6

      Она не знала, сколько просидела в саду. Долго, наверное — когда появился Маркус, она уже не чувствовала пальцев ног. Нижние ветви вишневого дерева, еще покрытые листвой, не могли защитить от холода, но проще было терпеть холод, чем то, что сейчас творилось в доме. По крайней мере, тут ее не мог достать Мистрил: для этого пришлось бы пройти мать и кухню; а лезть через окно или ограду, изворачиваться… Слишком много усилий ради одной маленькой нее. Сама мать несколько раз подходила к заднему крыльцу и звала, говорила, что приготовила поесть, но она упорно молчала, и конце концов та расплакалась и крикнула, что ненавидит их всех, и ее, и ее брата, и ее отца, и этот дом, и лучше бы вы вообще не рождались, Боги, как же я устала!.. Обхватив руками колени, она слушала эти крики и тупо смотрела, как ветка, чуть покачиваясь на ночном ветру, отбрасывает на траву тень: вправо-влево, вправо-влево. Ночь была лунной, но тень все равно было видно лишь из-за движения. Черное на черном. Внутри было пусто и больно, в горле — горько. Где-то далеко затявкала собака — не залаяла, а именно затявкала пронзительным противным голоском. В этом их Невервинтере всё не так, как надо.       Из кухни послышался разговор; в который раз открылась дверь в сад. «Ты один тут нормальный, это потому, что в тебе крови этого подонка нет, скажи хоть ты ей — Ма, ма, ма, перестань, всё в порядке, ну что ты…» Она съежилась и переползла по другую сторону ствола, в узкий промежуток между ним и каменной сплошной оградой. Очень хотелось, чтобы Маркус нашел ее — и в то же время она ужасно на него злилась. И ужасно злилась на себя, потому что злилась. И еще ей снова хотелось плакать. Почему его не оказалось рядом, когда он был нужен?.. По траве и камешкам зашуршали шаги.       — Силлин?       Не будет она отвечать. Не будет! Умрет здесь от холода, и всем сразу станет легче, но потом они обязательно пожалеют, что сделали ей так плохо, а она будет смотреть на них сверху, и…       Теперь зашуршала уже листва и раздвигаемые ветки.       — Сил, как ты тут?       Она обернулась через плечо, помотала головой и снова ткнулась лбом в колени. Задняя дверь хлопнула. Брат помешкал, и, пыхтя, залез под дерево. Пробраться в ее укрытие он, конечно, не смог, но остался сидеть сбоку, опершись спиной о ствол, который аж затрещал от натуги.       — Уютно тут, — заметил он через некоторое время.       Она молчала.       — Ма говорит, ужин готов.       Она молчала.       — Ай! Как думаешь, пятно останется? — В голосе Маркуса было искреннее беспокойство. — Люблю эту рубашку… Глянь, сильно видно?       Поддавшись на уловку, она подняла голову и повернулась к нему, и тут же возмущенно засопела, сообразив, что никакого пятна в темноте под листьями увидеть нельзя. Но Маркус не стал смеяться над ее доверчивостью. Наоборот, очень серьезно спросил:       — Хочешь, посижу здесь с тобой до утра?       На глаза навернулись слёзы. Ей, конечно, хотелось; но какая разница — если после утра придёт вечер, и они все снова окажутся заперты в одном доме?.. Надеяться, что всё наладится? Скорее уж солнце на западе вставать будет.       Брат нашел в темноте ее руку.       — Э, да ты совсем замерзла! Давай сюда.       — Зачем...       — Ну, как зачем. Греться. Ты же не хочешь, чтоб у тебя отвалился нос?       — Какая разница… Всё равно же лучше, если б я не рождалась…       Кажется, слышно было, как расправляется примятая его ногами трава.       — Сил… — Маркус пригреб ее ближе и, приобняв, взял замерзшие ладони в свои. Он него шло тепло как от печки. — Она на самом деле тебя любит, ты же знаешь.       Она сжалась, ожидая разговора о том, что взрослые всегда правы, и что они ни в чем не виноваты, и надо просто не принимать всё так близко к сердцу. Невозможно было объяснить, что у нее не получается «не принимать». С тем же успехом можно было пытаться ничего не видеть с открытыми глазами или ничего не слышать, стоя в ярмарочной толпе. И, действительно:       — Ей сейчас плохо. И Мистрил козлит. Она, думаю, и сама не рада, что так на тебя сорвалась, но ты пойми, ты просто попалась под горячую руку, в следующий раз подожди, пока она успокоится, будет легче, вот увидишь…       Она замотала головой.       — Я знаю, я знаю, знаю, знаю, — слова вырывались изо рта против воли, глупо, жалобно — что угодно, лишь бы он не продолжал. — Я знаю, честно! Но почему… Почему она делает так больно? Почему они делают так больно? Я же… Почему я вообще родилась в этой семье — что, что я сделала?! Что я всегда делаю не так?! — По щекам катились слезы, голос стал гнусавым, а ведь говорили же ей столько раз, что нельзя — да и когда у неё вообще получалось сдерживаться?.. Никчемная, слабая, ненормальная…       В следующий миг она оказалась у брата на коленях, а руки обхватили ее и прижали к широкой груди будто котенка, сильно и бережно одновременно.       — Да пошли они, со всеми их дрязгами, — прошептал Маркус. — Достали... Ты не виновата, Сил. И что бы ни случилось — я рад, что у меня есть такая сестра, как ты. Слышишь? Что бы ни случилось. Что бы ты ни сделала. Ты. Моя. Сестра.