Глава 7: День открытых дверей

Утро начиналось с той особенной, выученной за неделю тишины, когда единственным звуком было урчание холодильника и редкие шаги соседей за стеной. Памела сидела за столом и вглядывалась в экран смартфона, где мерцал список вакансий. Сэм научил её пользоваться сайтами для поиска работы, но каждый запрос, каждое нажатие на «откликнуться» давалось с ощущением, что она отправляет бутылку с запиской в бескрайнее море. Официантка. Продавец-консультант. Администратор в стоматологию. Памела читала описания и чувствовала, как внутри разрастается холодок. Она умела работать руками, умела чинить, умела находить общий язык с людьми в своём времени. Но здесь всё было иначе. Кассы-автоматы, терминалы оплаты, программы учёта, дресс-коды, корпоративная этика — слова, которые звучали как пароль от закрытой двери. Она отложила телефон и посмотрела в окно. Бруклин жил своей жизнью — быстрой, шумной, равнодушной к её растерянности. Где-то там, этажом ниже, Баки, наверное, пил свой чёрный кофе у окна. Или не пил. Или его вообще не было дома. Она поймала себя на том, что думает о нём, и тут же одёрнула. Хватит. У неё своя жизнь. Своя территория. Свои проблемы. Она снова взяла телефон, и вбила в строку поиска единственные слова, которые она хотела бы встретить: книги, архив, букинист. Десяток вакансий тут же выплыл на экран. «Менеджер цифрового контента для библиотечной системы». «Специалист по оцифровке архивных документов (уверенный пользователь пк)». Её сердце сжималось. Она пролистывала дальше, и тут одно объявление зацепило взгляд. Оно было коротким, почти небрежным, без ярких значков и требований к многозадачности, стрессоустойчивости или знанию различных электронных платформ. «Требуется помощник в книжный магазин. Грязная работа, низкая оплата, тишина и пыль гарантированы. Ценятся внимание к деталям и уважение к бумаге. Опыт не обязателен». Это было всё. И адрес — в старом, незнакомом ей квартале Бруклина. Она скопировала его в карты. Она оделась тщательно, как на экзамен. Новые тёмно-серые брюки, белая блузка. Волосы собрала в низкий пучок, как делала всегда, работая в библиотеке сороковых. Взглянула на себя в зеркало в прихожей. Из отражения на неё смотрела женщина, которую она почти не знала. Слишком бледная, слишком напряжённая.

***

Магазин нашёлся не сразу. Памела прошла по указанному адресу дважды, прежде чем заметила неприметную дверь между витриной химчистки и входом в пиццерию. Над дверью висела старая, выцветшая вывеска: «Книжная лавка мистера Эбернати». Она толкнула дверь, и над головой звякнул колокольчик. Звук был до боли знакомым. В маленьких лавках её детства такие же колокольчики оповещали хозяев о приходе покупателей. Внутри было темно, пыльно и невероятно, до слёз уютно. Книги громоздились на стеллажах от пола до потолка, лежали стопками на полу, торчали из коробок в углах. Пахло старой бумагой, типографской краской и чем-то ещё — может быть, кофе, может быть, табаком. Слабый свет сочился сквозь пыльное окно, выхватывая из полумрака корешки в коже и потёртом коленкоре. — Если вы за пиццей, то вход справа, — раздался голос откуда-то из глубины, низкий, с хрипотцой и откровенным раздражением. — Я по поводу работы, — ответила Памела, вглядываясь в темноту. Тишина. Затем скрип стула, шаркающие шаги, и из-за высокого стеллажа показался мужчина. Мистер Эбернати был именно таким, каким она и представляла себе хозяина такой лавки. Ему было под семьдесят, а может, и все восемьдесят — возраст в этом времени она определяла с трудом. Высокий, сутулый, с копной седых, давно не стриженных волос и кустистыми бровями, под которыми прятались удивительно живые, тёмные глаза. На нём был старый свитер с протёртыми локтями и клетчатая рубашка, торчащая из-под него неопрятным воротником. В руках он держал чашку, от которой поднимался пар. — На собеседование, значит, — буркнул он, окидывая её взглядом с головы до ног. Взгляд цепкий, оценивающий, но не злой. Скорее, изучающий. — Молодовата. И выглядишь так, будто с обложки журнала сбежала. Такие у меня долго не задерживаются. Памела растерялась. Молодовата? Ей тридцать один год по паспорту, который лежал в её сумочке, и сто четыре — по правде, которую она носила в душе. — Я не сбегу, — сказала она твёрже, чем ожидала. — И книги знаю. Мистер Эбернати хмыкнул, сделал глоток из чашки и, не говоря ни слова, развернулся и ушёл обратно за стеллаж. Памела постояла секунду в нерешительности, а потом последовала за ним. В глубине лавки обнаружилось нечто вроде подсобки — заваленный книгами стол, два стула, обшарпанный шкаф и маленькое окно, выходящее во двор. Мистер Эбернати уже сидел на одном из стульев, жестом указав ей на второй. — Садись. Кофе будешь? Только не жди, что я буду подавать. Сама наливай, вон там, — он кивнул в угол, где на тумбочке стояла допотопная кофеварка, каких Памела даже в своём времени не видела. — Спасибо, не надо, — она села, положив сумку на колени. Он снова оглядел её, теперь внимательнее, дольше задержавшись взглядом на её руках — аккуратных, но с мозолями. — Руки у тебя рабочие, — заметил он. — Я много чем занималась, — осторожно ответила Памела. — В том числе в библиотеке работала. В старой. — В старой, — повторил он, и в его голосе послышалась усмешка. Он отставил чашку и наклонился вперёд, опираясь локтями о стол, заваленный бумагами. — Слушай сюда, девочка. Мне нужен не продавец. Мне нужен человек, который сможет разобраться в этом бардаке, — он обвёл рукой пространство вокруг. — Который не испугается пыли, не сбежит через неделю и не будет ныть, что тут пахнет старьём. Платёж — минималка плюс процент с продаж. График плавающий. Иногда придётся таскать коробки. Иногда — общаться с чудаками, которые ищут книги, каких не существует. Иногда — сидеть в тишине и следить, чтобы никто не спёр редкое издание. Справишься? Памела смотрела на него и чувствовала, как внутри отпускает. Это было так знакомо, так по-человечески просто, что она едва не рассмеялась от облегчения. Никаких тестов на профпригодность. Никаких вопросов о дипломах и опыте работы в двадцать первом веке. Просто — справишься или нет? — У меня только один вопрос, — сказала она. — Когда приступать? Мистер Эбернати глянул на неё исподлобья, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Прямо сейчас. Если не боишься, что я тебя работой завалю. — Не боюсь, — ответила Памела, и это была чистая правда.

***

Первый рабочий день пролетел как одно мгновение — длинное, полное, утомительное и удивительно счастливое мгновение. Мистер Эбернати, представившийся просто «Мистер Эбернати» (имени она так и не узнала, да и не решилась спросить), оказался именно таким начальником, каких она опасалась и одновременно уважала. Он не учил, не водил за ручку, не объяснял дважды. Он просто давал задания — коротко, сухо, и ждал результата. Когда Памела ошиблась в первый раз (перепутала секции), он лишь крякнул и буркнул: — Глаза разуй, там же таблички висят. Когда она во второй раз принесла не ту стопку книг для расстановки, он тяжело вздохнул и показал сам, молча, быстрыми, уверенными движениями. Но в его ворчливости не было злости. Была усталость человека, который слишком долго всё тащил на себе и уже не верит, что можно иначе. А ещё — Памела чувствовала это каким-то внутренним чутьём — в ней самой он видел не просто рабочую силу. Видел кого-то, кто тоже знает, что такое нести своё в одиночку. К концу дня она вымоталась так, что ноги гудели, а спина ныла. Но эта усталость приносило ей необходимое удовлетворение. Она расставила книги, разобрала две коробки с поступлениями, помогла пожилой женщине найти сборник стихов, и научилась пользоваться стареньким кассовым аппаратом, который, к её удивлению, оказался не сложнее тех, что она помнила. — Неплохо для первого дня, — буркнул мистер Эбернати, когда она уже собиралась уходить. Он сидел за своим столом в подсобке, листая какую-то потрёпанную книгу в кожаном переплёте. — Завтра к десяти. Не опаздывай. — Не опоздаю, — пообещала Памела. Уже у двери она обернулась. В сумраке лавки, заваленной книгами, мистер Эбернати казался частью этого пространства — таким же старым, потёртым, но живым. Как те самые книги, которые никто не читает, но без которых комната теряет душу. — Мистер Эбернати, — позвала она. — А почему вы взяли меня? Без опыта, без рекомендаций? Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. — А ты, девочка, думаешь, я не вижу, когда человек врёт, а когда — нет? — ответил он вопросом на вопрос. — Ты не врёшь. Ты просто не всё рассказываешь. Но это твоё дело. Мне важно, чтобы человек за книгу брался с уважением. А ты берёшься. Я видел, как ты на них смотрела. Как на старых друзей. Он снова уткнулся в книгу, давая понять, что разговор окончен. Памела вышла на улицу, и вечерний Бруклин встретил её прохладой и огнями. Она шла к метро — уже почти не боясь, уже почти привычно — и чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое, почти забытое. Она нужна. Она на что-то годна в этом мире. У неё есть работа. У неё есть свой угол. У неё есть Лидия. И даже Баки — этажом ниже, пусть и за семью замками.

***

Дома её ждал сюрприз. Едва она переступила порог своей квартиры и скинула туфли, в дверь постучали. Памела открыла и чуть не рассмеялась от умиления. Лидия стояла на пороге с бутылкой красного вина в одной руке и двумя изящными бокалами в другой. На ней был свободный шёлковый халат поверх пижамы, а на ногах — пушистые тапки в виде зайцев. — Ну как прошёл первый рабочий день? — спросила она, входя без приглашения. — Рассказывай всё. — Откуда ты знаешь, что у меня был первый рабочий день? — удивилась Памела, закрывая дверь. — Дорогая, я живу в этом доме дольше, чем ты на этом свете. Я знаю, когда у кого сдают нервы, когда у кого роман, а когда у кого первое собеседование, — Лидия уже хозяйничала на маленькой кухне, ловко открывая бутылку принесённым с собой штопором. — Я видела, как ты утром выходила. Вся на нервах. Такое не пропустишь. Памела опустилась на диван, чувствуя, как напряжение дня наконец отпускает. Лидия разлила вино по бокалам, один протянула ей, сама устроилась в кресле напротив, поджав под себя ноги в заячьих тапках. — Ну? — поторопила она. — Не томи. — Я устроилась помощником в книжный магазин, — начала Памела, и слова полились сами собой. Она рассказала о пыльной лавке, о колокольчике над дверью, о ворчливом старике, который говорил сквозь зубы, но почему-то вызывал доверие. О книгах, которые пахли домом. О том, как она помогала женщине искать сборник стихов. О кассовом аппарате. О том, как вымоталась и как это было приятно. Лидия слушала молча, потягивая вино, и в её глазах разгорался интерес. — Эбернати, говоришь? — переспросила она, когда Памела закончила. — Звучит как персонаж из романа. Седой, ворчливый, живёт среди книг? — она хмыкнула. — Прямо готовый герой для какой-нибудь истории. — Он самый, — кивнула Памела. — Сказал, что я должна уважать бумагу. И что платить будет мало. — И ты согласилась? — Согласилась. Лидия откинулась в кресле, внимательно разглядывая Памелу поверх бокала. В её взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. — Знаешь, я, наверное, тоже хотела бы на него посмотреть. На этого твоего книжного червя. Просто из любопытства. Давно не встречала мужчин, которые не пытаются казаться лучше, чем они есть. — Думаю, он бы оценил твоё печенье, — вдруг сказала Памела, и сама удивилась тому, как это прозвучало. — Он производит впечатление человека, который печенье любит больше, чем комплименты. Лидия рассмеялась — низко, с хрипотцой, запрокидывая голову. — О, Господи, ты только что описала идеального мужчину! Печенье вместо комплиментов! — она отсмеялась и покачала головой. — Ладно, уговорила. Как-нибудь испеку ему корзинку. Ради эксперимента. Посмотрим, растает ли старый ворчун. Памела улыбнулась, чувствуя, как вино и присутствие этой невероятной женщины делают вечер почти уютным. Почти домашним. — Знаешь, — сказала она тихо, — сегодня, когда я стояла среди этих книг, я вдруг подумала: а ведь это первый раз за очень долгое время, когда я чувствую, что нахожусь на своём месте. Лидия подняла свой бокал. — За первый день на своём месте, — сказала она. — И за то, чтобы их было много. — За это, — отозвалась Памела, чокаясь. Вино было терпким, тёплым, обволакивающим. За окном шумел Бруклин двадцать первого века. Где-то внизу, в своей квартире, Баки, наверное, снова сидел в темноте, глядя в одну точку. Где-то в городе, в старой книжной лавке, мистер Эбернати допивал свой остывший кофе. А здесь, на маленькой кухне, две женщины разного возраста и из разных миров пили вино и молчали — той особенной тишиной, когда слова уже не нужны. Лидия поставила свой пустой бокал на стол, поднялась и поправила халат. — Ладно, старушке пора спать. — она направилась к двери, но у порога обернулась. — Эй, Памела. Ты только это... не исчезай. А то я уже привыкла, что рядом со мной кто-то живёт. Одной скучно. — Не исчезну, — пообещала Памела. — Куда я денусь. — Вот и славно, — Лидия подмигнула и скрылась за дверью, оставив после себя лёгкий запах духов и вина. Памела закрыла дверь, прибрала со стола, потом остановилась посреди кухни и просто выдохнула. День был длинный. Хороший. Утомительный. Она прошла в спальню, стащила с себя блузку, натянула ту самую серую рубашку Баки — уже почти свою, почти привычную — и забралась с ногами на диван. Телефон пиликнул — Сэм прислал смешную картинку с котом, который пытался поймать лазерную указку. Она улыбнулась, поставила реакцию и отложила телефон в сторону. За окном мерцали огни. Где-то сигналила машина. Соседи сверху топали так, будто решили переставить всю мебель. Памела закрыла глаза и вдруг поймала себя на том, что думает не о Баки, не о Стиве, не о прошлом. Она думает о завтрашнем дне. О том, что завтра снова будет пахнуть пылью и старой бумагой. О том, что мистер Эбернати, наверное, снова будет ворчать, а она снова будет ошибаться. И почему-то от этой мысли на душе стало спокойно. Она нащупала под рубашкой колечко на цепочке, сжала его в кулаке и провалилась в сон — без сновидений, глубокий, как в детстве, когда знаешь, что утро будет и оно будет хорошим.