Глава 2: Промежуток между «до» и «после»

Бруклин, осень 1936 года.

Памеле Смит исполнилось семнадцать, и мир, который раньше умещался во дворе на Элм-стрит, начал стремительно расширяться. Но его центр по-прежнему оставался неизменным. Стив, вечно что-то зарисовывающий в свой потрёпанный блокнот, и Баки, чья мальчишеская угловатость на глазах превращалась в уверенную мужскую стать. Они всё ещё были троицей, но что-то неуловимо менялось. Памела ловила на себе взгляд Баки — уже не быстрый, украдкой, а долгий, задумчивый. Он задерживался на ней, когда она, увлечённая спором с Стивом о новой книге Хемингуэя, жестикулировала или заливалась смехом. И она чувствовала этот взгляд кожей — тёплым, смущающим приливом крови к щекам. Однажды октябрьским вечером они шли с просмотра нового фильма. Стив, замерзший и раскритиковавший сюжетную несуразность, отправился домой раньше. Они с Баки остались вдвоём на почти пустой ночной улице, под светом одинокого фонаря. — Ты сегодня в кино почти не смотрела на экран, — вдруг сказал Баки. — Это неправда, — солгала Памела, чувствуя, как замирает сердце. — Правда. Ты смотрела на Стива. Потому что он кашлял. И на меня. Потому что я… — он запнулся. — Потому что я зевал. Скучный фильм. Она молчала, не зная, что ответить. — Знаешь, Пэм, — начал он, глядя куда-то поверх её головы. — Иногда мне кажется, что мы всё ещё сидим на той пожарной лестнице и делим содовую. Только сода кончилась, лестница шатается, а облака, до которых я хотел долететь теперь какие-то другие. Она посмотрела на него — этого высокого, красивого парня, в глазах которого вдруг промелькнула тень незнакомой ей усталости. И поняла, что он боится. Боится этого промежутка между «было» и «будет», в котором они застряли. — Колечко ещё не сломалось, — тихо сказала она, доставая кольцо с голубой стекляшкой. Она носила его на тонкой верёвочке на шее, под блузкой. Баки взглянул на него, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — И не сломается, — пробормотал он. Потом, решительно выдохнув, посмотрел ей прямо в глаза. — Памела. Давай пойдём куда-нибудь. Только вдвоём. Не в кино. Может, погуляем у моста в субботу? Это не было похоже на тысячу их прошлых прогулок втроём. Это было Приглашение. С большой буквы. Мир сузился до света фонаря, до его напряжённого взгляда и до бешено стучавшего в её висках пульса. — Да, — выдохнула она. — Давай.

***

Бруклин, лето 1938 года.

Их тайные прогулки давно перестали быть тайными для Стива. Он отреагировал на это с типичной для него мудрой сдержанностью — просто как-то раз сказал: — Я рад за вас. Только, ради всего святого, если вы начнёте строить друг другу глазки при мне, я уйду. Меня и тошнить начинает от этой слащавости в фильмах. После этого всё встало на свои места. Они по-прежнему были троицей. Просто двое из них теперь держались за руки, когда Стив шёл на полшага впереди, увлечённо рассказывая о новой выставке Однажды вечером Баки с Памелой сидели на крыше его дома. Внизу гремел Бруклин, а здесь, над всем миром, было тихо и по-особенному своё. — Я подал заявление в лётную школу, — негромко сказал Баки, глядя на краснеющее закатное небо. Памела почувствовала, как внутри всё сжалось. — Это же опасно. — Это интересно, — поправил он. — И почётно. Мир, Пэм, он пахнет порохом. Из-за океана. Не знаю, долетит ли эта вонь до нас, но хочется быть готовым. Хочется что-то уметь. Он говорил о мечте десятилетнего мальчишки, но в его голосе не было детского восторга. Была решимость взрослого мужчины, который уже видел очертания грозы на горизонте. — А что с Стивом? — спросила она, перебирая пальцами его ладонь. Баки поморщился. — Пытается записаться везде, где только можно. Его, конечно, гонят в шею. И слава Богу, — он произнёс это с такой нежностью, что у Памелы защемило сердце. — Я не представляю… Он не создан для этого, Пэм. Он создан, чтобы всё это потом нарисовать. Чтобы напомнить людям, что там было хорошо. А не только… Он не договорил. Не нужно было. — А ты создан? — шепотом спросила Памела. Баки долго смотрел на горизонт, потом повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, почти суровым. — Я создан, чтобы защищать. Тебя. Его. Этот дурацкий двор, и этот дурацкий город, и всё, что мне дорого. Если придётся. Он сказал это так просто, как констатировал бы факт. И в тот момент она поняла, что война для них — это уже не заголовки в газетах. Это будущее. И оно подбирается слишком быстро.

Бруклин, май 1941 года.

Проводы Баки в тренировочный лагерь были похожи на плохо репетированную пьесу. Миссис Барнс плакала, Стив молча хмурился, засунув руки в карманы, а сам Баки шутил и улыбался своей самой бесшабашной, улыбкой, которая не достигала глаз. Когда настала её очередь прощаться, он отвёл её в сторону, за угол подъезда. Никто не видел, как его уверенность вдруг растаяла, оставив лишь голый, детский страх. — Пэм, слушай, — он говорил быстро, сжав её руки в своих. — Я буду писать. Каждый день. Ты только… — Я буду ждать, — перебила она, потому что иначе расплачется. — Каждый день. — И присмотри за Стивом. Не дай ему наделать глупостей. — Обещаю. — И… — он запнулся, впервые за всё время словно потеряв дар речи. — Твоё кольцо... Носи его, пока я не вернусь. А потом я куплю тебе настоящее. Когда всё это закончится. Обещаю. Она кивала, не в силах вымолвить ни слова, сжимая кольцо так, что оно впивалось в ладонь. Он наклонился и поцеловал её — нежно, почти несмело, как в самый первый раз. В этом поцелуе было прощание со всем их общим прошлым. — Я вернусь, — прошептал он ей в губы. — Жди. Потом он развернулся и зашагал к ожидавшему его автобусу, не оглядываясь. Силуэт его, прямой и решительный, растворился в пыльном майском свете. Стив обнял её за плечи, и они долго стояли так, слушая, как плачет его мать.

***

1941-1945: Бумажная любовь.

Потом начались письма. Сначала толстые конверты, пахнущие чужими землями, полные сбивчивых, ярких описаний, плоских шуток и тёплых, интимных строк, предназначенных только для её глаз. Она заучивала их наизусть. Потом письма стали реже, короче, наспех исписанные. В них появилась усталость, которую он уже не мог скрыть. Потом — горькая похвальба: «Представляешь, меня и Стива (!) хотят взять в какой-то особый отряд. Говорят, мы показали себя. Не волнуйся за нас». Она волновалась. Каждую секунду. Носила старое ярмарочное колечко на цепочке, как доспех. Работала в библиотеке, училась, писала ему длинные ответы, в которых выстраивала воздушные замки их будущего: дом, сад, может быть ребёнок, вечера у камина, где Стив будет читать им свои новые книги. Она создавала для него мир, ради которого стоило вернуться. Последнее письмо пришло в марте 1945-го. Оно было особенно светлым, почти невероятно спокойным. «Скоро. Чувствую, скоро всё закончится. Держись, моя хорошая. Скоро я буду дома. И мы наконец-то пойдём в тот ресторан. Я тебе столько всего расскажу. Люблю тебя. Твой Баки». Через три недели к дому Барнсов подъехала официальная машина. Памела видела это из окна библиотеки. У неё подкосились ноги, и она уронила стопку книг. Мир не рухнул. Он замер. Он стал плоским, чёрно-белым и невероятно тихим.

Бруклин, июнь 1945 года.

Потом были похороны с пустым гробом. Могила, которой не должно было быть. Стив, стоящий рядом с ней, бледный как смерть, сжимающий в кулаке какую-то телеграмму. Он пытался что-то сказать, обнять её, но она отстранилась. Её горе было слишком острым, слишком личным, чтобы делить его даже с ним. Она подошла к краю свежей ямы, посмотрела на ящик, в котором не было его тела, на гранитную плиту с его именем. И положила туда, в сырую землю, первое, что пришло в руки — карандаш, который держала. Пустяк. Глупость. Но ей казалось, что если положить что-то своё, часть этой чудовищной пустоты заполнится. Потом была бесконечная череда дней, растянувшихся в унылую, серую линию. Она ходила на работу, улыбалась соседям, помогала миссис Барнс по хозяйству. И каждый вечер приходила сюда. К камню. Разговаривала с ним. Рассказывала, как прошёл день. Держала в руке тёплую от тела и холодное от времени стеклянное колечко. Иногда приходил Стив. Молчал рядом. Потом он тоже исчез. Пропал без вести. Для Памелы это стало последним ударом. Теперь она была абсолютно одна. Со своей верностью призраку. Со своей любовью к мальчику из прошлого, который навсегда остался двадцативосьмилетним на пожелтевшей фотографии в газете. Так прошли годы. Два. Четыре. Она не позволила себе увянуть, она просто остановилась. Её жизнь превратилась в ожидание, которое уже не имело объекта. Она ждала, потому что не знала, как ещё жить. И вот, в марте 1949-го, стоя у могилы в пронизывающем весеннем ветру, она услышала за спиной шаги. Тяжёлые, уверенные, чужие. И обернулась. На краю её остановившегося мира стоял Стив Роджерс. Не её Стив. Другой. Высокий, могучий, с лицом, на котором читалась тяжесть прожитых десятилетий. И он смотрел на неё глазами, полными такой же боли, какая съела её изнутри. — Памела, — сказал он, и его голос был голосом друга, но звучал из другого времени. — Мне нужно тебе кое-что сказать. О Баки. И ледяной, безжалостный ветер внезапно стих, будто затаив дыхание вместе с ней. Словно весь мир замер в ожидании слов, которые должны были всё перевернуть.