Часть 11

Она шла по паркету под оглушительную, звенящую тишину зала, под тяжёлые взгляды судей и тренеров, застывших в немом недоумении. Её каблуки, будто молоток по стеклянному колпаку всеобщего поражения, отдавались гулким, одиноким эхом в опустевшем, залитом потом и болью пространстве. Никто из команды, погружённый в пучину своего горя, не слышал её приближения. Они стояли, опустив головы, словно солдаты после проигранной битвы, не в силах поднять взгляд. — Чего разнылись? — её голос, резкий и властный разрезал гнетущую атмосферу всеобщего уныния. — Не до тебя, Хартфилия, — огрызнулся Грей, не глядя на неё, продолжая похлопывать по плечу мрачного, потухшего Эльфмана. Она не обратила на него ни малейшего внимания, подойдя вплотную к Нацу, который стоял, сжав кулаки до белизны и глядя в пустоту перед собой, будто в её глубинах можно было разглядеть ускользнувшую победу. — Нацу, — она сказала тише, но так же твёрдо, без тени сомнения. — Собирай ребят и едем отмечать. Это была почти победа. — Это был потерянный шанс! — он резко повернулся к ней, и в его глазах бушевала настоящая буря из ярости, боли и отчаяния. — И второго такого не будет! Ты этого не понимаешь! Ты никогда не поймёшь! — Устрою, — парировала она, не моргнув глазом, — Устрою тебе ещё десяток таких шансов, если понадобится. Но сейчас вы все намотали сопли на кулак и пошли переодеваться! Я не для того оплачивала всё это, чтобы вы тут кисли. Её слова, грубые и безжалостные, повисли в воздухе, шокируя своей прямотой. Даже Нацу, поглощённый своей болью, на секунду оторопел, поражённый её наглостью и... странной поддержкой. А затем уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку — уставшей, горькой, но всё же улыбке. Он обвёл взглядом команду, и в его голосе снова зазвучали знакомые команде властные нотки. — В раздевалку. Быстро. Его слова подействовали как удар хлыста. Ребята встрепенулись, начали нехотя, но послушно двигаться к выходу с площадки, понуро опустив головы, но уже без прежней оцепенелости. — А ты...— Нацу повернулся к Люси. — Я и не собиралась переодеваться, — парировала девушка, с вызовом поднимая подбородок, на котором всё ещё оставались следы пыли с ограждения. Пальто и волосы казались ей сейчас меньшей проблемой, чем его подавленное состояние минуту назад. Он коротко кивнул, и, развернувшись, пошёл за командой, его широкая спина, ещё недавно сгорбленная под тяжестью поражения, теперь казалась чуть менее напряжённой, чуть более готовой нести новый груз — на этот раз её упрямую веру. Хартфилия медленно выдохнула, ощущая, как напряжение последних минут начинает понемногу отступать, и направилась к выходу, чётко ощущая на себе десятки колючих, любопытных взглядов зрителей, тренеров и журналистов. Ей было всё равно. Пусть шепчутся, пусть осуждают. Единственный взгляд, который имел для неё значение, только что согласился — пусть и с сопротивлением, пусть и сквозь зубы — принять её помощь. И в этой маленькой, горькой, но такой важной победе было больше настоящего смысла, чем во всех её прошлых выигранных пари, вместе взятых. На выходе их ждал целый транспортный парк: три такси и длинный чёрный лимузин с невозмутимым водителем за рулём. Он с каменным лицом наблюдал, как его юная хозяйка, в пыли и с растрёпанными волосами, уверенно командует толпой рослых спортсменов. Мысленно он уже составлял краткий, но ёмкий отчёт для её отца, но понимал — с этим характером не справится даже её отец. — По машинам! — скомандовала Люси, и игроки, покорные и уставшие, начали рассаживаться по такси. Она же уверенно ухватила Нацу за рукав его пропотевшей спортивной кофты. — А ты едешь со мной. Идём. Она потянула его к лимузину, не оставляя пространства для возражений. Дверь бесшумно распахнулась, открывая роскошный, погружённый в полумрак салон. Люси втолкнула его внутрь и последовала за ним, бросив водителю: — Поехали. И поднимите перегородку. Стекло медленно, без единого звука поднялось, отсекая их от всего внешнего мира. В салоне пахло дорогой кожей, древесным парфюмом и её изысканными духами. И теперь — ещё и едким спортивным потом, горечью недавнего поражения, и тем напряжённым, густым молчанием, что повисло между ними. — Когда ещё соревнования? Оплачу, не переживай, — выпалила она, ещё не выпуская рукав его кофты, словно боясь, что он растворится, если она ослабит хватку. Нацу медленно, почти механически повернулся к ней. В его глазах не было ни злости, ни благодарности. Была лишь усталая, физическая тяжесть. — Ты так и не поняла, да? — его голос прозвучал тихо, но каждое слово било точно в цель, пронзая насквозь её привычную уверенность. — Мне не нужны твои деньги, Люси. Мне нужна была эта победа. Сегодня. Здесь. А ты её не купишь. Никогда не купишь. Он отцепил её пальцы от своей кофты, и его прикосновение было не грубым, но окончательным, словно он переворачивал страницу, которую нельзя было вернуть. — Отвези нас в обычный бар. Где можно посмотреть повторы матча и напиться. Без твоих лимузинов. — Мир не рушится после одного поражения, — парировала она, всё ещё пытаясь ухватиться за остатки контроля, за привычную роль благодетельницы, раздающей утешения, как конфеты. — А я забронировала приватный зал в лучшем ресторане города. Проиграл один раз — значит, победишь в следующем. Он горько, беззвучно усмехнулся, и в этой усмешке было больше усталой боли, чем злости. — И это ты мне говоришь? — его голос был почти шёпотом, но он резал душу острее любого крика. — Ты хоть раз в жизни проигрывала? Нет. Потому что госпожа Хартфилия не играет. Она покупает. Поле, соперников, моё время. Но сегодня ты не смогла купить для меня победу. И это единственное, что имеет значение. Он откинулся на мягкую спинку сиденья, отвернувшись к тонированному окну, за которым проплывали чужие огни, и его молчание было громче любых слов. Оно говорило, что между ними по-прежнему лежит пропасть, и никакие деньги, никакие привилегии не могут построить через неё мост. — Почему ты сейчас злишься на меня? — её голос дрогнул, срываясь с привычных высоких нот к чему-то хрупкому и неуверенному, обнажая ту самую уязвимость, — Я оплатила соревнования, а теперь оплачиваю ужин. Разве я виновата, что вы проиграли? Вы старались, это факт. Вышло не так, как хотелось, но... я правда верила в вашу победу. До последнего. Она смотрела на него, и в её глазах не было ни высокомерия, ни холодного расчёта. Только растерянность человека, который впервые столкнулся с тем, что его деньги не могут купить самое главное — не могут заставить другого человека перестать страдать, не могут стереть боль поражения. — Ты не виновата в поражении, — тихо сказал он, всё ещё глядя в окно, в своё отражение, искажённое горем. — Но ты виновата в том, что сейчас я не могу принять от тебя даже этот ужин. Потому что каждый раз, когда ты что-то оплачиваешь, я снова чувствую себя тем, кого купили на неделю. И сегодня... сегодня я хотел доказать, что я чего-то стою без твоих денег. Но не смог. — Купила? Ты согласился, — её голос внезапно зазвучал твёрдо. Она смотрела на него, не отводя глаз. — Вся эта ситуация по своей сути была сомнительной инвестицией моего времени. Но я здесь. Не в своём клубе, не на очередном скучном приёме. Я здесь, в пыльном пальто, с тобой, после поражения. Потому что именно ты заставил меня понять, что есть вещи, которые не купить. Что чувства не купить. И что моё время... — она сделала паузу, подбирая слова, — ...оно оказалось самой ценной валютой, которую я могла потратить. И я потратила её на тебя. Добровольно. Он медленно повернулся к ней. В его глазах бушевала настоящая буря — гнев, обида, но и что-то ещё... что-то неуловимое, что заставило его сжать кулаки до побеления костяшек. — Не играй со мной в слова, Люси. Ты купила моё время. Моё внимание. Ради глупого пари. Теперь не притворяйся, будто это было что-то большее. — Притворяюсь? — она горько усмехнулась, и в этом звуке слышалось что-то надломленное. — Тогда скажи, зачем я сейчас здесь? Зачем мне это унижение? Я могла просто перевести деньги на счёт команды и забыть о тебе, как обо всём остальном. Но я здесь. И мне больно смотреть на твою боль. Разве это не доказательство? Он замолчал, изучая её лицо. Просто девушка, которая пыталась достучаться до него через стену собственного страха и непонимания. — Докажи, — наконец произнёс он тихо, и в этих словах был вызов, смешанный с отчаянной надеждой. — Докажи, что это не очередная игра для тебя. Люси медленно выдохнула. Её пальцы дрожали, когда она достала из кармана пальто свою вишнёвую электронку. Она сделала одну глубокую, почти отчаянную затяжку, наполнив пространство между ними сладковатым дымом, который вдруг показался ей горьким. Она привстала, упираясь головой в мягкую обивку потолка лимузина, и с одним плавным, почти хищным движением перекинула ногу, усаживаясь на его бёдра, замыкая его в тесном пространстве между своим телом и кожаным сиденьем. Её пальцы впились в его напряжённые плечи, а взгляд, тёмный и бездонный, приковал его к месту. — Вот моё доказательство, — её шепот был горячим и влажным, губы в сантиметре от его, дразня обещанием прикосновения. — У меня куча денег, и я могу купить всё, что пожелает человеческая душа. Но сейчас... сейчас у меня есть только одно доказательство. И этим доказательством был поцелуй. Не просто прикосновение, а целая декларация, высказанная на языке, который Нацу не мог не понять — языке чистого, ничем не опосредованного чувства. Для Люси, чья жизнь была чередой покупок и сделок, её собственное тело, её искреннее желание стали единственной валютой, которую она могла предложить, не обесценивая его. Деньги были абстракцией, безличным инструментом власти. А этот поцелуй — её личная капитуляция. Она отдавала ему нечто, что не могла контролировать: свою уязвимость, свою подлинную, неуёмную страсть, рождённую не из расчёта, а из того хаоса чувств, что он в ней пробудил. Она доказывала, что готова рискнуть своими чувствами, а не просто кошельком. Хартфилия была готова потратить миллионы, просто чтобы он был доволен, потому что в её мире всё имело цену, но ничто не имело ценности. Нацу стал первым, кто обрёл для неё настоящую, внутреннюю ценность. Его боль, его упрямство, его чистая, неиспорченная ярость — всё это было настоящим в её синтетическом существовании. Потратить миллионы на его счастье значило не купить его, а инвестировать в единственную подлинность, которую она нашла. Его удовлетворение стало для неё новой валютой, и её курс был выше любого финансового эквивалента. Он ответил на поцелуй — сдавшись, уступив, потому что за гневом и обидой он почувствовал ту же оголённую правду, что и она. Её поцелуй был лишён манипуляции — он был взрывом. Это было не «прости», а «я здесь, я настоящая, и мне больно так же, как тебе». Его ответный порыв был сметающей всё бурей. Это была капитуляция перед очевидностью: никакая обида не могла устоять перед такой искренностью. Он отвечал, потому что в её прикосновении не было сделки — был шквал, и он, уставший от борьбы, позволил этому шквалу унести себя. Водитель кинул беглый взгляд через зеркало заднего вида на сомкнувшиеся за тонированным стеклом силуэты. Уголок его рта дёрнулся в почти незаметной, сдержанной усмешке. Если бы Джуд это видел... Папочка его хозяйки, железный и непроницаемый, не видел и десятой доли того, что вытворяла его дочь — ни в своих клубах, ни сейчас, в салоне его же машины. Он видел лишь идеальную, отполированную картинку, которую ему подавали. А настоящая Люси — эта мечущаяся, дерзкая, отчаянно живая — оставалась за кадром. Прямо сейчас, в этом лимузине, она была более настоящей, более человечной, чем за все те годы, что он возил её на светские рауты и деловые встречи. Он плавно увеличил громкость классической музыки, давая им чуть больше иллюзии уединения, и сосредоточился на дороге. Некоторые тайны стоило увозить с собой. Как бы она порой его ни раздражала своими капризами и выходками — об этом он умолчит. Не из страха перед её отцом, а из уважения. Из уважения к тем искренним, пусть и нелепым, чувствам, что прорывались сквозь её броню. Из уважения к юности, которая имеет право на ошибки и бунт. И, возможно, из тихой, почти отеческой надежды, что эта девушка когда-нибудь перестанет быть такой... одинокой. Перестанет прятаться за деньгами и высокомерием. Он видел в ней то, чего, кажется, не замечал даже её собственный отец — отчаянную попытку найти что-то настоящее. И ради этой попытки он был готов закрыть глаза на многое. А тем временем руки Драгнила уже скользили по талии Хартфилии, прижимая её ближе, ощущая под пальцами тонкую шелковую ткань, нагретую теплом их тел. В его прикосновениях не было прежней ярости — лишь жадная, почти отчаянная нежность, рождённая из усталости и потребности в утешении. Для себя он уже решил: если она лжёт — пусть. Если это ещё одна её игра — чёрт бы с ней. После горького поражения, после всей этой боли, ему отчаянно хотелось хоть капли тепла. И пусть оно исходило от самой несносной, самой противоречивой и самой желанной женщины в его жизни. Всё его нутро, вопреки логике и горькому опыту, кричало, что нужно дать ей этот шанс. Дать им этот шанс. И если это была ошибка — что ж, он был готов заплатить за неё любую цену. Прямо сейчас, в её объятиях, в этом сладком безумии, это казалось единственной правдой, за которой стоило идти до конца. — Я вижу, тебе лучше, — усмехнулась она, отрываясь от его губ, её дыхание сбилось и слова дались с трудом. Он промолчал, лишь глухо рыча в ответ, его руки плотнее обвили её талию, прижимая к себе так, что она почувствовала каждую линию его тела, каждое напряжение мышц. Слова были лишними. В этом молчаливом диалоге кожей и дыханием было больше правды, чем во всех их предыдущих разговорах. И когда её губы снова нашли его, в этом поцелуе уже не было места сомнениям. Было только «сейчас» и «здесь». И два сломленных, упрямых сердца, которые, наконец, перестали бороться и просто начали биться в унисон. Он перевернул их, прижимая её к прохладной кожаной обивке сиденья. Её смех прозвучал приглушённо, тут же утопая в его поцелуе, растворяясь в нём, как сахар в горячем кофе. — Ты... невыносим, — выдохнула она. — А ты испорченная мажорка, — его губы скользнули к её виску, и в его голосе, наконец, прорвалась усталая, но искренняя усмешка. — Которая почему-то пахнет не деньгами, а... вишней. Она закрыла глаза, позволяя этому новому миру — густому запаху, тёплой коже, ровному звуку его дыхания у самого уха — поглотить себя целиком. Только тепло. Только эта звенящая тишина, наконец переставшая быть одинокой. И смутное, но безошибочное понимание, что после всего, что было между ними — лжи, боли, гнева, — они всё ещё здесь. И это — уже самое настоящее чудо.