Зеркало

      Денис и Алексей сидят в противоположных углах камеры. Плесень на стенах высохла и обваливается на пол хлопьями с крошкой. Алексей и Денис думают о своём. Проходит по меньшей мере два часа, оба не решаются заговорить первыми. Тишина, только капает с потолка с промежутком в четыре секунды. Лужа в центре разлилась до размера приличного настенного зеркала. Холодно, оба натурально дрожат.       — Так скоро и до минуса дойдёт, — заговаривает Алексей первым, выпуская плотные клубы пара. Сидя, он чуть ли не сжимается в комок.       Денис касается до торчащих на затылке волос, проверяя, на месте ли колючки, которые щекочут ладонь. И говорит:       — Пускай. Жевалками-то я стучать привык. Зато вода перестанет капать. Как же бесит, бесит!       Алексей горько усмехается.       — Хочу амнистию, хочу свалить отсюда, — нудит Денис. — Ты, наверное, тоже... И что, будем наперегонки каяться друг перед другом, чтобы не остаться без слушателя?       — Не угадал.       — Что же, я тебя понимаю. Не хочешь — не рассказывай. Я говорил, что уже знаю, в чём твоя вина. Я не ошибся?       — Ты парень догадливый, начитанный, — болезненно улыбается Алексей. — Лучше расскажи о своём отце.       Денис глядит в стену, у основания которой осыпалась плесень. Опять он вспоминает вопрошающую надпись, встреченную по пути в камеру четыре раза. Он делает над собой усилие:       — А что рассказывать-то? Детство моё — говно то ещё. Хотел бы я, чтобы батя был мужем депутатки. Но матушка не была депутаткой, а он бил нас, стоило ему выпить. Нет, батя был сносный. Когда не пил, конечно. И не всегда пил, — Денис задумывается и вдруг рассказывает возбуждённо: — А что, если вычеркнуть, когда выпивал — его можно образцовым отцом и мужем считать! Руки на месте, такой лук мне сделал и стрелы деревянные выточил… через полсотни метров падали, если под правильным углом запустить! Я самым известным пацаном во дворе стал, все ко мне на поклон ходили, несли явства, кушанья: чипсы. Лишь бы дал из лука пострелять. Не сказать, что бегал оборванцем. Деньги всё же водились, батя хорошо получал в литейке. И просил, чтобы матушка деньги у себя держала — так надёжнее.       Денис собирает ладонью влагу со стен и растирает руками.       — Однажды один пацан, на год старше меня, взял пострелять лук и не возвращал, собака! Я ходил за ним, говорил: теперь я хочу. А он всё равно, выхаживал, как горец, и говорил: «принеси стрелу». Я приносил, потому что стрела мне всё равно нужна, когда лук верну. А потом он выхватывал стрелу и снова стрелял. Я ходил за ним и ходил, у меня слёзы наворачивались, а он всё не возвращал. Наконец, стрелять ему надоело, и, по всей видимости, надоел я. Он залез в окно заброшенного красного кирпичного дома, само собой, с моим луком. Я полез следом. Там, в темноте здания, нас никто уже не мог видеть. Он молча смотрел на меня. Его оттушёванные очертания в тусклом свете, будто бесовские, меня напугали. Я замолчал тоже и застыл. И тут бес как дёрнется! И вспышка. — Денис касается скулы. — Впервые в жизни я получил по лицу и расплакался, он бросил мне под ноги лук и ушёл вглубь здания бить бутылки. Вечером я вернулся и не показывался матушке. Я ничего плохого не сделал, чтобы не показываться, но просто было стыдно и ощущалось как-то неправильно всё. Я посмотрел в туалете в зеркало и подумал: какой же я некрасивый! Уже взрослым, возвращаясь из раза в раз к этому зеркалу в туалете и моим заплаканным детским глазкам, я всё отчётливей понимал, что каждое лицо по-своему красивое. Красивое, если не обращать внимания на мелочи и не уродовать. Только внешние отпечатки на нём некрасивы. Кто мы такие, чтобы не соглашаться в чувстве прекрасного с природой, слепившей лицо? — Денис уводит взгляд в сторону. — Умылся, прошмыгнул мимо мамы в комнату и не выходил. Когда пришёл батя, попался ему на глаза и всё рассказал. Я думал, что он всплеснёт руками как матушка — она бы именно так отреагировала — но батя сказал: «пацаны не плачут, запомни, Дениска».       Проходит минута. Денис задумывается и, собравшись мыслями, хочет продолжить, но Алексей перебивает его:       — Я тоже хотел воспитать сына, — Алексей снимает и протирает запотевшие, треснутые очки. — Это был бы единственный сын в семье, ему не нужен успешный брат, или менее успешный. Но та, от которой я хотел сына, принадлежала другому. Единственное утешение — оставаться с её дочкой, когда она уезжает отдыхать с мужем. Даже когда девочка совсем выросла, меня просили сидеть с ней, потому что у неё было плохо со здоровьем, и она часто болела. Мне нравилось накрывать малышку одеялом, у меня возникало чувство, что я забочусь о её матери. Они так похожи...       Но Денис не слушает. Он схватил нить повествования и не хочет её отпускать.

***

      Мой батя был недоволен своей жизнью, но молчал. И только когда выпивал, заняв у кого-то — выговаривался. Говорил, что живём за его счёт, да, квартира не его — сам-то он из деревни — но ремонт в квартире — это всё благодаря ему. Требовал у матушки карточку, чтобы купить ещё выпивки. Она не давала, чтобы он «не нажрался и не прогулял», и тогда он начинал упрекать, почти плаксиво: «Зарабатываю ей сорок пять тыщ, а пятьсот рублей клянчить приходится!».       Сорок пять тысяч по нашему городу в те годы — реально много. Матушка всё равно — ни в какую. Её тоже понять можно, последствия пьянки ей знакомы, и объяснительные на работу за прогулы она ему своей рукой писала. Тогда он начинал торговаться, клянчить: «Ну, четыреста рублей хотя бы дай… ну, триста!». Тут матушка уже могла решить, дать эти несчастные триста рублей, или нет. Если давала, то он приходил обратно через пару часов, матушка его не пускала, и он спал на лестничной площадке.       Но это только давало отсрочку к будущему скандалу.       Проснувшись и зарядившись остатками бутылки, он барабанил в дверь и снова требовал деньги. Он мог барабанить часами и не есть даже, вино-водочных калорий хватало на поддержание скотской жизнедеятельности. Соседи начинали жаловаться на шум, и тогда матушка его впускала, чтобы перенести разборки внутрь квартиры. Могла вызвать ментов, но никогда этого не делала.       Уже в квартире он проходил те же этапы: сначала жаловался, сыпал бравадами о том, что он для нас сделал, как много зарабатывает; потом снова начинал торговаться, клянчить. Второй раз матушка никогда не давала денег. И тогда он начинал злиться по-настоящему: «Это мои деньги, сука!», «Я ведь возьму и уйду, будете … без соли доедать!», «Дай, сука, дай, сука, деньги!».       Матушка отправляла меня в дальнюю комнату. Тогда я слушал, накрывшись подушкой, его пьяные бравады и её плач. Потом не выдерживал, заступался за маму, и прилетало уже нам обоим. У меня лились слёзы, сами лились, скорее не от боли, а от обиды, я злился, не мог их остановить, и от этой злости на самого себя ещё больше плакал.       Тогда он тоже злился: «Реви, реви, бабёнка!». И как я ревел! А знаешь, что ещё обиднее? То, что, когда батя мне говорил: «Пацаны не плачут», я это усвоил. Я научился стоять за себя, перестал избегать драки; даже когда меня впятером запинывали, я не ронял ни слезинки. Но когда он, когда он заносил кулак…       Годам к тринадцати, когда у меня стали выделяться плечи и грудь, как бы намёком, что скоро я буду бить в ответ, уже не как сопляк, а равный, он перестал распускать руки. Но всё равно, когда напивался — ворчал и ворчал пьяный, вонючий, громкий, грязный, весь в земле, потому что валялся где попало. Он ни на минуту не затыкался! Это меня бесило не меньше, чем побои.

***

      — Это непростительно, — вставляет Алексей. — Я бы не выдержал иметь такого отца…       — Знаешь, я говорил про то, что если человека клеймить, то он на это клеймо постоянно оглядываться будет в зеркало. Но не только в этом дело. Он, то есть батя, хоть и заклеймил: «таким же буду», но он прав был, что я пойму многое, только когда вырасту. Ведь был я, так скажем, не гением, и выучился не на юриста, не на программиста, а на полировщика. Бесконечный ручной труд виснет на твоих нервах, тянет их вниз. Нервишки-то — они упругие, но всё равно рвутся, если их натягивать, не переставая. Невозможно быть идеальным, чугунным человеком, как не старайся.       Денис подходит к луже и смотрится в неё.

***

      Я снял квартиру, потому что не мог выносить этого пьяницу. И зарёкся, что не стану таким, как он. Уж я-то не буду спать на лестничной площадке! А нервы-то, нервы-то расшатывались… Помимо того, что пил с друзьями, я стал выпивать по вечерам в одиночку, чтобы расслабиться после работы. Немного, нольпяшку пива, потом две нольпяшки. Полторашку. Бутылку вина. Потом просто беспробудно и много.       Стал прогуливать работу и скулить перед начальником, когда вызывали на ковёр, лишь бы не уволили…       И вот, встретился мне батя. Уже седой, маленький такой, жалкий, кашляет. Годы литейки дали о себе знать.       Слово за слово, и он предложил выпить. Сказал, что всегда хотел выпить с сыном. Я заплатил за выпивку — батины деньги по-прежнему держала матушка. Мне было интересно, как это со стороны, не когда ты дома его ждёшь, испуганный. А когда вместе выпиваешь, как равный. И как наблюдаешь, что собственный твой батя превращается в него…       Пили-то в основном молча, спрашивали друг друга, как дела. «У меня нормально, работаю», — отвечал. У него как? С литейки уволился, тяжело там стало, теперь слесарем. Я сказал с усмешкой: «А я тоже по сорок пять тыщ получаю теперь». Он испуганно посмотрел на меня. Я почему-то спросил его: «Ты плакал когда-нибудь?». Он сказал, что только на похоронах матушки своей. Я сказал: «А помнишь, как я ревел? Ревел, как бабёнка?».       Он испугался и заскулил. Носом шмыгать так стал. Говорит: «Дениска! Дениска, прости ты меня!». И вот этот вот жалкий его вид почему-то больше всего меня разозлил. Я приложился со всей силы, он упал со скамейки и заплакал. Не сразу, секунд через десять. Конечно же, не от боли плакал, а как я в детстве, когда он… Тогда я встал, подошёл к нему, и приложился ещё. И ещё. И ещё. Такой жалкий вид у него был, что бесило! Правда, не помню его лица совершенно. Помню ощущение, которое испытывал, смотря в него.

***

      Денис вдруг вспомнил, что ему холодно. Он засовывает руки под подмышки и отходит от лужи. Потолочная капель напоминает метроном, бьёт по полу с промежутком в секунду. Уже смотря в угол, Денис продолжает:       — Ударил-то я его раза четыре… может, пять. Даже во время следственного эксперимента не смог показать. Меня, бывало, жёстче елдарили. Но этого хватило, чтобы укокошить старика. У него оторвался тромб, и всё… Глупо, столько раз головой старик бился, когда падал с лестницы в подъезде пьяный, или на льду поскальзывался. А вот именно мой кулак его и укокошил. А я не знал, просто оставил его на асфальте лежать и реветь. Ушёл к себе домой, проспал мертвецким сном до полудня, и только к вечеру узнал, что батя-то умер.       Вода струится через потолочную щель. Лужа расплывается, омывает каблуки ботинок Дениса.       — Я сам уже считал себя мёртвым. Нужно было только перебраться на эту сторону. Но жаль было матушку, я не мог её добить ещё и своей смертью. Она расходовала все краткосрочные свидания, длительные просил не выбивать, длительные мы бы просто не выдержали оба. И я видел её осунувшееся, дряблое, но красивое лицо… я считаю все лица красивыми. Я уже говорил? Ну да, говорил. Каждый раз видел перед собой скорбное лицо, как будто хоронить приходила. Плакала. А как же? Каждый раз. А я ей: «Ну так получилось, ну не плачь, матушка». Стёкла «аквариума», как назло, мыли отлично, и я мог разглядеть каждую морщинку. При каждом свидании замечал новые. Но что страшнее всего, через три года я увидел, что одна часть её красивого лица уплыла вниз, а речь стала вялой. Я спросил про инсульт, она, само собой, отмахивалась, говорила: «Не придумывай, Денис». И тогда я понял, что осталось ей немного. Так и было. Следующего свидания не состоялось, пришло извещение о смерти. Это было последней…       Денис замечает, что стоит в луже, отходит к скамейке. Алексей протирает запотевшие стёкла треснутых очков.       — Рассказывай. Кажется, скоро дедлайн, — замечает он.       — Я долго думал о том, что́ меня так разозлило, когда я поднял руку на своего отца? — Денис смотрится в лужу. — Я же не просто какой-то садист, который не может остановиться, учуяв слабость. Я понял, что разбивал зеркало. Болели только мои кулаки, а зеркало не чувствует боли, вот почему мне так легко было его ударить.       — Но ты же не зеркало бил, а живого человека! — выкрикивает Алексей.       — Да знаю я, знаю!       Оба молчат.       — Кажется, мы зашли в тупик, — констатирует Денис. — Так что не волнуйся. Я не оставлю тебя здесь одного. Будем в холодном болоте, как лягушки. Если повезёт, как лягушки в спячку войдём. Или будем квакать веки вечные. Вдвоём-то проще лямку тянуть, даже с тобой, занудным моим палачом.       — Я ошибся, когда сказал, что мы палачи друг другу. Мы здесь для того, чтобы друг другу помочь.       — Ну тогда расскажи о себе, да побольше. Того, что ты робко нам подкидывал, явно недостаточно для достойного катарсиса. Может, хотя бы тебя спасём.       Алексей подносит холодные руки ко рту:       — Меня не спасти. Я рассказал всё, что нужно, мой мэйндмеп разбивать больше не на что. А Зое и Глафире Сергеевне было, что осознавать, если они кого-то и погубили, то уж точно не понимая этого. Я же понимал всё, что совершаю. Это и есть мой катарсис.       — А ты попробуй достичь нового, — подбадривает Денис.       Но Алексей молчит. Лужа разрастается, Денис опять стоит в ней, тыльной стороной бедра касаясь скамейки.       — Нет, постой, — окликает вдруг Алексей, будто Денис и правда сейчас уйдёт. — Опиши лицо своего отца.       — Зачем?       — Ну опиши! Сможешь?       Денис задумывается.       — Он жилистый такой, энергичный, когда что-то берётся делать…       — Да лицо, лицо опиши!       — А что лицо?       — Какой ты недогадливый, Денис!       Денис всматривается в лужу. Его отражение понимает всё. Он выкрикивает возбуждённо:       — Я… я вижу это лицо! Я вспомнил! Я думал, что забыл. Когда думал о бате, всё время вспоминал только пятно телесного цвета между ушей. Мозг уже не помнит, но душа, душа помнит всё! Да, это лицо… этот рыхлый нос, эти сухие, суровые губы. Блестящие, чёрные большие глаза… Да, я вспомнил, я вспомнил, как он выглядит, мой батя! И это красивое, человеческое лицо — все человеческие лица красивы! — это лицо… — голос Дениса проваливается и доносится тихо, как из пропасти, — это лицо… молящее о пощаде… Ты ведь не засмеёшься, если я заплачу сейчас?