5

      Домой. Странно-то как. Трясясь в телеге дядьки Брайана, она ведь говорила себе, что никогда не назовет домом что-то чужое, принадлежащее родителям и братьям… Они миновали пост стражи у входа в квартал Черное озеро, прошли вдоль красивого парка и беломраморных фонтанов, и вскоре оказались в небольшом переулке — не чета окружавшим его чопорным улицам. Дом ждал в самом конце. У него были синие ставни, а у порога стоял горшок с календулами — дед тоже держал такой, и это сразу настроило ее на дружелюбный лад. Улучив минутку, пока брат искал по карманам ключи, она погладила стену: холодная, шершавая, с мягкими островками мха.       — Руки не доходят почистить, — услышала она голос Маркуса. Следом щелкнул замок. — Пошли. Не бойся, там сейчас никого нет. Мистрил в Гильдии, ма будет только вечером, она тебя устроит, как вернется, а до того можешь поспать у меня, ну, то есть, если тебя не пугает беспорядок…       Отца он не упомянул — наверное, не хотел ее огорчать, но она и так знала, что его в доме нет.       Они прошли в гостиную (в полудреме она обратила внимание лишь на уютное кресло и полки с книгами), оттуда — по скрипучей лестнице наверх и к дальней двери в комнату Маркуса. Там было неприбрано, но не тесно, в окне с отдернутой занавеской виднелся переулок. Под окном стояла совершенно невероятная кровать, на которой поместилось бы с десяток Силлин. Очень хотелось упасть на нее с размаху, звездой, но она постеснялась. А вот Маркус стесняться не стал. Подушки подпрыгнули.       — Хорошо, — вздохнул он и завернул ее, хихикающую, в одеяло, так, что наружу остался торчать только кончик носа. — Спи, малышка. Я с тобой побуду.       Почему-то из его уст «малышка» звучало совсем не обидно. Устраиваясь поудобнее, она сама не заметила, как подобралась к нему под бок, и счастливо улыбнулась, когда большая рука теплой тяжестью легла поверх ее кокона. Маркус что-то говорил: про дом, про вечер, про то, что в Невервинтере есть волшебный дуб, за которым присматривает мастер-друид… Она представила себе темную морщинистую кору, зеленые листья на темных ветвях — и шагнула из яви в сон прямо под их сень.       Полюбовалась на дерево, какое оно громадное и сильное. Подождала, не появится ли из дупла филин. Ее окружала ночь, летняя ночь, лунная ночь, праздничная ночь, самая лучшая в году, и знакомая с рождения лесная опушка казалась не страшной, а восхитительно таинственной. И всё же, если бы кто сказал, что она придет сюда сейчас, одна… «Хорошо бы света добавить». Тотчас, будто в ответ на ее мысль, с пальцев сорвался золотой шар-светляк размером с яблочко. Ее охватило ликование. Магия! Это же… Значит, она тоже… Светляк взмыл к кроне дуба, испугав пару летучих мышей, а вслед за ним появился изумрудно-зеленый, и еще один золотой; и она, смеясь и не веря, попыталась обнять древесный ствол. Волшебство, волшебство, волшебство! Чудная ночь!.. Она побежала вокруг дуба, сопровождаемая роем искр, и сквозь их пляску привиделось, что на старой коре сложилось из морщин и трещин чье-то лицо; и кто-то, кажется, закружил вместе с ней: шаг — прыжок — поворот — вскинуть над головой руки: танец радости и лета, древний как мир…       Танец, который рассыпался в пыль от злого знакомого голоса.       Тело отреагировало мгновенно. Подхваченное инстинктом, оно бросило ее на пол и под кровать, как можно дальше, к стене, больно ударив плечо. Рука сама собой зажала рот. В доме воцарилась тишина — всего на несколько ударов сердца, но и этого хватило, чтобы она успела представить себе невесть что — а затем Мистрил заговорил опять, и волоски у нее на руках встали дыбом. Судя по звукам, где-то внизу, под пыльным полом, между ним и матерью разгоралась нешуточная ссора. Она слышала всё как если бы находилась в той же комнате. Магия, снова магия. И драки со старшими адептами. «Ты что, не соображаешь, что мог его убить?!» И — да, было произнесено и ее имя. Она зажмурилась и сжалась в комок, стараясь даже дышать пореже, чтоб, не приведи Боги… Разум лихорадочно работал, отмечая малейшие изменения в голосах и подчеркнуто длинные паузы. Грохнул по столу кулак — значит, мать уже на пределе. А потом прозвучало три резких ядовитых слова, которых говорить не следовало, и оба сорвались на крик.       Это было безобразно. И очень страшно. Она заскулила, заткнула уши, но крики все равно оглушали, и никуда было не деться от того, как дрожал пол и как злость и гнев затопляли дом и вонзались в тело сотнями раскаленных игл. Она даже пошевелиться не могла — лежала, скорчившись среди пыли и грязной одежды, и молилась, небу, Богам, кому угодно, чтобы они перестали, чтобы прекратилась эта пытка, пожалуйста, хватит!.. Мать завизжала; Мистрил, не переставая орать, рванул вверх по лестнице. Сердце зашлось от ужаса, но открылась не эта, а соседняя дверь, и следом грохнуло так, что ее подкинуло над полом.       То, что случилось дальше, не слишком отличалось от привычного. Мистрил метался по комнате, шипел и швырялся чем-то в стену; мать, похоже, опять била посуду — дед часто бурчал, что половину заработка приходится отдавать гончару. Наконец стихли стуки и шипение, топот и дребезг, и она отважилась размять сведенные судорогой мышцы.       И услышала, как мать заплакала.       Это было еще хуже криков: знать, что кому-то рядом больно, и понимать, что помочь нельзя. Чтобы помочь, надо было сперва спуститься по лестнице, а чтобы спуститься по лестнице, надо было выйти из комнаты, а чтобы выйти из комнаты, надо было, чтобы Мистрил ее не увидел, а его отделяла от нее лишь дверь, и вздумай он открыть — нет, даже думать об этом страшно! Но терпеть тоже не было сил. Тихо как мышка она выскользнула в коридор и короткими перебежками, не дыша, добралась до лестницы. Верхняя ступенька скрипнула под ногой, и она застыла — но всё обошлось. Шагая как можно ближе к столбикам перил, на носочках, она прокралась вниз, через темную гостиную и к лившемуся из дверного проема свету.       Беззвучно заглянула внутрь. В дедовом доме на кухне было уютно. Здесь, возможно, тоже — до ссоры. До разлетевшихся по всему полу черепков, пролитой воды — и матери, которая горько плакала, уткнувшись лицом в ладони. Ее изящная фигура сгорбилась над столом; волосы, отдающие в рыжину («Лисичка моя», любовно говорил отец когда-то, давным-давно, в почти забытые времена) торчали во все стороны. Мать выглядела такой сломленной, такой отчаявшейся, что ей тоже захотелось плакать. Она подошла ближе и в порыве сочувствия нежно коснулась горячей напряженной руки.       И сразу поняла, что как раз этого-то делать и не стоило. Мать вздрогнула и выпрямилась, непонимающе зашарила взглядом по кухне. Затем заметила ее. На высоком лбу появилась морщинка, губы сжались в тонкую линию — совсем как у деда перед тем, как тот…       — Что ты здесь делаешь? — процедила она.       — Мам, прости. Прости, прости, прости, я не подумала, я не хотела… — Она отдернула руку и залепетала какую-то бессвязицу в попытке предотвратить грозу. — Это я виновата, мне не стоило…       — Вон отсюда.       — Мам, пожалуйста, я…       — ВОН ОТСЮДА!       Она вжалась в стену. Мать вскочила из-за стола и схватила уцелевшую кружку.       — ВОН! — рявкнула она. Мокрое от слез лицо перекосило. — Вон, вон, вон, проваливай, ТЕБЕ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО!       — Я не хотела…       — ВОН! — Кружка полетела на пол.       Увернувшись от осколков, она метнулась вправо и толкнула какую-то дверь. Та не поддалась.       — УБИРАЙСЯ!       Тянуть! Тянуть, а не толкать! Последнее отчаянное усилие — и она вылетела наружу, в ночь, чуть не поскользнувшись на мокрой траве, а вслед ей неслись крики и всхлипывания.