда. Раньше они были полупрозрачными, серебристо-серыми, сотканными из дымки. Теперь знакомые с детства фигуры обрели цвет, текстуру, объём. Почти Безголовый Ник больше не напоминал облачко пара — он выглядел почти как живой, только двигался иначе. Фред видел оттенки его камзола, различал кружева на воротнике, даже тусклый блеск старых пуговиц. Фред моргнул. Потом ещё раз. Потом сделал шаг — и пролетел над полом. — Чёрт! — вырвалось у него. Шутить не было никакого настроения, а вот истерический смешок вырвался сам собой. Он чувствовал себя странно: тело было невесомым, но в то же время — его собственным, привычным. И мир вокруг не потускнел. Напротив, он стал каким-то… чётким. Краски не исчезли. Солнечный свет, льющийся сквозь высокие окна, всё ещё был золотым. Но за осознанием пришло другое, куда более страшное: его семья. Они потеряли его и теперь страдают. Родители, братья, Джинни и — в особенности — Джордж. Он помнил, как сильно испугался, увидев раненого брата с этим жутким, окровавленным ухом. Тогда Фред понял, что не сможет жить без Джорджа. А теперь Джорджу придётся жить без него. А Гермиона… Она видела его смерть. Видела после того, как призналась в своих чувствах и поцеловала. Он всё ещё чувствовал фантомное тепло того поцелуя — странно, ведь сердце больше не билось. Но воспоминание о её губах, дрожащих и отчаянных, всё ещё жило где-то внутри. Странно, что призраки могут испытывать столько разных эмоций разом: боль, скорбь, стыд, жалость, отчаяние. И любовь. Любовь тоже никуда не делась. Он так хотел помочь своей семье пережить его смерть, но ничего не мог поделать. Впрочем, один-единственный вариант всё же пришёл ему на ум. И для этого он отправился в кабинет директора. Проплывать сквозь стены оказалось удобно — быстро, по крайней мере, — но не слишком приятно по ощущениям. Холодно и немного липко, будто проходишь сквозь густой туман. Возможно, он привыкнет. Директрису Макгонагалл он застал в странном состоянии. Женщина сидела в кресле, в самом растрёпанном виде — он никогда её такой не видел. Кабинет почти не изменился: может, стало чуть меньше беспорядка, но многие реликвии и безделушки остались на прежних местах. И — да, он всё ещё видел цвета. Тёмно-зелёная обивка кресел, золотые корешки книг, красноватый отблеск камина на стенах. Макгонагалл заметила его почти сразу. Подняла глаза — и он увидел, как по её лицу пробежала тень. Она смотрела на него, и он понимал, что она видит. Не цветного, не живого — а то, чем он стал. Полупрозрачного. Холодного. Призрака. — Фред? — голос сорвался на полуслове. — Профессор… — он впервые по-настоящему услышал, как звучит его собственный голос: глухой, непривычный, будто доносящийся издалека. — Кажется, я немного задержался здесь. — Сегодня были твои похороны. Эти слова отозвались болью в груди. Сердце больше не билось — оно не могло болеть. Но фантомную боль никто не отменял. — Я хочу попросить вас об одолжении. — Конечно. — Я не хочу, чтобы кто-либо знал, что я стал призраком. Ни семья, ни друзья, никто. Я хочу, чтобы они жили свою жизнь, а не торчали тут со мной. Особенно Джордж. — Я понимаю и поддерживаю твоё решение. Но в сентябре в школу вернутся ученики. Кто-то может тебя узнать. Возможно, вернётся Гермиона и Джинни. Ты понимаешь, что тебе придётся прятаться? Не попадаться им на глаза? Больше никаких шуток и проказ, никаких шалостей, по крайней мере, в ближайшие несколько лет. — Да, я понимаю. Он и так не собирался ничем таким заниматься в ближайшее столетие, зная, какую боль приносит своим близким в эту самую секунду. 2 мая 1999 г. Когда дверь за Гермионой закрылась, Минерва опустилась обратно за стол. Этот день и правда был ужасно долгим. Даже пламя в камине, казалось, горело тише обычного, будто и оно выбилось из сил. Из стены бесшумно выплыла фигура некогда весёлого парня. Сейчас же это был призрак — и не только потому, что он умер, а потому, что чувствовал себя именно так. Пустым. Бесплотным. Бесполезным. — Фред, мы же договаривались. Укоризненный голос профессора напомнил ему былые, живые времена. Тогда его отчитывали за шалости — теперь за то, что он просто существует не там, где надо. — Простите, я сам не понимаю, как так вышло. Я был в самой дальней части замка, у той самой стены. Просто не ожидал, что она туда придёт. А когда увидел её, — заплаканную, — просто не смог уйти. Я правда старался, чтобы она меня не заметила. Макгонагалл поджала тонкие губы. — Что ж, ты понимаешь, что она теперь не успокоится? Тебе придётся с ней поговорить. Убедить жить дальше. Иначе она будет приходить сюда ежедневно, я в этом не сомневаюсь. — Я тоже, профессор. Я тоже… 6 мая 1999 г. Ещё одна годовщина. Такая же серая и тягучая, как и прошлая. На самом деле Гермиона не планировала приходить. Ей было слишком сложно, слишком больно. Но после случившегося в замке она уже не могла оставаться в Норе, пока вся семья навещает могилу Фреда. Она бы не выдержала — делать вид, что всё в порядке, улыбаться Молли, смотреть, как Джордж пытается шутить через силу. Она также не собиралась рассказывать Уизли, что Фред стал призраком. По крайней мере, пока не убедится в этом сама или пока он сам ей не скажет, почему скрывался. Хотя она догадывалась. Возможно, будь Гермиона на его месте, она бы тоже пряталась и не хотела, чтобы Гарри или Рон часами торчали в Хогвартсе из-за неё. Но Гермиона не на его месте. Церемония вышла короткой. Никто не говорил громких речей — только тёплые слова, сдержанные всхлипы, тишина. Серое небо низко нависало над кладбищем. Даже трава казалась припылённой, блёклой, будто из неё вытянули весь зелёный сок. Когда Молли закончила, Гермиона наколдовала венок из мелких белых ромашек — его любимых. Она помнила, как он однажды сказал, что ромашки — «честные цветы: простые, но всегда улыбаются». Но сегодня даже белый цвет лепестков казался не чисто-белым, а грязновато-серым, словно подёрнутым пеплом. После все отправились в Нору. Ужин, приготовленный Молли, состоял из любимых блюд Фреда. Гермиона попросила не ждать. — Я приду позже, — сказала она, и Молли только кивнула. Её глаза, красные от слёз, скользнули по лицу Гермионы и отвелись в сторону. Когда они ушли, кладбище снова погрузилось в тишину. Гермиона стояла у могилы, сжимая палочку в закоченевших пальцах. Солнце уже садилось, но закат был не золотым и не алым, а каким-то выцветшим, размытым, будто акварель, которую слишком сильно развели водой. Она не знала, зачем осталась. Наверное, просто не могла уйти. — Грустная компания для вечера, да? Сердце ухнуло вниз. Она обернулась — и всё вокруг будто замерло. Перед ней стоял он. Фред. Но не такой, каким она его помнила. Не тот Фред, что смеялся в магазине, подмигивал ей, отпускал дурацкие шутки. Этот Фред был… полупрозрачным. Сероватым. Свет проходил сквозь него, и черты казались размытыми по краям, будто отражение в грязной воде. Он был здесь — и в то же время его здесь не было. Те же веснушки, тот же взгляд, та же кривая полуулыбка — но всё это было будто присыпано пеплом, лишено тепла и красок. Гермиона застыла. Даже дыхание стало рваным. Фред смотрел неуверенно, будто ждал, что она вот-вот убежит. Или, может, надеялся на это. — Ну что, мисс Грейнджер, — попытался он пошутить, и голос его звучал глухо, будто доносился сквозь толстую стену, — приятно видеть, что даже после смерти я всё ещё могу заставить тебя потерять дар речи от моей привлекательности. Шутка не сработала. Потому что это был не он. Не совсем он. И это было хуже всего. Гермиона очнулась — и вскипела мгновенно. — Ты… ты идиот! — выкрикнула она, шагнув вперёд. — Ты целый год был здесь и даже не сказал?! Ни слова! Я думала, я схожу с ума! Она попыталась ударить его — и рука прошла насквозь. Ощущение было как от ледяного сквозняка, резкое и неприятное, без капли живого тепла. Гермиона вздрогнула. Фред даже не шелохнулся. Только улыбка стала виноватой. — Я… не знал, как сказать. И не хотел, чтобы ты снова страдала. — Страдала? — она горько усмехнулась. — А что, по-твоему, я делала весь этот год? Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё, будто пытаясь запомнить каждую чёрточку. Его глаза — когда-то яркие, тёплые, живые — теперь казались выцветшими, будто старая фотография, которую слишком долго продержали на солнце. — Я остался здесь не по своей воле, Гермиона. Просто… не смог уйти. А потом понял: если вы узнаете, вы будете приходить. Каждый день. А я не хочу, чтобы ты застряла тут, как я, — он вздохнул — странный, беззвучный звук, от которого не шелохнулся воздух. — Я хочу, чтобы ты жила. Училась, смеялась, строила семью. А я… мог бы быть тем самым призраком, что будет подшучивать над твоими детьми. Гермиона побледнела. В глазах мелькнуло что-то, чего он не понял сразу. — Ты не сможешь стать таким призраком, Фред. У меня не будет детей. — Что? — он нахмурился. Она сжала пальцы, стараясь говорить спокойно. Но голос всё равно дрожал. — Беллатриса. В Малфой-мэноре. Кинжал, которым она… — Гермиона сглотнула ком, острый и колючий, поднимая рукав кофты для того что бы он увидел это. — Он был проклят так, чтобы род мой прервался. Навсегда. Она не смотрела на него. Только одна слеза скатилась по щеке — медленно, обжигающе. В сумеречном свете она блеснула и тут же исчезла, будто растворившись в сером воздухе. Фред машинально потянулся стереть её — и рука прошла насквозь, оставив лишь ледяное дуновение на её коже. Гермиона вздрогнула. — Прости... — он отдёрнул призрачную ладонь, и на его лице отразилось такое отчаяние, какого она никогда не видела при его жизни. — Прости, я не могу даже этого… — Это не… это не из-за тебя. Он услышал одинокий всхлип — тихий, едва различимый, но полный такой боли, что она, казалось, повисла в воздухе между ними, тяжёлая и плотная, как предгрозовая духота. А потом наступила тишина. Только ветер шелестел травой у подножия могил — и даже этот звук был каким-то приглушённым, будто мир заложило ватой. — Я не умею жить, — добавила Гермиона почти шёпотом. — Родителей не могу вернуть. Свою семью создать тоже не смогу. Всё, что было, ушло. А теперь и ты… здесь, но не со мной. Она выдохнула — рвано, неровно. — Ещё после известий о родителях, до того как увидела тебя, я часто думала о том, чтобы всё закончить. Меня здесь ничто не держит, да и мне самой не очень-то хочется держаться… Фред резко подался вперёд. Его голос стал твёрдым — настолько, насколько может быть твёрдым голос призрака. — Нет. Не смей даже думать об этом. Не думай, что после смерти тебе станет легче. Ты будешь чувствовать то же самое — ту же боль, ту же скорбь. Но сделать уже ничего не сможешь, — он помолчал. — Я каждый день думаю о том, что не могу обнять Джорджа. Не могу сказать маме, что всё в порядке. Не могу… — он осёкся, — не могу дотронуться до тебя. Так что не глупи. Живи за нас двоих. Гермиона слушала, но уже не слышала. Она смотрела на него — на эту бледную, полупрозрачную фигуру, лишённую живого тепла, — и понимала, что больше не хочет так. Она не хотела быть здесь, в этом сером мире, где он — лишь тень. Она не хотела дышать этим разбавленным воздухом, видеть эти выцветшие краски, слышать эти приглушённые звуки. Она хотела туда, где он. Хотела снова увидеть его по-настоящему. Хотела, чтобы мир снова стал цветным. Заглянув в его обеспокоенное лицо, Гермиона мягко улыбнулась. Это была странная, почти счастливая улыбка, и Фред не понял её причины. — Мне нужно идти, Фред. Но я скоро к тебе приду. — Если тебе будет так легче — я буду ждать. Только давай без глупостей. Она лишь шире улыбнулась и направилась прочь с кладбища — туда, откуда можно трансгрессировать в Нору. Ветер трепал её волосы, а она уже не чувствовала холода. В голове зрел план. Она уже составляла списки книг, которые могли бы подсказать, как стать привидением Хогвартса после смерти. Как уйти из этого тусклого мира — туда, где, она верила, краски ещё существуют. 8 мая 1999 г. На столе громоздилась груда книг, пахнущих пылью и старой магией: «Призрачные переходы: анатомия послесмертия», «За гранью завесы: магические теории привидений», «Остаться после: маги, отказавшиеся уйти», «Свет между мирами». Некоторые были настолько редкими, что названия едва читались на полустёртых корешках, а страницы рассыпались в пальцах жёлтой трухой. Продавец в лавке на Косом переулке провожал её долгим, опасливым взглядом, пока она сгребала книги в стопку. Гермиона этого даже не заметила. Теперь книги лежали раскрытые, исписанные её пометками. Свет от камина падал на страницы тусклыми оранжевыми пятнами, но ей казалось, что даже чернила выцвели, а буквы расползаются перед глазами. Она читала часами — делала заметки, зачёркивала, перечёркивала обратно. Ела, только когда голод становился невыносимым. Спала, только когда глаза отказывались различать строчки. Ни одна книга не давала ответа. Все описывали призраков — их природу, повадки, теории происхождения, — но ни одна не говорила, как стать одним из них. Гермиона упрямо продолжала читать, чувствуя, как надежда с каждым днём истончается. Иногда она ловила себя на том, что улыбается, — просто вспоминая его голос. А потом опускала глаза на страницы, сжимала губы и шептала: — Я всё равно найду способ. В этих словах не было сомнения. Только холодная, спокойная одержимость — та самая, что когда-то заставляла её варить оборотное зелье на втором курсе, та, что вела её через лес, когда они искали крестражи. Только теперь цель была иной. 15 мая 1999 г. Через неделю она стояла у массивных дверей архива Министерства магии. Здесь было ещё темнее, чем она помнила. Пыль висела в воздухе серой взвесью, и свет магических ламп казался тусклым, нездоровым, желтушным. Ей пришлось уговаривать Кингсли лично — использовать свой статус, прошлые заслуги, почти умолять. Он нехотя выдал пропуск, и взгляд у него был тяжёлый. — Я знаю, что тебя не нужно учить, как обращаться с книгами. Но всё равно напомню: там есть фолианты старше не только меня, но и Николаса Фламеля. Будь осторожна. Она проводила в архиве недели. Сутками листала старинные свитки, отчёты, протоколы. Запах старого пергамента въелся в волосы, чернила оставляли тёмные пятна на подушечках пальцев. Она почти не замечала смены дня и ночи — в архиве не было окон, и время измерялось только количеством прочитанных страниц. Именно здесь Гермиона впервые нашла классификацию духов: Неприкаянные, чьи души потеряли путь. Проклятые, удерживаемые тёмными чарами. И те, кого держит любовь или боль, — сильное чувство, не отпускающее их из мира живых. Гермиона уставилась на последнюю строчку. «Связь через чувство, чистое и искреннее, может удержать душу». Она перечитала трижды. Фред относился к этой категории — она знала это наверняка. Он остался из-за них. Из-за Джорджа. Из-за любви, что не угасла. Но ответов, как сделать это осознанно, не было. И Гермиона впервые позволила себе заплакать прямо там — за столом, среди пыльных папок и тусклого, умирающего света лампы. Слёзы капали на пергамент, размывая старинные чернила, а она всё повторяла шёпотом: — Я найду. Я всё равно найду. 6 июня 1999 г. Прошёл месяц с того вечера на кладбище. Гермиона стояла на пороге старого дома на площади Гриммо. Она похудела, под глазами залегли тени, а взгляд приобрёл то самое выражение — сосредоточенное, почти лихорадочное, — которое когда-то появлялось у неё только во время экзаменов. Гарри удивился, но улыбнулся тепло. — Гермиона! Что ты здесь делаешь? — Мне нужен доступ к библиотеке Блэков, — быстро проговорила она, и слова были слишком чёткими, слишком отрепетированными. — Работаю над проектом. Очень старый артефакт. Засекречено, так что… не могу вдаваться в подробности. Он не стал задавать вопросов — просто кивнул. Джинни тоже. С тех пор Гермиона почти не выходила из библиотеки. Здесь было ещё темнее, чем в архиве Министерства. Высокие стеллажи терялись в густом сумраке, и свет её палочки выхватывал лишь ближайшие корешки — потрескавшуюся кожу, тусклую позолоту, паутину. Слои пыли лежали на всём, как серый саван. Запах стоял тяжёлый: старое дерево, сырость, тлен и что-то ещё — что-то острое и пряное, будто остатки тёмной магии, въевшейся в страницы. Она питалась бутербродами, которые Джинни оставляла на подоконнике у двери, и кофе, который сам собой остывал рядом с книгами. Иногда Гарри выгонял её спать, но ненадолго — через несколько часов она снова сидела за столом, с потухшими глазами и дрожащими пальцами, что листали фолианты в поисках невозможного. Краски мира окончательно выцвели. Еда потеряла вкус. Звуки дома — шаги, голоса, смех — доносились до неё как сквозь толстый слой ваты. Она существовала в коконе из тишины и полумрака, и единственным, что имело значение, были строки на старых страницах. 18 июня 1999 г. — Она опять не выходила весь день, — тихо сказала Джинни, ставя поднос у двери. — Даже не притронулась к еде. Гарри посмотрел на закрытую дверь библиотеки. Из-под неё пробивалась тонкая полоска света — единственное свидетельство того, что Гермиона всё ещё там. — Это Гермиона, — пожал он плечами, пытаясь улыбнуться. — Наверное, просто нашла что-то интересное. — Надеюсь, она так не потеряет себя, — мрачно добавила Джинни. Но она уже потеряла. Вернее — сама того не зная, нашла то, ради чего готова была потерять всё остальное. 20 июня 1999 г. Две недели прошли в тумане. И вот, поздно ночью — или, может, рано утром, она уже не различала, — Гермиона наткнулась на тонкую книгу без названия. Только потускневший герб Блэков на переплёте, едва различимый под слоем пыли. Внутри — строчки, написанные латынью. Страницы были хрупкими, как крылья мёртвой бабочки, и пахли чем-то острым — не то старыми травами, не то тёмной магией. Ритуал. Разделённый на две части: зелье и руны, которые нужно нанести на одежду и в месте смерти. Гермиона читала медленно, шевеля губами и водя пальцем по строкам. Дочитала до конца. Потом перечитала снова. Потом — в третий раз. И вдруг рассмеялась — тихо, глухо, с каким-то страшным облегчением. Смех прозвучал хрипло в мёртвой тишине библиотеки, и эхо подхватило его, разбило о высокие стеллажи и утопило в пыли. Она нашла. Ингредиенты были редкими, почти невозможными. Зелье требовало ночной варки в течение трёх месяцев — каждую ночь, без перерыва, с точностью до минуты, при определённой фазе луны. Руны нужно было чертить точно, хирургически. Любая ошибка грозила не просто смертью, а чем-то похуже — окончательным исчезновением, растворением души в пустоте. Но теперь это не имело значения. Она знала, что сможет. Главное — она нашла способ.