Часть 12

Четыре машины выстроились у парадного входа ресторана, словно чёрный кортеж после тайных переговоров. Водитель, распахнувший дверь лимузина, на секунду застыл, его профессиональное спокойствие дало тонкую, но заметную трещину. Картина, открывшаяся ему, была прямым и безмолвным продолжением той сцены, свидетелем которой он стал через зеркало заднего вида. Люси выходила первой. Её безупречное пальто было безжалостно смято, на белой шёлковой блузке проступал тёмный след от его потных пальцев, а губы были слегка распухшими и лишёнными помады. Но на её лице сияла не просто победа или торжество — там горело нечто дикое, первозданное и живое, чего он никогда раньше у неё не видел за все годы службы. Нацу выходил следом. Его лицо всё ещё было омрачено хмурой тенью поражения, но в глазах бушевала сложная, противоречивая смесь — горечь проигрыша, остатки нерастраченного гнева и то странное, сбивающее с толку смятение, что оставляет после себя неприкрытая, внезапная близость. Его волосы были всклокочены именно там, где её пальцы с непривычной нежностью в них впивались. Они стояли рядом на тротуаре — она с высоко поднятым подбородком и безмолвным вызовом во всём существе, он с тяжёлым, ещё не успокоившимся дыханием, — и воздух между ними всё ещё трепетал от невысказанных слов и оставленного в салоне лимузина жара. Водитель молча, с почтительным отстранением отвел взгляд. Некоторые картины стоило видеть лишь однажды, чтобы понять — какие-то тайны становятся очевидными без единого слова. Из трёх такси выползала разбитая морально и физически баскетбольная команда. Грей, обычно невозмутимый и ироничный, шёл, потирая затекшую шею, его взгляд был устремлён куда-то в пустоту, в немое кино поражения, прокручивавшееся у него перед глазами. Эльфман, могучий и обычно громогласный, угрюмо бубнил что-то бессвязное о «несправедливом судействе», сжимая в кулаке смятую упаковку от протеинового батончика, словно это был последний оплот стабильности в рухнувшем мире. Остальные брели за ними понурой, усталой стайкой, их яркая спортивная форма казалась помятой, потёртой и безрадостной под тусклым уличным светом. — Ну что, герои? — её голос прозвучал на удивление бодро и властно, разрезая вечернюю прохладу. — Заходим, восстанавливаем силы. И чтобы через пятнадцать минут я не видела эти кислые физиономии. Проиграли — значит, будем знать, как побеждать в следующий раз. Она бросила взгляд на Нацу, и в её глазах мелькнуло нечто, совершенно не сочетавшееся с её резкими словами — мгновенная, глубокая нежность и понимание. Но лишь на секунду, словно она поймала себя на этой слабости. — Шеф-повар ждёт. И если вы не опустошите его кладовые, я буду считать это личным оскорблением. Люси принялась активно «зачищать периметр» с энергией полевого командира. Она решительно направилась к кучке мрачных игроков, застрявших у входа в ресторан, словно не решаясь осквернить его роскошь своим поражением. — Эй, ты, — её пальцы, с безупречным маникюром, легонько, почти нежно щёлкнули по лбу задумавшегося второкурсника, заставив его поднять потухший взгляд. — Если сейчас же не переступишь этот порог, твоим ужином станет паёк из ближайшего супермаркета. И поверь, — она наклонилась чуть ближе, в её голосе зазвучала игривая угроза, — я знаю, где продаются самые несъедобные консервы. Парнишка вздрогнул, не столько от щелчка, сколько от внезапного оживления в её тоне, и робко, но послушно шагнул вперёд, пересекая невидимую границу. — Прекрасная мотивация, принцесса Хартфилия, — раздался ироничный голос Грея. Он прислонился к дверному косяку и наблюдал за её спектаклем с привычной усмешкой. — Может, просто пообещаешь им всем по новому мерчу, если они поедят суп? — Грей, — Люси повернулась к нему, сверкнув глазами, в которых смешались раздражение и азарт, — Твой сарказм я припрячу на десерт. А пока — шевелись. Или тебе нужен персональный пригласительный в виде пинка под твою самодовольную...ты понял! Она с силой, но без настоящей злобы, толкнула его в спину в сторону распахнутой двери. Фулбастер покатился внутрь с притворно-драматическим вздохом, но уголки его губ предательски дёрнулись, выдавая сдерживаемую улыбку. — Ну вы слышали, — бросил он уже изнутри, его голос нёсся из роскошного холла, — Королева командует парадом. Лучше послушаться, а то и правда останемся без ужина. Её энергия оказалась заразительной, как искра в сухой траве. Угрюмые, потухшие лица понемногу стали оживать. Кто-то неуверенно ухмыльнулся, кто-то с облегчением потянулся к заветной двери, словно она вела не просто в ресторан, а обратно к нормальной жизни. Люси, как опытный пастух непутёвых овец, жестами, взглядами и колкостями загоняла их внутрь, создавая иллюзию, что всё происходящее — часть какого-то безумного, но увлекательного квеста. — Эльфман! — она хлопнула в ладоши прямо перед носом задумавшегося великана, вырывая его из мрачных размышлений. — Твои мышцы требуют мяса, а не философии. Шагай! Эльфман вновь неохотно пробурчал что-то невнятное насчёт «несправедливого судьи», но тяжёлая, настойчивая рука, решительно упёршаяся ему в спину, не оставляла выбора. Он послушно, словно смирившийся слон, зашагал внутрь, увлекая за собой, как мощный буксир, ещё пару засомневавшихся парней. — Ты тоже, капитан, — её голос прозвучал уже без прежней бутафорской бодрости, а тихо и серьёзно, предназначенный только для него. — Твой стейк уже стынет. И команда внутри. Твоя команда. Он стоял, всё ещё ощущая на губах её вкус — смесь химозного вишнёвого дыма и чего-то безвозвратно своего, а в ушах — оглушительную тишину поражения, заглушаемую теперь нарастающим гулом из-за дверей ресторана. Он посмотрел на дверь, за которой слышались теперь уже оживлённые, пусть и уставшие, голоса его ребят, а затем на неё — на её растрёпанные ветром и его пальцами волосы, на скомканное, испачканное пальто и на тот самый упрямо вздернутый подбородок. Уголок его губ дрогнул. Это не была улыбка. Это было нечто более важное и хрупкое — принятие. Принятие её помощи, её настойчивости, этого странного, абсурдного вечера и всего того сложного, невысказанного, что висело между ними тяжёлым, но тёплым облаком. Молча, он коротко кивнул и твёрдым шагом направился к освещённому входу. Она сделала глубокий, почти освобождающий вдох и последовала за ним. Битва за этот ужин была выиграна. Приватный зал был оазисом спокойной, безмятежной роскоши. Глубокие бархатные кресла, приглушённый золотистый свет от массивных хрустальных бра и идеальная звукоизоляция, наглухо отсекавшая шумный город и оставлявшая за тяжелой дверью весь внешний мир вместе с его проблемами и сегодняшними поражениями. В центре располагался огромный стол, буквально ломившийся от яств. Сочные стейки с поджаристой корочкой, дымящиеся башни из свежайших морепродуктов, душистые запеченные овощи — всё кричало о щедрости и полном отсутствии каких-либо ограничений. И на этом фоне пира, этого праздника жизни после битвы, резко выделялась одна-единственная тарелка. На изысканном фарфоре перед местом Люси одиноко красовался небольшой, изящно сервированный салат из свежей зелени с несколькими каплями лёгкой заправки. Молчаливый вызов и демонстративная аскеза, островок самоограничения посреди гастрономического разгула. По периметру зала, подобно бесшумным теням, замерли несколько официантов в безупречных фраках. Их лица были бесстрастными масками, вышколенными до совершенства, но в устремлённых в пространство взглядах читалась лёгкая, тщательно скрываемая растерянность. Они были готовы к любым капризам своей богатой и эксцентричной клиентки, но явно не ожидали увидеть перед собой эту потрёпанную, пропахшую потом баскетбольную команду, которая неловко, почти виновато рассаживалась по мягким бархатным креслам, смущённо поглядывая на ослепительное изобилие. Воздух медленно наполнялся сдержанными, печальными вздохами и нерешительным звоном приборов. Люси заняла своё место во главе стола, будто на троне, между всё ещё мрачноватым Нацу и уже успевшим обрести свой саркастичный настрой Греем. — Что, Хартфилия, на диете перед следующим пари? — Фулбастер с едкой насмешкой указал вилкой на её скромный салат, ярким пятном выделявшийся на фоне мясного пира. — Это называется «быть в форме», — парировала она, даже не удостоив его взглядом, её внимание было приковано ко всей команде. Она легонько, но отчётливо стукнула ножом по хрустальному бокалу. Чистый, звенящий звук заставил зал постепенно замолкнуть, привлекая все взгляды. — Внимание! — её голос прозвучал чётко и властно, заполняя собой всё пространство. — Я не собираюсь сидеть здесь в благоговейной тишине, как на панихиде. Вы сегодня оставили на площадке всё, и это достойно уважения, а не этих угрюмых лиц. Официанты уже ждут. Заказывайте что душе угодно, — она многозначительно подняла бровь, обводя взглядом стол, на несколько секунд задержавшись на нескольких парнях с младших курсов, — если вам уже есть восемнадцать, разумеется. И чтобы через пять минут это не было похоже на поминки! По залу прокатился сдержанный, но уже более живой смех. Первым подал голос Эльфман, сгребая в свою тарелку всё, что попадалось на глаза: — Мужчине нужно мясо! И картошка! Много картошки! Это стало сигналом к началу. Зал мгновенно наполнился нарастающим гомоном заказывающих голосов, звоном соприкасающихся бокалов и скрежетом передвигаемых стульев. Даже самые угрюмые и подавленные игроки начали оживлённо обсуждать меню, тыкать пальцами в самые заманчивые позиции и перебрасываться шутками. Люси откинулась на высокую спинку стула, наблюдая за оживающей, как по волшебству, командой. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. Её взгляд скользнул к Нацу. Он всё ещё молча изучал меню, но то адское напряжение, что сковало его плечи ещё полчаса назад, наконец начало спадать, сменяясь усталой, но мирной расслабленностью. — Ну что, капитан, — тихо сказала она, так, чтобы слышал только он, — уже немного похоже на победу? Он медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах уже не бушевала буря, осталась лишь глубокая, усталая тишина. — Почти, — его губы дрогнули в намёке на улыбку. Он взял графин и налил ей в бокал минеральной воды, пузырьки с веселым шелестом поднялись к поверхности. — Но стейк ещё не пробовали. Решающий бросок всегда в конце. — На цену не смотрите, — её голос прозвучал твёрдо, но без прежней резкости, больше похоже на лёгкий, почти материнский упрёк, когда она заметила, как некоторые парни украдкой поглядывают на правую колонку в меню, где чёрным по белому были выписаны заоблачные суммы. — Вы сегодня заслужили всё, что пожелаете. Каждый стейк и каждый коктейль. Она сделала небольшую паузу, давая словам усвоиться, и её взгляд, обычно такой колючий, заметно смягчился. — Так что хватит пялиться на цифры. Лучше выбирайте самые большие порции, раз уж аппетиты у вас богатырские, — она с лёгкой, ободряющей улыбкой кивнула в сторону самого молодого и робкого игрока, который только что с сомнением разглядывал раздел десертов. — Я слышала, тирамису здесь просто божественный. Её слова подействовали как разрешающая команда. Последние остатки напряжения окончательно испарились, сменившись оживлённым, почти домашним обсуждением. Грей, уже полностью освоившийся, с горячностью истинного гурмана начал спорить с Эльфманом о достоинствах разных соусов к мясу. Один из самых застенчивых парней, робко подняв руку, преодолел смущение и спросил у замершего рядом официанта, что тот порекомендует из закусок. Воздух в зале густо наполнился смехом и аппетитным ароматом готовящейся еды, доносившимся с кухни. Теперь это и правда был просто ужин — шумный, немного хаотичный, но живой и настоящий. Воздух в зале гудел, как растревоженный улей, от взрывов смеха, горячих споров о последних минутах матча и мелодичного звона ножей о дорогой фарфор. Официанты, сохраняя безупречное профессиональное спокойствие, ловко управлялись с непрерывным потоком заказов, то и дело появляясь из ниоткуда с новыми, дымящимися блюдами, которые исчезали на столе с пугающей скоростью. А между Люси и Нацу разворачивался свой, тонкий, почти незримый диалог, понятный лишь им двоим. Девушка постепенно сбрасывала с себя броню организатора и благодетельницы, и всё её внимание, как стрелка компаса, теперь неуклонно было приковано к капитану команды. Она не докучала ему расспросами или навязчивым утешением — её забота проявлялась в тихих, почти незаметных со стороны жестах. Когда он надолго замолкал, уставившись в одну точку на скатерти, она молча пододвигала к нему тарелку с нарезанным стейком или изысканной закуской. Когда он наконец брался за вилку, в уголках её губ появлялась лёгкая, сдержанная, но безошибочно читаемая улыбка облегчения. А когда Грей снова пытался вернуться к обсуждению роковых ошибок в игре, она мягко, но настойчиво переводила разговор на нейтральную тему, ловко направляя бурлящую энергию команды в мирное русло. Поначалу Нацу отгораживался от общего веселья стеной молчания, погружённый в свои мысли. Но тёплая, почти домашняя атмосфера, обильная еда и — что важнее всего — её ненавязчивое, но постоянное присутствие медленно, но верно топили лёд вокруг его сердца. Сначала он начал односложно, кивая, отвечал на вопросы товарищей. Потом в его потухших глазах мелькнула слабая искорка интереса, когда зашла речь о возможной новой тактике на следующую игру. А когда Люси отбрила Грея особенно острой и язвительной шуткой, Нацу невольно фыркнул — коротко и сдержанно, но это был первый, безошибочный признак того, что он возвращается к жизни. Их взгляды теперь встречались чаще. И если в лимузине в них пылали страсть и боль, то сейчас в них читалось нечто новое — сложное, ещё не до конца осознанное чувство, в котором смешались тихая благодарность, зарождающееся уважение и глубинное, безмолвное понимание. Они не целовались, не переплетались пальцами под столом. Они просто сидели рядом — она, наконец отбросившая свою защитную броню высокомерия, и он, по крупицам собирающий себя после сокрушительного поражения. И в этой тихой, взаимной поддержке, в этом молчаливом союзе было гораздо больше настоящей, пронзительной близости, чем в любой мимолётной страсти. Это было начало не бурного романа, а чего-то более важного, глубокого и прочного. Цифры в нижней части счёта были за гранью разумного. Вы хоть представляете, сколько может поглотить еды и выпивки за несколько часов толпа голодных, уставших и изначально расстроенных спортсменов, которым наконец-то разрешили расслабиться и которых к тому же откровенно раззадорили, сняв все финансовые ограничения? Так вот, Люси Хартфилия тоже не представляла. Во всяком случае, до того момента, пока эти цифры не встали перед её глазами чёрным по белому, в графе «Итого». Она застыла на мгновение, её безупречно подведённые глаза чуть расширились. Это была не та сумма, которую она привыкла тратить на очередное платье или украшение. Это была стоимость недорогого, но вполне реального автомобиля. Или очень щедрого аванса её личного водителя на год вперёд. Но затем её плечи расправились. В конце концов, это была не просто еда. Это была инвестиция. И глядя на то, как Эльфман с блаженной улыбкой доедает третью порцию тирамису, а самый робкий парнишка из команды с восторгом отсылает фото своего стейка другу, она понимала — дивиденды уже начинают поступать. Деньги сами по себе никогда не были проблемой. Они были абстракцией, цифрами на экране, которые появлялись и исчезали с лёгкостью дыхания. Проблемой был её отец. Его проницательный, бухгалтерский взгляд, видящий не вещи, а их стоимость и, что важнее, их целесообразность. Даже её последний спонтанный шопинг в бутике, в результате которого гардеробная пополнилась парой лишних, но безупречно дорогих сумок и пальто, вышел в итоге дешевле, чем этот один-единственный, пусть и роскошный, ужин. Она представила его лицо, когда отчёт о расходах за этот месяц. Холодные глаза, сужающиеся на астрономической сумме, потраченной на... на что? На команду, которая даже не выиграла. На импульс. На её попытку... купить что-то, что не имело цены. Она ещё раз задержала взгляд на итоговой сумме, этой астрономической цифре, которая казалась скорее номером счёта в офшоре, чем стоимостью ужина. Затем, без единой тени эмоций на отполированном до бесстрастия лице, она провела своей чёрной картой в терминале. Лёгкий, финальный щелчок прозвучал для неё как приговор. Придётся объясняться. Мысленно она уже лихорадочно подбирала слова, которые смягчили бы неминуемый ураган в кабинете отца: «Стратегическая инвестиция в перспективных спортсменов», «поддержка университетского духа и собственного имиджа», «расширение социально-полезных связей». Но где-то глубоко внутри, под слоями прагматичных оправданий, шевельнулось странное, тёплое и упрямое чувство — оно того стоило. Один только взгляд Нацу, в котором наконец-то угасла жгучая ярость и появилось что-то новое, неуловимое, но похожее на мир, стоил целого состояния. И ни один отчёт, ни одна лекция о финансовой грамотности не могли этого оспорить. — Госпожа Хартфилия в... ахуе? — Грей, всё это время стоявший за её спиной и наблюдавщий за процессом, был явно удивлён её заминкой перед оплатой. Его бровь медленно поползла вверх, когда он мельком увидел итоговую сумму на дисплее терминала. Люси резко обернулась, но вместо ожидаемого гнева на её губах играла лёгкая, почти дерзкая улыбка. — Соревнования стоили дешевле, — парировала она, с лёгким щелчком закрывая клатч с только что использованной картой. Грей расхохотался, проводя рукой по коротко стриженным волосам. — А я-то думал, твоя карта безлимитна, и деньги ты не считаешь. Похоже, даже у тебя есть свой потолок. — Всё имеет свою цену, Грей, — её взгляд на мгновение стал серьёзным и скользнул в сторону Нацу, который наблюдал за их обменом реплик через стол, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось внимание. — Просто некоторые вещи оказываются дороже, чем кажется на первый взгляд. Но это не значит, что они того не стоят. Она повернулась к остальным, её голос вновь приобрёл привычные властные, но теперь уже беззлобные нотки: — Ну что, насытились? Пора развозить героев по домам. У некоторых, — она многозначительно посмотрела на Грея, — наверное, уже ноги отваливаются от усталости и сарказма. Дверь ресторана распахнулась, выпуская на прохладную ночную улицу шумный, пьяный и беззаботный поток. Команда вывалилась наружу, словно разноцветный конфетти после праздничного хлопушки, заполняя тишину гомоном и смехом. Эльфман, тяжело опираясь на косяк, орал что-то неразборчивое о «настоящей мужской еде», размахивая в воздухе воображаемым мячом. Грей, с хитрой, немного затуманенной ухмылкой, пытался запевать похабную студенческую песню, но постоянно сбивался и путал слова, вызывая новые взрывы хохота у остальных. Кто-то спотыкался о собственные ноги, кто-то обнимал товарищей, громко и уже без злости обсуждая ключевые моменты злополучной игры. Эта тема явно ещё долго их не покинет Люси вышла последней, наблюдая за этой суматохой с уставшей, но глубоко довольной улыбкой. Её пальто было небрежно накинуто на плечи. — Так, погрузка! — скомандовала она, и её голос, уверенно прорезавший пьяный гомон, заставил даже разошедшегося Эльфмана на секунду притихнуть. — Всем по машинам! Кто устроит погром в салоне — тому на утро придёт персональный счёт за химчистку! Это подействовало. Смеясь и толкаясь, парни начали с шумом рассаживаться по ожидавшим такси. Последним, уже к лимузину, подошёл Нацу. Он шёл твёрдо, но в его глазах стояла та самая уставшая, чистая ясность, что приходит после долгого, выматывающего дня и хорошей выпивки. Он молча открыл дверь Люси, кивнув ей в сторону тёмного салона. В этом жесте не было ни подобострастия, ни прежнего вызова. Была просто усталая благодарность и безмолвное понимание, что самый долгий и важный путь домой им предстоит проделать вместе. Дверь лимузина мягко, но окончательно захлопнулась, словно крышка рояля после завершённого концерта, отсекая уличный шум и оставляя снаружи лишь приглушённый гул удаляющихся такси. Люси откинулась на мягкую спинку сиденья, закрыв глаза, позволяя усталости наконец окутать её. Рядом с ней тяжело, с глухим стуком опустился Нацу, и салон мгновенно наполнился терпким ароматом дорогого виски, смешанным с его собственным, уже знакомым и почему-то успокаивающим запахом кожи. Водитель, не дожидаясь команд, бесшумно поднял стеклянную перегородку. На долю секунды его взгляд встретился с её взглядом в зеркале заднего вида — в нём не было ни осуждения, ни праздного любопытства, лишь усталая, профессиональная отстранённость. Затем он плавно задвинул и тёмную шторку, окончательно отгородив свой кокпит от салона. Некоторые вещи, как он уже понял, лучше больше не видеть и не слышать. Пьяная пара, три часа ночной дороги и целая гора невысказанного между ними — эта комбинация могла выдать куда больше откровений, чем ему когда-либо полагалось знать. В наступившей густой тишине было слышно лишь ровное, убаюкивающее гудение двигателя и тяжёлое, немного сбитое дыхание Нацу. Машина плавно тронулась с места, увозя их в спящую ночь, где не было ни пари, ни поражений, ни защитных масок — только тёплая, живая, пугающая и прекрасная реальность, в которой можно было, наконец, перестать держать удар и просто быть. Салон лимузина погрузился в глубокий полумрак, нарушаемый лишь мерцанием уличных огней за тонированными стёклами, проплывающими, как далёкие звёзды. Первые несколько минут царила тяжёлая, пьяная, почти звенящая тишина. Оба старались держаться, сидели прямо, уставившись в противоположные окна, но машина мягко покачивалась на поворотах, и их плечи непроизвольно, предательски соприкасались. Именно это ритмичное покачивание стало их молчаливым союзником. При очередном, чуть более резком повороте Люси неловко качнулась сильнее, и её ладонь инстинктивно легла ему на твёрдое предплечье, чтобы удержать равновесие. Она попыталась тут же убрать руку, смущённая этой внезапной близостью, но его пальцы вдруг накрыли её, мягко, но неотвратимо, не выпуская. — Прости, — пробормотала она, чувствуя, как по всему телу разливается смущающий жар. — Не надо, — его голос прозвучал низко и глухо, прямо у неё над ухом, и от этого звука по спине побежали мурашки. Он повернулся к ней, и в сгустившейся темноте его глаза казались бездонными, полными невысказанных бурь. Его свободная рука медленно, почти с робостью, давая ей время отстраниться, поднялась к её лицу. Тёплые, шершавые пальцы скользнули по её щеке, отводя выбившуюся прядь за ухо. Дыхание Люси перехватило. Она замерла, полностью во власти этого хрупкого, бесконечно растянувшегося мгновения. — Я всё ещё зол на тебя, — прошептал он, но его прикосновение, нежное и бережное, опровергало его же слова. — Я знаю, — её ответ был едва слышен, затерявшись в гуле двигателя. Расстояние между ними таяло с каждым ударом сердца, громко стучащим в такт с лимузином. Он наклонился, и его лоб коснулся её лба. Пахло виски, её дорогими духами и чем-то неуловимо своим, что родилось между ними за этот долгий, мучительный и прекрасный вечер. — Это ужасная идея, — пробормотала она, уже чувствуя на своих губах тепло его дыхания, сладкое и пьянящее. — Самая ужасная, — согласился он, и в его голосе прозвучала усталая усмешка. И это было всё, что им было нужно — это взаимное признание в безумии. Он закрыл оставшееся расстояние, и его губы нашли её. Они целовались в качающемся салоне, как два утопающих, наконец-то нашедших друг в друге опору. Всё остальное — горечь поражения, власть денег, грязь пари, боль лжи — перестало существовать, растворившись в ночи за стеклом. Оставался только вкус друг друга, тёплый, солёный от слёз, которые они даже не заметили, смешавшихся в этом горько-сладком поцелуе. Поцелуи теряли последние остатки осторожности, становясь глубже, влажнее, отчаяннее. Слова были больше не нужны — всё было сказано яростным прикосновением губ, сплетением языков, спутанным дыханием, сливавшимся в единый ритм. Её руки скользили по его спине, ощущая под тонкой тканью кофты напряжение каждой мышцы, каждый рельеф, выточенный тренировками. В ответ его ладонь, широкая и горячая, скользнула с её талии вверх, плавно, почти властно огибая изгиб рёбер. Она выдохнула ему в губы короткий, прерывистый стон, когда его пальцы нашли под скользким шёлком блузы очертания груди. Лёгкое, почти неуверенное прикосновение сменилось настойчивым круговым движением, заставившим её всё тело выгнуться навстречу, а пальцы впиться в его плечи, цепляясь за якорь в этом бушующем море ощущений. Он оторвался от её губ, его дыхание обжигало кожу шеи, пока он покрывал её влажными, жадными поцелуями, спускаясь всё ниже, к хрупкой ключице. Всё её тело вспыхнуло, забыв о пьяной усталости, помня только о его руках, его губах, его весе, прижимающем её к мягкой коже сиденья. Она откинула голову, сдавленно вздохнув, позволяя ему больше, её собственные пальцы в беспамятстве и спешке расстёгивали молнию его зипки, жаждая прикоснуться к горячей коже, ощутить под ладонью бешеный, животный ритм его сердца. — Чёртовски плохая идея, — выдохнула она, когда его губы обжигающе медленно, почти мучительно скользнули по её шее к краю декольте, вырисовывая влажный путь по её коже. Нацу опустился перед ней на колени в пространстве между сиденьями, его поза была одновременно и поклонением, и доминированием. Его руки, сильные и уверенные, крепко охватили её бёдра, прижимая её к прохладной коже салона, фиксируя на месте. В полумраке, подёрнутом отсветами уличных фонарей, его взгляд пылал тёмным, почти первобытным огнём. — Это благодарность за ужин? — её голос дрогнул, затерявшись между прерывистыми вдохами, когда его зубы бережно, но настойчиво зажали тонкую металлическую молнию на её боку, собираясь стянуть. Он на мгновение оторвался, его горячее дыхание обжигало кожу через тонкую ткань. —Нет, — его голос был низким и хриплым от желания, полным безмолвного, но весомого обещания. — Это за то, что не сдалась. Тогда. И сейчас. Он не стал медлить. Потянул молнию её классических брюк. Тихий, металлический скрежет прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине салона. Затем — мягкий шелест дорогой ткани, когда он стянул их с её бёдер, обнажая кожу, мерцающую в полумраке. Холодный, кондиционированный воздух салона на мгновение обжёг кожу, но тут же сменился всепоглощающим жаром его ладоней, которые крепко, почти властно обхватили её оголённые бёдра. Кружевные трусики, последний барьер скромности, были бесцеремонно, но без грубости, отодвинуты в сторону одним уверенным движением его большого пальца. Он снова поднял на неё взгляд, и в его глазах, помутневших от желания, читался немой вопрос и по первому слову готовность остановиться. Но в ответ её пальцы с новой силой вцепились в его волосы, притягивая его обратно к себе, а её шёпот прозвучал хрипло и безоговорочно: — Не останавливайся. Не было ни нерешительности, ни робости — только уверенное движение его языка, скользящего по её нежной, уже влажной складке, безошибочно находящего её клитор и описывающего вокруг него медленный, манящий круг. Она резко вскрикнула, её спина выгнулась дугой, а пальцы с новой силой вцепились в его волосы. — Тише, — его голос прозвучал приглушённо, губами прямо против её трепещущей плоти, и низкая вибрация заставила её всё тело содрогнуться новой волной. — А то водитель... услышит. Его язык не знал пощады. Плавные круги сменились целенаправленным, яростным давлением прямо на её клитор. Волна удовольствия, острая и оглушительная, заставила её зажмуриться, тело напряглось. Инстинктивно, чтобы заглушить рваный стон, готовый вырваться наружу, она с силой прикусила своё собственное запястье. Сквозь тонкую кожу проступил солоноватый вкус крови, смешиваясь с головокружительным ароматом её собственного возбуждения и его одеколона. Сознание плыло, но теперь не только от вина. Оно уплывало в такт его языку — то быстрому, то медленному и соблазняюще ленивому. Он чувствовал, как её бёдра дёргаются в его руках, как всё её тело становится тугой струной, готовой лопнуть. Он ускорился, его дыхание обжигало нежную кожу, а пальцы впились в ягодицы, прижимая её ещё ближе к лицу. Она уже не могла сдерживаться. Тихие, прерывистые стоны вырывались сквозь сжатые зубы, её живот вздрагивал. Мир сузился до этого тёмного салона, до влажного жара его рта и до нарастающего, невыносимого давления внизу живота. Он почувствовал это — её внутренние мышцы сжались в предвкушении, и это стало его сигналом. Его движения стали ещё более настойчивыми, ведя её к краю, заставляя сдаться той стихии, что он в ней разбудил. Всё её тело напряглось, а затем волна накрыла с такой силой, что потемнело в глазах. Глухой, сдавленный крик сорвался с её губ, пока она дрожала в конвульсиях наслаждения, её пальцы бессильно разжались в его волосах. Он не отстранялся, пока последние отголоски оргазма не отзвучали в её теле, лишь мягко прижимаясь губами к её дрожащему бедру. Затем медленно поднял голову. Его губы блестели в полумраке, а в глазах стояла тёмная, первобытная удовлетворённость. Они молча смотрели друг на друга, тяжело дыша. Гул двигателя и тёмные поля за окном снова вернулись в их реальность. Он помог ей одеться, его пальцы застёгивали молнию её брюк с неожиданной нежностью. Ничего не было сказано. Не нужно было. Она опустила голову ему на плечо, а он обнял её, его рука твёрдо лежала на талии. Машина везла их дальше, в ночь, где не было ни побед, ни поражений, а только два человека, нашедших друг в друге то, что не могли найти в мире.