Правда, которая болит

Утро было солнечным и ясным, словно природа решила подарить городу последний тёплый день перед затяжными осенними дождями. В университетской столовой, где пахло кофе и свежей выпечкой, на излюбленном месте сидела Люси со своей компанией. Её фирменное белое пальто сменил чёрный кожаный плащ, который теперь бесформенной массой лежал на соседнем стуле, словно сброшенная кожа после метаморфозы. Обычно это место занимал кто-то из её свиты, но сегодня она создала непроницаемый периметр: плащ брошен на сиденье, а слева стояла новенькая дизайнерская сумка из только что открывшегося бутика. Она пахла дорогой кожей и... тоской. — Блин, крутая сумка, новая? — Джени, уплетавшая кусок торта изящной десертной ложкой, навалилась на стол в попытке разглядеть очередной эксклюзив. Ее глаза блестели от неподдельного любопытства, смешанного с легкой завистью. — Папа купил, потому что... — Она осеклась, затянувшись вишнёвым дымком. Пальцы сами нашли привычное утешение. Отец купил ей сумку, потому что «какая-то ты грустная, солнышко», но им об этом знать не обязательно. Видимо, её тоже кто-то хотел купить — отец дорогими подарками и открытием нового клуба в честь дня рождения. Все пытались заполнить какую-то пустоту, но получалось только подчеркнуть её. Каждый новый подарок становился ещё одним кирпичиком в стене, отгораживающей её от всех. — Ты не перестаешь удивлять, — Кейти подошла внезапно, с привычной до тошноты сладкой улыбкой. Она облокотилась о спинку стула, ее взгляд скользнул по пустому пространству вокруг Люси, выискивая следы присутствия того, кого здесь не должно было быть. — Ровно неделю вы постоянно были вместе, и он даже решил «защитить» тебя от нас. Милашка, правда, Люси? Поздравляю с победой в нашем небольшом пари. Последнее слово Кейти произнесла чуть тише, с легким, но отчетливым ударением, и в ее глазах вспыхнул знакомый хищный огонек. Она ждала признания, ждала, что Люси триумфально объявит о своей победе или, что еще лучше, с позором признает поражение, уронив свою корону к ее ногам. Хартфилия медленно подняла на нее взгляд. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Она снова была в своей клетке. Золотой, душной, где каждое слово — укол, а каждый взгляд — оценка. Воздух вокруг словно сгустился, наполнившись запахом дорогих духов и скрытой вражды. — Пари? — ее собственный голос прозвучал отчужденным и плоским, как будто его обрабатывали на станке, лишая всех эмоций. — Ах, да... Это было скучно. Не стоило усилий. Она увидела, как удивление, а затем острое разочарование мелькнуло в глазах Кейти. Ее маленький спектакль, тщательно спланированное представление, не состоялся. Не было ни триумфа, ни падения — лишь равнодушное пожатие плечами. — Жаль, — девушка надула губы, но в ее глазах читалась досада. — А я уже надеялась на пикантные подробности. — Никаких подробностей не будет, — Люси встала, накидывая плащ резким, почти грубым движением. Она взяла свою новую, безупречно дорогую и абсолютно ненужную сумку, чувствуя ее тяжесть, как гирю на сердце. — Считай, что ничего и не было. В этот момент дверь в столовую с грохотом распахнулась, впустив шумную ватагу баскетболистов, пахнущих потом, свежим воздухом и молодостью. Во главе, конечно же, был он. Нацу Драгнил, громко спорящий с Греем и размахивающий руками. Он был живым воплощением того самого хаоса, против которого она так тщательно выстраивала свои безупречные стены. — А вот и наша звёздочка баскетбольной команды, — рассмеялась Кейти, ее голос прозвучал настолько громко и ясно, что на мгновение заглушил общий гам. — Ну, сколько она тебе дала, чтобы выиграть пари? Сколько стоило твое время? Хартфилия замерла, глядя, как подруга хищной походкой приближается к Нацу. В ушах зазвенело, мир сузился до этой одной точки. Он не должен был узнать. Никогда. Она шумно выдохнула, чувствуя, как ледяной ком встал у нее в горле, сдавливая дыхание. Нацу, услышав слова Кейти, резко обернулся, словно его хлестнули по щеке. Его оживленное, улыбающееся лицо моментально окаменело. Взгляд, острый и быстрый, скользнул по бледному, как мрамор, лицу Люси, поймал ее испуганный, почти умоляющий взгляд, а затем медленно, неотвратимо вернулся к ухмыляющейся Кейти. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Что? — его голос прозвучал низко и опасно, обращаясь к Кейти, но его взгляд, тяжелый и пронзительный, был все еще прикован к Хартфилии, выжидающе, почти обвиняюще. Вся столовая затихла, завороженная разворачивающимся спектаклем. Воздух стал густым и тягучим, как патока. — На столько много, что ты даже таких чисел не знаешь? — ядовито рассмеялась девушка, наслаждаясь моментом. — Еще слово, и ваши контракты с моей семьей случайным образом окажутся недействительными, — голос Люси, будто отточенный клинок, прорезал напряженную тишину столовой. Кейти резко обернулась, ухмылка сползла с ее лица, сменяясь бледной, беспомощной яростью. Она поняла. Это не был блеф. В глазах читалась та самая стальная воля, что могла в мгновение ока разрушить хрупкое благополучие ее семьи. — Ты не посмеешь... — Тебе так кажется? — Люси сделала шаг вперед, и в ее позе была вся многовековая мощь рода Хартфилий. В глазах горел холодный, безжалостный огонь, а в руке снова оказалась ненавистная электронка, словно символ ее власти. — Твое семейство держится на плаву только благодаря нашим инвестициям. Хочешь проверить, чье слово весомее? Она повернулась к Нацу, все еще стоявшему в оцепенении. Его взгляд был тяжелым, полным боли, разочарования и невысказанных вопросов, которые теперь, вероятно, никогда не получат ответа. — Это не твое дело, — бросила она ему, и каждый звук давался ей с трудом, будто резал ее изнутри. — Знаю ведь, что не дашь объяснить. Развернувшись, она пошла к выходу, ее каблуки отбивали резкий, отрывистый ритм по кафельному полу, словно отсчитывая последние секунды этого унизительного спектакля. Она чувствовала его взгляд на своей спине — горячий, обжигающий, полный разбитых ожиданий и того доверия, что она сама же и растоптала. Захлопнув дверь, она прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь перевести дыхание. В горле стоял ком, а в ушах звенела оглушительная тишина. Она проиграла. Не Кейти, а самой себе. И цена этого поражения была куда выше, чем любая сумма в их грязном споре. Всё в порядке. Просто пари. Она сделала глубокую затяжку, вновь оказываясь в привычных вишнёвых парах. Густой сладкий дым заполнял легкие, вытесняя воздух. Вытесняя всё остальное — его взгляд, его тепло, тот миг, когда его пальцы коснулись ее щеки. Всё в порядке. Просто... пари. Она дала деньги, команда поедет на соревнования, её репутация в полном порядке и даже новая сумка в наличии. Всё так, как должно быть. Каждый остаётся там, где должен. Она — в своей позолоченной клетке с вишневым дымом вместо воздуха. Он — на своем паркете, с мячом и славой, с людьми, которые не играют в игры с его сердцем. Именно так. Именно так всё и должно было закончиться. Она закрыла глаза, позволяя дыму унести последние следы чего-то настоящего, что почти случилось. Всё было правильно. Совершенно правильно. Почему же тогда пальцы так дрожат, будто отталкивая саму суть этой холодной победы? И почему эта дурацкая электронка, всегда бывшая верным щитом, внезапно кажется такой невыносимо безвкусной, оставляя на языке не сладость, а горький привкус лжи? Она зажмурилась, сильнее сжав устройство в ладони, словно пытаясь выдавить из него утешение, которое больше не приходило. Это была победа. Чистая, расчетливая победа по всем пунктам, которые она сама же и установила. Так почему же она чувствовала себя так, будто только что проиграла всё — даже ту часть себя, что осмелилась на мгновение поверить в нечто большее, чем позолоченные стены её клетки? Нацу не помнил, как оказался на пустой баскетбольной площадке университетского спорткомплекса. Последнее, что отложилось в памяти — оглушительный хлопок захлопнувшейся двери столовой и гробовая, звенящая тишина, наступившая после ее ухода, давящая тяжелее любого физического груза. Он бил мяч об асфальт. Снова и снова. Монотонный, глухой стук отдавался в висках, пытаясь вышибить из головы обрывки фраз, что впивались в сознание, как занозы. «Пари». Удар. Мяч с силой отскочил от щита под неестественным углом. «Сколько стоило твое время?» Бросок. Промах. Мяч пролетел мимо кольца, ударился о землю и покатился. Он не злился. Не кричал. Внутри была лишь тяжелая, свинцовая пустота, холодная и безжизненная. Все эти дни — ее язвительные насмешки, неожиданная, сбивающая с толку улыбка в галерее, хрупкая тишина на холме, едва уловимая дрожь в ее пальцах, когда она протягивала ему электронку — все оказалось частью сценария. Дешёвым спором с подружкой, где он был всего лишь разменной монетой, призом в пошлой игре богатых кукол. Он поймал отскочивший мяч, чувствуя, как горит кожа на растертых ладонях. И вдруг, посреди этой свинцовой пустоты, осознал самую горькую и невыносимую правду: даже сейчас, зная о пари, зная, что его использовали, он не мог заставить себя ненавидеть её. Вместо ярости его охватила странная, почти невыносимая жалость. К ней. К этой принцессе, запертой в позолоченной клетке собственного тщеславия и страха, которая так боялась настоящих чувств, что предпочла купить их подобие. Поспорить с подругой на его сердце, как на бездушный лот. И он позволил. Продал время за спонсирование команды. Огромная сумма, но для неё лишь сдача с шоппинга. Он с силой, вложив в бросок всю эту горечь и боль, швырнул мяч. Тот, описав резкую дугу, с глухим грохотом врезался в кольцо, провалился в сетку и упал на землю. Беззвучно. Без триумфа. — Вот ты где, придурок! Скоро межрегиональные, а ты тут о девчонке думаешь, — Грей хлопнул его по спине с такой силой, что эхом отозвалось под сводами спорткомплекса. Нацу даже не пошатнулся. Он поймал отскочивший мяч, его пальцы с такой силой впились в резину, что, казалось, оставят вмятины. — Не о девчонке, — сквозь сжатые зубы бросил он, в голосе было столько напряженной сдержанности, что Фулбастер на мгновение присмирел. — А о ком же? — он пристально посмотрел на друга. — Слушай, все видели, что произошло в столовой. Она тебя использовала. Язвительная мажорка, каких мало. Забудь и идём тренироваться. Ты же сам говорил — никогда не сдаваться. Нацу резко развернулся и с новой, взрывной силой запустил мяч в кольцо. Тот с глухим, почти злым стуком врезался в щит и провалился внутрь, будто сметая на своем пути все сомнения. — Я и не сдаюсь. Она –прошлое, — Нацу поймал отскочивший мяч, и его взгляд стал острым, как отточенное лезвие. Внутри все еще клокотала ярость, горечь и боль, но он не давал им вырваться наружу. Он закапывал их глубоко, превращая в топливо для своей воли. — А вот межрегиональные – это настоящее. Там нельзя проигрывать. Он снова бросил. И снова. И еще раз. Каждое движение было отточенным, яростным, лишенным всякой нерешительности. Он не бежал от своих чувств. Он использовал их, пропускал через себя и выплескивал на площадку, превращая в чистую, неукротимую энергию. — Команда, — он обернулся к Грею, его глаза горели знакомым огнем азарта, но теперь в них была и новая, стальная решимость, выкованная болью. — Они не должны ничего видеть. Никакой слабости. Только победу. Он не собирался ни с кем разбираться. Не собирался ничего доказывать Люси или ее окружению. Единственным его ответом, единственным языком, на котором он говорил и которым собирался кричать о своей силе, была игра. И он собирался выложиться на ней так, чтобы от его боли не осталось и следа, чтобы она сгорела в огне его решимости.