Так близко

Столовая гудела, как растревоженный улей. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахом дешевого кетчупа, подгоревшей котлеты и десятков возбужденных голосов, сливающихся в один сплошной, оглушительный гул. Нацу с силой поставил поднос с двойной порцией курицы и риса, отчего пластиковая столешница содрогнулась, а столовые приборы звякнули. — Так... теперь мы даже обедать должны вместе? — уточнил он, снимая спортивную сумку с плеча и бросая её на свободный стул с таким видом, будто это была гиря. Люси, уже сидевшая напротив с чашей зеленого салата, который она скорее изящно перемешивала вилкой, чем ела, подняла на него холодный, отстраненный взгляд. Её поза была безупречной, пальцы с безукоризненным маникюром лежали на столе с той небрежной грацией, которой учатся с детства. — Мне скучно, так что считай это частью твоих обязательств, — её голос был ровным и гладким, как отполированный лёд. В нём не осталось и следа вчерашней неожиданной мягкости, ни отголоска того искреннего смеха, что прозвучал в галерее. Она снова стала той самой ледяной статуей, неприступной и отстраненной. Он едко усмехнулся, коротко и беззвучно, но всё же грузно опустился на стул. Тишина, повисшая за их столиком, была почти оглушительной на фоне всеобщего гама и смеха, создавая невидимый, но ощутимый барьер между ними и остальным миром. И тут их накрыло волной с двух сторон. — Ну что, Люси, подсадила его на свою диету из воздуха и высокомерия? — раздался сладкий, но ядовитый голос Кейти, прорезавший шум столовой. Она и еще пара «подруг» Люси, сверкая идеальными укладками и дорогими аксессуарами, окружили их стол, словно стая изящных, хищных гиен, почуявших добычу. Почти одновременно с другой стороны, громоздкими тенями, подошли Грей и Эльфман, пахнущие потом и спортивным залом. — Смотри-ка, Нацу на свидании с одной из здешних принцесс, — заголосил Грей, подмигивая своему напарнику. — Что дальше? Пропустишь вечернюю тренировку ради шоу балета? Люси чувствовала каждый взгляд, каждую язвительную ухмылку, будто иголками впивающимися в ее кожу. Ее пальцы, лежавшие на столе, сжали вилку так, что костяшки побелели, но выражение лица оставалось безупречно-равнодушным. Она ждала, что Нацу взорвется, начнет огрызаться, подтверждая все стереотипы о нем перед её подругами и давая им желанное зрелище. Медленно, с тяжелым, оценивающим взглядом, он обвел и хищно ухмыляющуюся Кейти, и своих смущенно переминающихся друзей. Его голос прозвучал на удивление спокойно, но с такой стальной твердостью, что даже Грей, открывший рот для новой шутки, невольно замолчал. — Вы вообще слышите, как сами звучите? — спросил он, и каждый слог был отчеканен в гробовой тишине, внезапно воцарившейся вокруг. — Как стая каркающих ворон на помойке. Пошли. Он встал, отодвинув стул с резким скрежетом, даже не взглянув на свою тарелку. И это «пошли» прозвучало не как просьба или предложение, а как короткий, ясный приказ, отданный соратнику на поле боя. Люси, ошеломленная, на секунду застыла, её пальцы разжались, и вилка с тихим стуком упала на стол. А затем, кивнув почти невесомо, она поднялась и пошла за ним, оставив за спиной гробовую тишину и раздавленные лица тех, кто ожидал цирка. Выйдя на улицу, где свежий воздух ударил в лицо после столовой духоты, он резко обернулся. — Ладно, с этим покончено. Обязательства на сегодня выполнены? Она смотрела на него, на его разгоряченное, всё ещё напряженное лицо, и её ледяная маска дала глубокую трещину, обнажив на мгновение чистую, немую, но оглушительно громкую признательность. — Выполнены, — тихо сказала она, в этом одном слове было больше искренности, чем во всех её предыдущих фразах, вместе взятых.

***

Они шли по искрящемуся огнями побережью, и тишина между ними была не неловкой, а скорее насыщенной, как воздух перед грозой. После столовой что-то перевернулось. Его защита стала не просто жестом, а поступком, который в ее мире, где каждый жест был просчитан, ценился дороже любых слов. — Все думают, я окружена толпой друзей, — начала она без предисловий. — Но это не друзья. Это... декорации. Каждый выполняет свою роль Люси остановилась у парапета набережной, глядя на темную воду, в которой отражались дрожащие огни города, словно рассыпанные бриллианты. — Со мной остаются по двум причинам: деньги и статус. Я это знаю. Принимаю как данность. — Она горько усмехнулась. — Был один... он казался другим. Говорил все правильные слова, носил костюмы, знал все о искусстве и вине. Идеальная партия. Она молчала так долго, что Нацу уже хотелось что-то сказать, нарушить эту тягучую паузу, но она снова заговорила, тихо и ровно, будто читая давно заученную исповедь. — Он был моим первым, — прошептала она так тихо, что слова почти унес ветер. — Не в смысле... того. А в смысле...я думала, это любовь. — Она не смотрела на него, уставившись в темноту между деревьями, где таились тени. — Локи. Он был... идеален. Она сжала холодные перила, ее пальцы побелели от напряжения. — А потом я случайно услышала, как он говорил с друзьями. Сколько можно терпеть её? Когда ты женишься на Хартфилии, тебе больше никогда не придется работать... — слова срывались бурным потоком, будто собственная память пыталась вытеснить эти осколки. В ее голосе не было дрожи, лишь ледяная, выстраданная ясность, отточенная годами молчаливых страданий. — Я не плакала тогда. Я просто... отключила всё. Разорвала все контракты, связывавшие наши семьи. Это обошлось моему отцу в десятки миллионов. И с тех пор... с тех пор я не позволяю никому подходить слишком близко. Она повернулась к нему, и впервые ее взгляд был абсолютно обнаженным — без защитной насмешки, без привычной маски безразличия. В ее глазах стояла голая, неприкрашенная боль. — Я видела его недавно в клубе... это не было желанием быть с ним. Это был чистый страх. Паника от мысли, что я снова остаюсь одна в своей золотой клетке. Он был знакомым, предсказуемым злом. А одиночество... одиночество пугает куда больше. Лучше уж хоть какая-то пародия на близость, чем полная, оглушительная тишина. Она выдохнула, и ее плечи слегка опустились, будто с них наконец сняли невидимый, давивший годами груз. — Я не хочу его назад. Я просто... не знаю, как быть одной. Но даже он тогда отказал мне. И в этой горькой, сбивчивой исповеди не было ни капли самолюбования. Только усталая, неприкрытая правда девушки, которая носит свою корону так долго, что та вросла в кожу и причиняла боль при каждом движении.

***

Пустой университетский зал тонул в густеющих сумерках, словно гигантская раковина, застывшая в ожидании прилива. Последние багровые лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие пыльные окна, выхватывали из наступающего мрака полосы отполированного до зеркального блеска паркета и безмолвные, пустые ряды трибун, уходящие ввысь таинственными ярусами. Воздух был неподвижным и прохладным, пахнущим древесиной, тканью спортивных матов и тишиной. Люси сидела на холодной скамейке, поджав под себя ноги в дорогих ботинках. Ее пальцы сжимали корпус электронки, и она сделала глубокую затяжку, закрыв на мгновение глаза. Вишневый пар вырвался из ее рта сладким, тягучим облачком и медленно растворился в сумраке, словно последнее воспоминание. — Завтра все закончится, — сказала она, не глядя на Нацу, который только что вошел в зал и теперь молча опускался рядом. Его дыхание было чуть учащенным после пробежки, а от его спортивной формы тянуло легким запахом ночного воздуха. Он молча кивнул, скинув перекинутую через плечо сумку на пол с глухим, одиноким стуком. Его взгляд скользнул по изящной электронке в ее руке, задержавшись на ней на мгновение дольше обычного — на этом символе ее мира, так далекого от его вселенной пота и растянутых связок. — Дашь попробовать? — неожиданно спросил он, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки — лишь спокойное, почти отстраненное любопытство. Она замедлила движение, застыв с устройством на полпути к губам. Семь дней. Семь дней притворства, колкостей, неловких молчаний и неожиданных откровений. И вот сейчас, в преддверии финала, он просил не объяснений, не прощания, а всего лишь... попробовать. Сделать глоток из ее источника утешения. Возможно, это был его молчаливый способ поставить точку. Или понять. Люси медленно протянула ему электронку. Их пальцы едва соприкоснулись в прохладном, неподвижном воздухе зала, и это мимолетное прикосновение ощущалось как последняя точка в их странной истории. — Глубоко не затягивайся, — предупредила она, следя за его движениями, — надеюсь, ты любишь вишню. Нацу с некоторым скепсисом взял устройство. Его большая, привыкшая сжимать баскетбольный мяч ладонь выглядела нелепо и грубо с этим изящным, почти хрупким предметом. Он сделал осторожную, пробную затяжку, и сразу же его лицо скривилось от непривычного ощущения. — Фу, на вкус как прокопченный химический торт, — проговорил он, сдерживая подступающий кашель. — Как ты можешь добровольно дышать этой гадостью? Люси не смогла сдержать короткой, почти беззвучной улыбки. В поглощающем зал сумраке ее лицо, обычно застывшее в безупречной маске, выглядело неожиданно мягким, почти беззащитным. — Привычка, — пожала она плечами, и жест вышел на удивление небрежным, лишенным обычной театральности. — Когда не знаешь, куда девать руки во время разговора, они сами тянутся к этой штуке. Создает иллюзию занятости. Нацу протянул электронку обратно, и на этот раз их пальцы встретились чуть дольше — достаточно, чтобы ощутить мимолетное тепло в прохладном воздухе. — А сейчас не знаешь? — спросил он тихо, его голос прозвучал непривычно мягко в гулкой тишине зала. Люси замерла с устройством в руке, будто оно внезапно стало сделано из свинца. Ее взгляд упал на их почти соприкасающиеся колени, затем медленно, преодолевая невидимое сопротивление, снова поднялся на его лицо, на его глаза, в которых теперь не было ни раздражения, ни насмешки. — Знаешь, что самое странное? — прошептала она, и слова повисли в воздухе, словно вишневый дым. — Когда понимаешь, что хочешь отложить эту вещь... но боишься, что пустые руки выдадут тебя с головой. Она не отводила взгляд от его глаз, словно ища в них ответ на вопрос, который не решалась задать вслух. Вопрос о том, что будет, когда исчезнет последний барьер между ними — и останется только тишина. — Я... — начала она, но голос внезапно предательски дрогнул, заставив её оборвать фразу на полуслове. Вместо этого она принялась копошиться в своей кожаной сумочке, отводя взгляд. — Как и обещала. Она протянула ему плотный, белый конверт. Даже на взгляд было понятно — внутри лежала сумма, значительно превышающая их первоначальную договоренность. Нацу взял конверт, и его пальцы на мгновение — на одно неуловимое мгновение — задержались на её руке, ощутив тонкую дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть. Бумага ощущалась прохладной и гладкой под его пальцами. — Здесь больше, — констатировал он без особого удивления, скорее с тихим пониманием. Люси пожала плечами, делая вид, что с огромным интересом изучает замысловатый узор на полированном паркете. — Учла инфляцию. И непредвиденные расходы. Можешь считать это бонусом за... — она запнулась, подбирая слово, которое не звучало бы как признание, — за терпение. Он перекладывал конверт из руки в руку, словно взвешивая не столько деньги, сколько нечто большее — всю эту странную неделю, все их стычки и неловкие молчания, все те моменты, когда маски неожиданно спадали. — Ты могла просто дать эти деньги команде. Без всей этой... недели. — И лишить себя удовольствия твоего общества? — в ее голосе вновь зазвучали привычные, отточенные нотки насмешки, но на этот раз они казались хрупкими, почти наигранными, словно декорация, готовая рухнуть от легкого дуновения. Он нахмурился, внимательно изучая ее лицо, выискивая в нем ту самую трещину, что появилась в ее защите. — В чем подвох, Хартфилия? — Никакого подвоха, — она наконец подняла на него взгляд, — Просто... выполняю условия контракта. В полном объеме. Он еще мгновение смотрел на нее, пытаясь разгадать эту загадку, а затем медленно, почти нехотя, убрал конверт в карман своей спортивной куртки. — Ладно. Считай, что наши обязательства выполнены. В его словах прозвучала какая-то странная, непривычная тяжесть, будто речь шла не о простом завершении сделки, а о чем-то гораздо более значительном, что безвозвратно уходило в прошлое. Тишина повисла между ними, тяжелая и вязкая, наполненная невысказанным. Люси нервно провела пальцем по холодной, гладкой поверхности скамейки, оставляя невидимый след. Ее взгляд упал на его руку, лежавшую так близко, что стоило лишь пошевелиться, и их пальцы могли бы снова соприкоснуться... — Знаешь, что я поняла за эту неделю? — ее голос дрогнул, срываясь на полушепот. — Ты пахнешь домом. Не ванильным диффузором или клубным дымом, а... настоящим домом. Слова сорвались неожиданно, вырвались наружу помимо ее воли, обнажая ту самую уязвимость, которую она так яростно охраняла. Она видела, как его глаза расширились от неожиданности, как он замер, перестал дышать, завороженный этим внезапным признанием. Нацу медленно, почти неловко повернулся к ней. Его рука, сильная и исхлестанная ветрами спортивных площадок, приподнялась. Пальцы, грубоватые и теплые, осторожно, с почти несвойственной ему нежностью коснулись ее щеки, отводя выбившуюся прядь волос за ухо. Прикосновение было шершавым, но невероятно живым и настоящим. — Люси... — он прошептал ее имя, оно прозвучало на его языке как-то по-новому, тепло и глубоко, не так, как ее произносил кто-либо другой. Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться, оттолкнуть его, вернуть все на круги своя. Но она не могла пошевелиться, завороженная близящимся моментом, этим мостом, который вот-вот должен был перекинуться между их мирами. Их дыхание смешалось в прохладном воздухе зала. Она почувствовала легкое, обжигающее касание его губ на своих... И тогда сработал инстинкт — древний, животный, сильнее любого желания, сильнее этой новой, хрупкой надежды. Инстинкт самосохранения, вбитый в нее годами одиночества за стеклянной стеной. Она резко дернулась назад, вскочила со скамейки, как ошпаренная, отпрянув от его тепла, от этой опасной близости. — Нет! — ее голос прозвучал резко, почти истерично, разрезая звенящую тишину. — Я не могу... Я не... Не закончив фразу, не в силах смотреть на его лицо, она развернулась и почти побежала к выходу, ее каблуки отчаянно стучали по паркету, нарушая священную тишину пустого зала. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным стуком, поставив точку в той фразе, которую они так и не договорили.