Пролог

《 Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь. 》

Песнь песней Соломона

8:6

Когда Люциферу приснился первый в его существовании сон, он тотчас раструбил об этом чуде на весь Рай и с радостью приступил к воплощению своих сновидений, за что очень скоро оказался изгнан в обитель вечных мучений. Когда Барбело приснился первый сон, она лежала на колючей, пожухлой от жары, пахнущей прелой зеленью траве в укромном саду. В земном саду. Когда Аластору приснился первый сон, он не придал ему значения, потому что еще не знал, что обречен. Даже, если бы знал, не стал бы ничего менять. Никогда.

***

Тем утром солнце умывалось кровью. Бела чувствовала, как падают на раскаленную землю алые капли, с шипением испаряются, оставляя почти невидимые на базальте бурые следы. Ее же собственные следы глянцево пузырились чернотой. По вискам, лбу, щекам текли ручьи вязкой черной смолы, намертво склеивающей волосы. Острые, ломкие перья слиплись и отяжелели. Сейчас Барбело не смогла бы подняться даже на колени, утыкаясь обессиленными руками в камень, под которым текла раскаленная добела лава. Рой. Тьма. Тысячи раззявленных в агонизирующем крике ртов исторгали ядовитый зеленый дым и истошно орали на своего нового стража, более ничего не требуя. Только мучая. Оги сотней голосов рвались наружу сквозь трещины в душе Серафима, истекала смолой и слезами вместе с яростью, обидой, ненавистью. Щедро подпитывая страхи. — Итак, где моя половина силы? Скрип и помехи. Раненая душа, едва собранная воедино одной лишь волей. Бела ясно видела – стоит ей тронуть эту душу, как та рассыплется на осколки. Она даже не была уверена, что собрала ее всю. Аластор – дважды мертвый – выжидательно смотрел на нее из-под красных лукаво прикрытых век. Чем дольше она медлила, тем плотнее смыкались веки, а улыбка растягивалась, пока не превратилась в изломанную трещину. — Итак? — взвизгнуло радио. — Прости, Аластор. Глядя, как деформируется только что сшитое наспех Ниффти тело, Бела хотела только упасть от бессилия прямо перед ним. Неважно, какой он увидит ее. "Ясно, какой. Падшей", — горько подумала Бела. — "Сломленной. Уязвимой. Слабой! Аластор ненавидит слабых." Хор вырвался из ее сознания и разворотил его, как ураган картонный дом. Бела обхватила руками голову, и шипы терновника на месте нимба прошили ее серые ладони насквозь. — Аластор! — закричала она, но Радио-демон успел раствориться в воздухе.

***

Аластор рухнул на каменный пол в чьей-то подранной комнате, расписанной пентаграммами. Мишура, драпировки, отражающие нестерпимо-яркий свет из окна, склянки с дерьмом, обрывки пестрых лоскутов, напоминавшие одежду. "Вельвет". Аластор с трудом выловил в памяти имя. Чье оно? Вель-вет. Ве... ль... Ви. На него обрушился поток разрозненных воспоминаний, режущих, будто осколки той самой пепельницы, которую Хэштег-сучка попыталась разбить о его голову. — Бела... — простонал он и до крови укусил себя за губу. Когда-то он владел душами. Его душой также владели. Теперь он свободен. Лоа больше нет. Лоа? Что такое Лоа? Диссонанс из помех, белого шума, обрывков музыки и визгливых голосов безжалостно вонзался в уши, слепя вспышками воспоминаний из под закрытых век. Барбело. Бела. Калипсо... От одного эха имени тело скрючило болью. Белые перья, окрашенные в золото, серые кости черепа, жар чужой силы, жар желания, жар... Аластор зажал рот, чтобы не расхохотаться, вместо него радиопомехами зарябило все пространство. Бела... Все невыносимее. Волной накатил скрежет до зубной боли – черные когти проскребли камень, оставив глубокие полосы. Бела... Райский суд. Кажется, Трибунал. Все те гротескные создания, и... Бела. — Хозяин! Малявка возникла прямо перед ним, изляпанная его кровью и серебрящимся мелом. Пыль из ангельской стали. Мощнейшее средство для призыва и защиты... кого? Лупоглазое существо перед ним постепенно обретало имя. Слишком долго он вспоминал: та успела сгрызть в порыве несколько ногтей, благо не его. И, наконец... — Я больше не твой хозяин, — со смешком прошипел Аластор, затем обреченно усмехнулся: — Я больше ничей хозяин. Он вытянул перед собой пальцы, увенчанные гранеными когтями. На месте цепей от подконтрольных душ остался зеленоватый дымок, и тот очень быстро рассеялся под лучами солнца. Солнца! В Аду никогда не было солнца! — Ты сотворила звездную систему, а мне не дала и толики силы? — выдохнул он и швырнул в окно попавшуюся под руку абсурдную буро-малиновую туфлю на гигантской тракторной подошве. Стекло брызнуло осколками. На Аластора повеяло свежим ветром с едва уловимым привкусом морской соли и дымка. Так когда-то пахли улицы Орлеана. "Как жаль", — шепнул из черного тумана голос. — "Твое прежнее могущество не знало границ! Хочешь вернуть его?" Аластора пробрала настолько крупная дрожь, что он обрушился на пол прямо поверх разбросанных тряпок Вельвет. — Ева? Хриплый, с нотками черного перца смех вспыхнул и растаял без следа. — Хозяин, о чем вы говорите?! — заверещала Ниффти, колотя в воздухе тоненькими ручками. — Хорошая девочка убила эту... Аластор прервал ее взмахом руки. Перед внутренним взором выжженное на сетчатке осталось непроницаемое, бескомпромиссное лицо Белы, с которым она отказала ему в добровольно заключенной сделке. Он попытался произнести ее имя вслух и не смог – слишком жгло горло и язык. Вместо него ожил старый радиоприемник, через который Вильвет по его приказу пиарила шоу. Ее души он тоже не ощущал. Неужели после жертвоприношения все контракты оказались разорваны? Если Аластор умер на самом деле, то в случившемся проглядывалась некоторая логика. — Я думал, у нас была сделка, — просипел приемник. — Почему ты отказала мне? Ниффти непонимающе уставилась на него: — Но я выполнила свою часть! Аластор провел ладонью по лицу, мечтая снять с него кожу, лишь бы притупить боль. — Ты молодец, Нифф. Где сейчас Лилит? — Госпожа ушла, — с готовностью выпалила та. — Ушла? — Аластор заинтересованно приполнял брови. — Куда же? Как давно? — С рассветом. Господин Люцик уже час рыдает в своей ванной в пентхаусе. — Занятно! — прошипел помехами радиоприемник. "Занятно", — вторил ему тихий голос в голове Аластора. Словно едва слышный шепот у самого уха, когда губы касаются чувствительной кожи. Аластор немедленно прижал стоявшие торчком уши к голове, вкрай разволновав Ниффти. Не выдержав, та выхватила из воздуха метлу и принялась со скоростью света гонять по комнате комья пыли. — Прочь! — процедил Радио-демон. "Уже прогоняешь меня? Хорошо, я тебя покину. Только со мной уйдут и те жалкие крохи силы, что великодушно оставила тебе Барбело," — вкрадчиво посетовал голос. — "Швырнула, как обглоданные кости умирающему от голода псу." Аластор сжал микрофон, все еще хранивший следы былой стычки с Адамом. Он так и не восстановился от прежних ран, а теперь вовсе лишился всего. "Давай заключим сделку..." — Прочь! — рявкнул он. Комнату, вспугнув Нифф, наполнили беснующиеся тени, и каждая вместо того, чтобы служить, попыталась откусить от него кусок. Аластор взмахнул микрофоном в попытке отогнать их, но те лишь яростнее вцепились в добычу. Радио-демону понадобилось слишком много времени, чтобы вернуть их в небытие. Когда он, обливаясь потом и кровью из раскрывшихся ран, подполз к окну, солнце светило почти из зенита. Глядя прямо на свет широко распахнутыми глазами, он по-прежнему не мог выжечь из памяти те жуткие часы, когда Ева подчинила его тело и разум. Одно леденящее воспоминание сменило другое. Контракты Валентино. — Я не могу показаться перед ними в таком виде, — выплюнул Аластор и заставил себя разогнуться. Тело будто стискивало калеными щипцами: сломанные кости ныли, поврежденные нервы горели белым пламенем, в ранах натянулись окровавленные нити. Одним бесконечным, трескучим движением Аластор провел раскрытой ладонью над повреждениями, маскируя видимые следы, а второй до хруста впился в подоконник. Контракты Валентино. Шлюхи тоже могут быть полезны. На крайний случай, их можно распотрошить на органы. Перед внутренним взором появилась картина: Бела вырывает из груди очередного грешника искру и поглощает ее без остатка. — Я верну силу, — пообещал Аластор неизвестно, кому. — Любой ценой. Ниффти! — когда она появилась перед ним, он очень плавно склонился к ней: — Расскажи мне все, что произошло за эту ночь. Из радиоприемника полилась незатейливая мелодия, вскоре украсившаяся пестрыми лентами слов, будто струящихся на весеннем ветру. Постепенно эта песня обволокла собой весь Пентаграмм Сити, затем сквозь трещины в камне и пиратские каналы начала проникать на другие Круги Ада. Не протянув долго, солнце скрылось за набухшими тучами. Начался дождь.

***

Бела со всей дури вцепилась в терновый венец, некогда бывший ее нимбом, не обращая внимание, как острые, нерушимые словно божественные законы, иглы пронзают ее руки. Она боялась. Видел Отец, она боялась той силы, которая рвала на части ее тело, разум и душу! Комнату наполнял густой, едкий дым, пропитанный тяжелым запахом земли, нагретого докрасна камня и озона. До Белы донесся треск – в ярости духи раскурочили в щепки кровать. Откуда-то из внешнего мира послышался полный паники голосок Чарли, грубо прерванный другим: — А, ну, прочь! Вэгги, уведи ее! Бела стиснула голову. Все остальное мироздание осталось за этой завесой, полной агонии и ужаса, пока... — Я держу тебя! Белу крепко обхватили тонкие, на удивление крепкие руки. И укутали три пары белоснежных крыльев. — Я здесь, — Люцифер ласково гладил ее по слипшимся в корку волосам, и под его пальцами они чудесным образом распутывались и опадали на спину совершенно чистыми и мягкими. — Я держу тебя, Барбело. Я держу.