Глава 1: Троица с Элм-стрит

Бруклин, осень 1927 года.

Двор между кирпичными стенами домов на Элм-стрит был для Памелы Смит целой вселенной. Здесь, в восемь лет, она поняла главное правило жизни: чтобы выжить, нужно быть быстрее, громче или хитрее. А лучше — иметь надёжный тыл. Её тыл, в виде двух мальчишек с верхнего этажа, появился самым решительным образом. Билл Кармайкл, местный задира на два года старше, отобрал у неё новый мяч — подарок отца на день рождения. Памела, сцепив зубы и сжимая кулаки, уже готовилась броситься на обидчика в совершенно безнадёжную атаку, когда из-за угла выскочил Стив Роджерс. Он был таким же тощим, как и она, но казался ещё меньше из-за вечной куртки не по размеру. Однако он был очень справедливым мальчишкой. — Верни мяч, Кармайкл! — выпалил Стив, вставая между Биллом и Памелой. Билл фыркнул: — А что ты сделаешь, Роджерс? Чихнёшь на меня? Убирайся, пока цел. Стив не убрался. Он вцепился в рукав Билла, пытаясь вырвать мяч. Ответный толчок отбросил его к стене, но он тут же вскочил, кашляя, и снова пошёл вперёд. Это было одновременно самое безумное и самое благородное, что видела Памела. Следом появился Джеймс Барнс, которого все звали Баки. Он шёл не спеша, с беззаботным видом. — Билл, Билл, — покачал головой Баки. Ему было десять, и он уже тогда казался взрослее своих лет. — Опять маленьких обижаешь? Скучно, право. Он не кричал. Он даже улыбался. Но в его позе, в спокойном, оценивающем взгляде было что-то, что заставило Билла поморщиться. — Барнс, это не твоё дело! — Видишь ли, Стив — моё дело, — Баки указал в сторону своего друга. — А раз Памела дружит со Стивом, то и она моё дело. Так что мяч. Сейчас. Он не повысил голос, но Билл, покраснев, швырнул мяч на землю и, бормоча угрозы, ретировался. Баки подошёл к Стиву, помог ему отряхнуться. — Я же говорил, не лезь, пока я не вернусь. — Не мог ждать, — простонал Стив, потирая ушибленный бок. — Дурак, — сказал Баки, но в его голосе звучала явная нежность. Потом он повернулся к Памеле, поднял мяч и протянул ей. — Держи, солдат. Хорошо держалась. Памела взяла мяч, глядя на него широко раскрытыми глазами. В тот момент Баки Барнс казался ей воплощением рыцаря из книжки, которую она читала с отцом. Высокий, улыбчивый, непобедимый. — Спасибо, — выдавила она. — Не за что. Просто запомни: если этого мешка с костями рядом нет, — он ткнул большим пальцем в Стива, — а тебе кто-то грубит, кричи во всю глотку БАКИ! Я услышу. Договорились? Она кивнула, и в её сердце, ещё не знавшем любви, поселилось что-то прочное, как скала: абсолютное доверие. Так и началась их троица.

***

Бруклин, весна 1929 года.

Дружба их крепла в мелких, повседневных приключениях. Они собирали металлолом для сдачи, чтобы скопить на три билета в кино. Баки, самый сильный и ловкий, таскал самые тяжёлые куски. Стив, обладавший невероятной для его хрупкости упрямой выносливостью, не отставал. Памела, которой отец-механик с ранних лет вложил в руки инструменты, была их техническим экспертом — определяла ценность железа и чинила всё, что ломалось, включая велосипед Баки. Они сидели на пожарной лестнице, деля бутылку содовой на троих, и смотрели, как закат красил кирпичные стены в золото и пурпур. — Я, когда вырасту, стану лётчиком, — заявил Баки, глядя в небо. — Буду летать выше всех этих облаков. Как Линдберг, только круче. — А я буду художником, — тихо сказал Стив. Он почти никогда не говорил о своих мечтах вслух, но здесь, на их лестнице, мог себе это позволить. — Буду рисовать правду. То, что люди должны видеть. Оба мальчика посмотрели на Памелу. Она, сжимая колени, задумалась. — А я хочу много знать. Хочу прочесть все книги в библиотеке. И, может быть, учить других. Чтобы никто и никогда не мог сказать им, что они слишком маленькие или слишком слабые, чтобы что-то понять, — она посмотрела на Стива и улыбнулась. Баки фыркнул. — Ну, значит, Стив будет рисовать правду, Пэм будет её объяснять, а я буду вас обоих от всяких негодяев защищать. Идеальная команда! Он обнял их обоих за плечи, и Памела почувствовала, как по её щекам разливается тепло. Это было счастье. Простое и ясное, как летний день.

***

Бруклин, зима 1930 года.

Стив сильно простудился. Слабое здоровье и сырая квартира делали своё дело. Баки, узнав, что его друг не выходит уже три дня, разработал операцию по спасению. В неё, естественно, была посвящена Памела. Она стояла на страже у подъезда, пока Баки, проявив чудеса ловкости, пробирался по чёрному ходу к булочной мистера Фельдмана. Через десять минут он вернулся, прижимая к груди за пазухой две чуть помятые, но ещё тёплые булочки с корицей. — Половина плана выполнена! — торжествующе прошептал он. — Теперь доставка! Пробраться в квартиру Роджерсов было проще — миссис Роджерс, уставшая после ночной смены в больнице, крепко спала. Они, как тени, проскользнули в комнату Стива. Тот лежал, бледный, с лихорадочным блеском в глазах, но увидев их, слабо улыбнулся. — Вы с ума сошли. Вы же заразитесь. — Заткнись и ешь, — без церемоний сказал Баки, сунув ему булку. — Это лекарство от Пэм. Говорит, корица греет лучше горчичников. Памела, краснея (она ничего такого не говорила), достала из кармана самодельную открытку с пожеланиями скорейшего выздоравления. Стив взял открытку. — Спасибо, ребята. Лучшая медицинская помощь в Бруклине. Они просидели с ним до темноты, рассказывая новости двора, споря о последнем матче «Доджерс» и строя планы на лето. Памела смотрела на Баки, который, смеясь, поправлял Стиву подушку, и думала, что быть частью этой команды — самое важное дело в её жизни.

***

Бруклин, лето 1931 года.

Мальчишкам было тринадцать и четырнадцать. Памеле двенадцать. Что-то начало меняться. Памела больше не хотела лазать по стройкам и гонять мяч — ей стало интереснее читать книжки, которые давал Стив, и обсуждать их. Она заметила, что плечи у Баки стали шире, а голос иногда срывается на смешные ноты. И заметила, что ловит на себе его взгляд чаще, чем раньше. Однажды они втроём пошли на ярмарку. Баки выиграл в стрельбе из пневматической винтовки дешёвенькое, но милое колечко с голубой стекляшкой. Он покрутил его в пальцах, посмотрел на Стива, что-то обдумывая, а потом небрежно сунул Памеле. — На, носи на здоровье. Всё равно мне не к чему. Колечко было велико, но Памела надела его на большой палец, и сердце забилось у неё так, будто она только что выиграла не игрушку, а самый главный приз в мире. Позже, когда Стив отлучился посмотреть на выступление силачей, они остались вдвоём у палатки с лимонадом. Памела вертела колечко на пальце. — Спасибо, — сказала она, не глядя на него. — Оно красивое. — Да ерунда, — отмахнулся Баки, но потом, вдруг заговорил серьёзно: — Эй, Пэм. Ты же не станешь, как эти дуры из школы, которые только и делают, что крутятся перед зеркалом? Она возмутилась: — Конечно нет! — И правильно. Ты классная. Лучший механик на районе, — он улыбнулся своей старой, знакомой улыбкой, но в глазах появилось что-то новое, смущённое. — Не меняйся, ладно? — А ты не становись занудой, как мистер Хиггинс с третьего этажа, — парировала она, чувствуя, как горит лицо. Он рассмеялся, и всё снова стало как прежде. Почти. Потому что когда он помогал ей спуститься с высокой ступеньки, его рука на её запястье задержалась на секунду дольше, чем было необходимо. Вечером, возвращаясь домой под тёплым летним небом, Баки шёл между ними, перекидываясь шутками. Но иногда его плечо мягко касалось плеча Памелы, и она ловила себя на мысли, что ярмарка, со всеми своими огнями и музыкой, была не такой уж и интересной. Самым интересным был этот тихий путь домой, под усыпанное звёздами небо Бруклина, в компании двух лучших людей на свете. Одного — своего брата по духу. Другого... другого она ещё боялась назвать. Она сжала в кармане колечко с голубой стекляшкой. Впереди было ещё целое лето, а потом — осень, зима, весна. Целая жизнь, которая казалась такой же бесконечной и обещающей, как звёздная дорога над их головами. Они были неразлучны. Они были троицей с Элм-стрит. И ничто, казалось, не могло это изменить.