Опухоль

      Сквозняка нет. Но холодный воздух щиплет кожу. Всё ещё выходят клубы пара изо рта. По-прежнему капает с потолка. Каждые семь секунд, считает Денис. Кап… кап. Пахнет плесенью, она вылезла и распушилась на добрых три сантиметра в разные от стыков потолка, стен и пола, стороны.       — Нам нужно разобраться, за что мы сидим здесь, — говорит Денис. — Тогда нас выпустят.       Он смотрит то на Алексея, то на Глафиру Сергеевну. Алексей отворачивается, втягивает голову. Глафира Сергеевна произносит с виноватым достоинством:       — Я вынуждена здесь сидеть потому, что наложила на себя руки. У меня обнаружилась злокачественная опухоль мозга в области турецкого седла. К такой не подобраться хирургически. Не хотела обрекать себя и близких на страдание. Но самоубийство всё же грех, хоть об этом и не сказано в библии. Убивая себя, человек не может раскаяться, а потому — дорога в ад.       — А, ну да, раскаяться при жизни — это ведь главное, чего не сделаешь, индульгенция работает, как часы. Ну, слушайте, вы вот признались сейчас, а кум не зашёл, не освободил вас, раскаявшуюся.       — Индульгенция — это католическая история, не православная, стыдно не знать.       А вы сами-то, Денис Денисович, какой проступок совершили?       — Помимо того, что повесился? Забил отца до смерти, — отвечает Денис обыденно.       Глафира Сергеевна охает, хватаясь за щёки. Денис улыбается, водит ладонью по ёршику волос на затылке.       — Эй, кум! Слышал? Я признался! — кричит он в дверь, после поворачивается к Глафире Сергеевне. — И за мной, как видите, кум не зашёл. Потому что не раскаиваюсь.       Он, то есть батя мой, настоящей скотиной был. Единственное, матушку жалко.       — Скотина или нет, а даже скот стараются забить гуманно, — проговаривает Алексей с некоторой злостью. — Максимально быстро забить стараются, специальными дьявольскими установками.       Глафира Сергеевна восклицает:       — Это ужасно, ужасно так поступать с тем, кто связан с тобой кровными узами!       Денис сжимает пальцами затылок, выдыхает. После паузы, слегка успокоившись, интересуется:       — А вам, Глафира Сергеевна, видимо, повезло иметь кровь чистенькую? Хорошую кровь от добрых людей?       — Мне и правда повезло. Мой отец не без грехов был, но был человеком достойным. Мало кто в нашем городе жертвовал столько же, сколько он. Благодаря ему построили храм. Благодаря ему был сделан капитальный ремонт в детском доме.       — Хе-хе, знаем таких жертвенников, — Денис смотрит на ямку в центре камеры, где собирается влага.       — Я вижу, к чему вы клоните. Ах, как приятно без сквозняка! Да, отец каялся, что совершал поступки, которыми нельзя гордиться, но побожился, что не проливал крови. Хоть мою семью и обошли девяностые, я застала их и видела повальное пьянство, всех моих друзей родители забирали на огород помогать сажать картошку. Но потом ситуация выправилась и всем стало хорошо, как никогда прежде. Что до отца, не смею сказать, что благотворительность искупает грехи, но ведь и храм, куда пожилым гражданам не нужно добираться через весь город, и приют с утеплённым туалетом... сколько бы ещё пришлось ждать, если бы не он?       — И пистолет, которым вы застрелились, — ехидничает Денис.       — Отвратительный, наглый хам!       Денис, не смотря на окрик, успокаивается окончательно. У него создаётся впечатление, что он чуть не рухнул, но удержался и теперь стоит твёрдо, по колено в вязком, надёжном иле. Он говорит:       — Простите, Глафира Сергеевна, рассказывайте дальше о своём отце. Нет, не подумайте, что я наглый такой, что я хочу знать всё. Просто условности этого… — Денис задумывается, как назвать место, в котором они обитают. Ничего, кроме чистилища, на ум не приходит. — Условности этого места требуют, чтобы вы рассказали.       — Отец и правда вручил мне пистолет, когда стало ясно, что скоро сляжет окончательно. Тоже рак мозга. Я знала, что с такой наследственностью риск возникновения у меня высокий, но тоже боялась регулярно проверяться. Знаете, ведь думаешь, что здоровья у тебя предостаточно, не можешь себя не убеждать в этом. И до поры до времени даже просто боишься посмотреть, что у тебя там на самом деле внутри, а оно растёт, растёт… но это уже не важно. Отчётливо помню эти слова… — Глафира Сергеевна молчит долго, верно, обдумывая, стоит ли делиться чем-то настолько сокровенным. Но всё же повторяет слова отца, слегка покраснев: — «Пришла моя кара, Глаша. И твоя придёт. Но будь готова. Умей защитить себя и близких. Привыкай к тяжести металла». И вручил мне пистолет. Я согласна, что нужно уметь защищать себя и близких. Вес холодной стали в руке наполняет решимостью, даже при обдумывании простых жизненных вопросов. Когда наступала чёрная полоса, я доставала пистолет, разбирала, чистила его, собирала обратно и решение приходило в голову будто само собой. А самоубийство? Убиться можно сотней способов, так что даже если бы пистолета не было…       — Да. Уж лучше бы разрешили ношение, — комментирует Алексей и впервые усмехается. — Меня б пристрелили сразу, удалили, как вирус, а не разбивали б лицо в кашу. Я задыхался, ощущал, как носовые кости крошатся и забивают трахею.       — Господи, Алексей Александрович, мне так жаль…       — Опять ты о своём! — бесится Денис неожиданно.       Алексей смотрит внимательно сквозь треснутые очки. Падает ли так свет, но Денису кажется, что этот мямля Алексей едва заметно, но нагло, решительно улыбается. И кажется, что опоры опять нет.       — Денис Денисович, это грубо! — вмешивается Глафира Сергеевна. — Человек пережил ужасные страдания.       — Да, да, понимаю, — раздражённо отмахивается Денис и садится в дальний угол, считать интервалы между падением капель. Кап… раз, два… шесть… кап.       Все молчат. Алексей, вдруг оживший, говорит Глафире Сергеевне:       — Расскажите, пожалуйста, ещё о себе. Вы когда говорить начали, мне так просто стало! Очень отвлекает от своих мыслей.       Глафира Сергеевна задумывается, после кивает, по обыкновению сопровождая речь уверенной жестикуляцией; у неё вид человека, убеждённого в том, что любая беседа с ней — это откровение:       — В старших классах один мальчик, высокий, широкоплечий, ухаживал за мной, — Глафира Сергеевна рассказывает не без гордости. — Но было не до любви, между ним и серебряной медалью я выбрала второе. Хотя, признаюсь, хотелось обнять его мускулистую шею, — она слегка смутилась. — Потом уже, когда получила высшее педагогическое и устроилась в школу, в которой и училась до этого, наши с ним судьбы снова сплелись. После уроков я просто встала и любовалась нашей школой из благородного красного кирпича. После ремонта фасад здания стал гордостью всего города, и не зря. Просто стояла, любовалась и думала: «Как хорошо!». Он подошёл, снял опавший листик с моего плеча и сказал: «Девушка, можно познакомиться с вами?». Как тут устоишь?       Глафира Сергеевна оглядывается на Дениса, не выкинет ли что-то этакого едкого? Но Денис как будто искренне улыбнулся.       — Неоднократно становилась учителем года, после стала завучем, потом директором. Избралась в городскую думу с третьего раза и стала одним из самых молодых депутатов в городе. Помнится, Денис Денисович, вы говорили, что в думе сидят только болванчики, которым просто повезло. Вас, наверное, выводит из себя, что у меня были возможности, которых не было у других?       — Ещё как, Глафира Сергеевна.       — Я имела возможности, но даже в моём положении без труда рыбку не выловить было. Вы хоть знаете, Денис Денисович, как трудно буквально вырывать каждую копейку на благоустройство своего округа при ограниченном бюджете? Откуда вам знать. Вы просто оправдываете свою лень, как буриданов… — Глафира Сергеевна осекается и, с видом сожаления, не запрягает ослика тащить один из своих любимых фразеологизмов.       — Может, и так, — пожимает плечами Денис.       — Региональные газеты писали о самых молодых депутатах, в … году, пророчили будущее на федеральном уровне. Но я как уселась в кресле, так в нём и начала стареть, становиться среднестатистическим, так скажем, депутатом. К счастью, почувствовала этот стеклянный потолок вовремя. Нет, не подумайте, пожалуйста, что завести сына — это просто очередное достижение. Я искренне хотела чадо, чтобы любить его, дёргать за пухлые щёчки и просто, чтобы дать ему всё, что только можно. Как дал мне мой отец. Муж, правда, принёс мне наибольшее разочарование. Он по-прежнему был хорош собой, чýток, хоть и проявлял меньше внимания. Но после моих успехов сел на шею и ножки свесил. Я восприняла это лишь как одну из преград, которую мне предстояло преодолеть. Сказала ему прямо: «Либо ищи работу быстрее, либо выметайся».       — Такой брак не назовёшь счастливым, — замечает Алексей.       — Не всё строится на одной только любви, — произносит Глафира Сергеевна с видом знатока. — Если и бывает любовь, она улетучивается со временем. Любовь остаётся и должна оставаться к родной крови. А когда обрёл пару… тут надо быть проще: каждый сам кузнец своего счастья. Я хоть мужа до сих пор не до конца уважаю, но он подарил мне Костеньку. Золотце, чьё первое слово: «мя», — и Глафира Сергеевна тает, как и должна таять мама. — Муженёк, конечно, говорил, что «мя» — это не слово, а слог, и мне, как человеку образованному, надо бы знать это. Но что он сам знал? Конечно же Костенька говорил: «мама», и я понимала это с полуслова, потому что произносил это он по-другому, не как другие случайные звуки. «Мама» — это самое нежное, самое сакральное слово.       У Дениса неожиданно влажнеют глаза, и он отворачивается к сырой стене, чтобы Глафира Сергеевна этого не заметила. Эта стена ему напоминает о надписи, которую он видел в коридоре.

***

      Крепыш, три с половиной килограмма! Через год уже стучит ножками и с грохотом плюхается на попу. Молодая пара снизу жалуется, но тут же перестаёт злиться, стоит мне рассказать, какой красивый у меня малыш. Да и понимают, что у них так же неритмично и бойко пузатым барабаном простучит на весь подъезд, когда придёт время. Муж строит из себя умного, но что он знает, неуч? «Мя» — это случайный звук, когда формируется речевой аппарат, ну-ну! У Костеньки, даже когда он подрос, получалось как будто не мама, а мя-ама. Потому что он говорил слегка в нос. Конечно же, никто этого не замечал и не смеялся над ним, потому что вымахал Костенька — ого-го! Ростом пошёл в непутёвого, красивого папку. Умом в меня. Я каждый раз слышала эту лучшую в моей жизни нотку: «мя».       Мя-ама, в садике мне наклеили больше всех звёздочек в дневничок! Мя-ама, в этой четверти ни одной тройки! Мя-ама, я участвую в олимпиаде по русскому! Мя-ама, первое место по плаванью!       Мне удалось почувствовать, как я становлюсь мягче, добрее. В первый же день после декрета я засиделась в своём кабинете до самого вечера. Нужно было разобраться с путаницей, которую устроили в моё отсутствие завуч и завхоз. Выходя из школы, я увидела, как Захаров из седьмого «А» пишет: «Скороходова су…».       Скороходова — это, конечно же, я. Приятно вновь познакомиться, как говорится. Он хотел было убежать, но понял, что это ничего не даст, я его узнала и окликнула. Не стала угрожать, что он вылетит из школы. Как ни странно, настроение у меня было отличное — возвращалась домой к Костеньке. Сказала Захарову только, что никому не расскажу об этом, если он обещает взяться за учёбу. Он стыдливо шмыгал носом на фоне моей любимой школы, на фоне изгаженной стены из красного кирпича. И я поняла, что всё будет с ним хорошо.       Надпись закрасил дворник, он как раз занимался летним ремонтом с завхозом и уборщицей, сами понимаете — бюджету легче, если доплатить своим работникам, чем нанимать подрядчика.       После я неожиданно для себя проявила чудеса терпения ещё в одном вопросе. Вернувшись домой, нашла чей-то лифчик под своей подушкой. Мой муж сделал это при ребёнке! Ещё и лифчик, очевидно, был оставлен его любовницей специально, чтобы я заметила. Я ожидала от него тупости, но, чтобы ещё и свинства, ещё и такого!..       «Уходи, уходи сейчас же! Нет, стой, покажи её фотографии!».       Он ушёл и ещё долго названивал мне. Я всё же рассудила, что лучше сына растить вдвоём. Больше он мне не изменял. Захаров, кстати, окончил школу с отличием. По-настоящему тяжело было через одиннадцать лет. Я выбрала Костеньке ВУЗ. К сожалению, в другом городе. Мне хотелось даже поехать с ним, но я не могла оставить обязанности перед школой и избирателями.

***

      — На восемнадцатилетие подарили Костеньке BMW X5… — добавляет Глафира Сергеевна и лицо её выражает вдруг: «Зачем ляпнула?».       — Ого, вот так карета для юнца! — восклицает Денис, почувствовав лёгкость от завершения сентиментов.       — Смейтесь-смейтесь. Машина была взята в кредит. За мою прошлую, более скромную модель, кредит был выплачен всего год назад. И нет, ни в каких коррупционных схемах я не была замешана. Конечно же я не такая важная персона, чтобы давать мне на лапу. И машина не заоблачная для тех, кто умеет зарабатывать.       — Не пойман — не вор, как говорится, — улыбается Денис.       Глафира Сергеевна встаёт, готовая размазать Дениса в лепёшку.       — Не слушайте его, Глафира Сергеевна. Я вам верю, — успокаивает Алексей.       Глафира Сергеевна, повернувшись всем корпусом, благодарно смотрит на Алексея и садится на своё место. Бросает торжествующе:       — Вы просто неудачник, Денис Денисович, и завидуете. Вы сами в этом сознались. Денис не отвечает. Он слушает стук капель. В центре камеры образовалась лужица. Он подходит к ней, долго вглядывается, и вдруг резко наступает. Разлетаются брызги. Глафира Сергеевна охает, проверяя, не испачкана ли её твидовая юбка?       Снова молчание. В это время замкнутый Алексей будто проделал трещину в своём глухом панцире и выглянул, зацепившись за слова, произнесённые две минуты назад:       — А я тоже неудачником был. Забагованная версия старшего брата. Он учился на отлично, я — на тройки с четвёрками. Он стал графическим дизайнером. Я тоже хотел, но знал, что буду хуже. Это бы дало повод родителям продолжать своё: «Вот Гоша…, а ты…». Забавно, но поэтому я решил стать психиатром.       — Сначала я думал стать психиатром, как многие неудачники; но я был неудачником особым, — говорит Денис, обращая на себя внимание. А потом, как бы опомнившись, оправдывается: — Процитировал классику, не удержался.       — И всё же я стал дизайнером, — горько усмехается Алексей. — Со скрипом удалось поступить в медицинский, но понял, что не моё и не доучился. А брат подизайнил всего три года в одной конторке, уволился и открыл свою. Пригласил меня. И я там делал уродливые баннеры целых двенадцать лет! В кучу ещё то, что вместе полюбили одну девушку, и она, конечно же, выбрала моего брата. У них родилась дочь, похожая на мать…       И стоит Алексею собрать на себе два внимательных взгляда, речь его обрывается. Он поджимает губы в смущении, мямлит едва разборчиво:       — Это я не по сабжу, да.       Все с раздражением думают о своём. Глафира Сергеевна грызёт ногти и смотрит на разрастающуюся по углам плесень; плесень пугает. Алексей Александрович жуёт свои губы, ёжится от холода, смотря по сторонам, будто в надежде увидеть вынесенное из камеры пальто. Денис Денисович наступает и наступает на лужу в центре камеры, не давая глади образоваться.       Алексей что-то мямлит себе под нос. Снова к нему обращаются взгляды. Он встаёт и подходит к луже. Смотрит, как Денис наступает и наступает в неё. Алексей разворачивается к Глафире Сергеевне и спрашивает:       — Это всё, Глафира Сергеевна? Вы не всё сказали о своём проступке.       — Почему же?       — Потому что не вяжется. Вы сказали, что не хотели обрекать близких на страдание, но ведь вы их обрекли! Вы сами говорили, что на вас вся семья держалась, с чем же вы их оставили?       — У меня были некоторые сбережения, — замечает Глафира Сергеевна.       — Семья для вас всё, вы всё время упираете на это. Деньги — это приложение к делу, но не само дело.       — Хорошо. Я сделала это из… корысти. Хотела, чтобы меня запомнили сильной, а не чахнущей, вечно всё забывающей, парализованной.       — И всё же, это не поступок сильного человека — убить себя. Я вам не верю. Вы сами себе не верите.       — Алексей Александрович, я думала, что вы человек сдержанный и адекватный. Зачем вы меня допрашиваете? Зачем мучаете?       — Потому что мы в аду, вы ещё не поняли? Мы назначены друг другу палачами, это наше техническое задание. Мой долг вас мучать. Точнее, мой долг своими правками мучать Дениса, долг Дениса мучать вас.       — Что за абсурд? — спрашивает Глафира Сергеевна, но произносит эти слова неуверенно.       Денис, точно осенённый, бросает играть с лужей, начинает расхаживать по камере, вещать манерно, как в конце детективного романа:       — Ты молодец, Алексей, сам бы я до этой мысли не дошёл. Молчишь-молчишь, а рубить-то давно начал! Ты и правда меня замучал своим нытьём. А вам, Глафира Сергеевна, я неприятен больше всего. Это понятно. Вы, в свою очередь мучали Зою… нет-нет, не отрицайте! А тебя, Алексей, для балансу должна была мучать бедняжка-Зоя? Да-да, не прячь глаза, как ты злился на неё! Ты знаешь больше нас и первый дошёл до верной мысли, потому что вину свою понимаешь и чувствуешь больше всех. Я даже догадываюсь, какую…       — Произнесёшь это вслух, и я тебя придушу! — рычит Алексей сдавленно.       Денис закладывает руки за голову, его зрачки бегают из стороны в сторону, вверх и вниз, будто в поисках кого-то, будь этот кто-то даже на потолке. На несколько секунд зрачки замирают внизу, жадно впиваются в лужу, но резко подскакивают вверх. Разумеется, не найдя никакого нового лица, Денис обращается:       — Глафира Сергеевна, что-то случилось. Расскажите, расколитесь, раскайтесь, и вы свободны.       — Да отстаньте вы от меня!       — Право ваше, — Денис торопливо отходит к своей скамейке.       — Я помню девушку, — говорит Глафира Сергеевна после долгой паузы. Как обычно, стараясь контролировать речь и жестикуляцию.

***

      Совсем как Зоя эта девушка, юная, сбившаяся с пути, но года на два постарше её. Она задавила старушку. Задавила, когда Костенька дал ей покататься на своей машине. Испугалась и уехала с места аварии. Конечно же, дело пары часов найти Костю по номеру автомобиля и задержать. Он позвонил мне пьяный ночью и всё рассказал. Мой испуганный, бедный мальчик… Я сломя голову помчалась в другой город и чуть не уснула за рулём, чуть не врезалась в кирпичную стену.       Мы вместе нашли эту девушку, она оказалась проституткой... Мой бедный мальчик, я не могла на него злиться тогда, я могла только бояться! Он на неё кричал, даже ударил. Не при мне, конечно. У них был ещё один разговор до того, как я приехала и мы её отыскали.

***

      — Господи-боже, я и правда это рассказываю про своего Костеньку! — Глафира Сергеевна теряет контроль над своей безупречной жестикуляцией и правильным дыханием. — Но разве оболганный человек контролирует свой гнев?

***

      Она совершенно не хотела сознаваться. И тогда я поняла, что взывать к совести надо не тем, чтобы стыдить, а мягко. Я решила, что надо пожалеть эту несчастную девочку, лишённую всего и вынужденную зарабатывать своим телом. Да, человек она нехороший, но с проблесками совести. Я осталась поговорить с ней наедине, чтобы успокоить, потому что Костенька злился и этим пугал её.       Бедняжку звали Вика, у неё был сын, но она отказалась от него в роддоме. Её охмурил один негодяй, пообещав вечной любви. Они уехали в другой город, и, вместо вечной любви, он вовлёк бедняжку в проституцию. Позже она стала раскаиваться, но вернуть сына уже было нельзя — она запротоколирована в одном из рейдов. Такой сына никакой суд не вернёт. Её права на сына ограничивались только выплатой алиментов.       Я объяснила, что она оступилась, это так, но не всё потеряно. И от неё зависит, загубит ли она ещё и моего сыночка. Но заверила, что если она поступит правильно, мы не забудем её смелого поступка; если она сознается в преступлении, мы оформим опеку над её ребёнком и позволим видеться, когда она выйдет. Я тогда искренне хотела воспитать ещё одного достойного мальчика и действительно рассматривала вариант с усыновлением.

***

      — Мне не нравится в вашей истории всё, — говорит Денис, стоя у своей скамейки, но не садясь.       — Только не говорите… — вдруг улыбается Глафира Сергеевна и поворачивается к Денису всем корпусом. — Это же смешно! Я знаю, как это выглядит для постороннего, несведущего: «депутатский сын свалил всю вину на проститутку». Это и правда вызвало шумиху в газетёнках и на региональном телевидении, само участие в скандале ставило на моей карьере крест. Мой сынок оступился, и правда, никто не без греха. Он воспользовался падшей женщиной, и это ужасно. Но он ведь не убивал. Не убивал! Она во всём созналась!       — Это даже не смешно, — говорит Денис.       — А что не так? — торопливо бормочет Глафира Сергеевна и мнёт свою твидовую юбку. — То, что я влезла без суда и следствия? Так это любая мать за своего сына… Не так, что я подтолкнула человека к раскаянью? Да я ведь помогла ей, да и только! Она бы ни за что не увидела сына, а я давала ей эту возможность в будущем. Что такое пять лет для падшей женщины, если она увидит потом сына и, возможно, изменит свою жизнь в лучшую сторону? Но пять лет для Костеньки могут загубить все его начинания! Алексей с Денисом молчат. Это волнует Глафиру Сергеевну ещё больше, чем если бы они продолжали обвинения.       — Вы думаете, что она не виновата, и это мой сын её оклеветал, потому что не хотел в тюрьму? Конечно, у меня нет объективных данных, я не видела, кто был за рулём. Но и вы ведь не видели! Это тайна за семью печатями! Даже если бы и Костенька… Даже если бы и Костенька… — Глафира Сергеевна осекается на мгновение.       — Я же всё сделала правильно! Я уже говорила, почему.       Алексей с Денисом молчат.       — Ха-ха! Нет. Ха-ха! — впервые смеётся Глафира Сергеевна. — Вы думаете, что я не вынесла того, кем стал мой идеальный сынок, и поэтому застрелилась? Так заметьте, что я не знаю, виноват ли он на самом деле. И склонна верить, что убийство совершила именно Вика — эта падшая женщина. У меня все, абсолютно все основания верить Костеньке! Я ведь не знаю, не знаю на самом деле…       Алексей с Денисом молчат.       — Не знаю, ха-ха! Дурёха какая! Я ведь и правда не знаю, хороший он или нет. Вырос он человеком с добрыми качествами, как я и хотела, или что-то ужасное в нём дало метастазы? Я ведь не знаю, не знаю я!       Неожиданный скрип ключей, но не такой неожиданный, как в прошлый раз. Входит охранник, берёт Глафиру Сергеевну под руку и выводит. Её истерический смех ещё какое-то время доносится из-за закрытых дверей.