Aventurine side

«Есть гипотеза, что в миг, когда кто-то постигнет истинное предназначение Вселенной и причины ее существования, она немедленно исчезнет, а на ее месте возникнет нечто еще более странное и необъяснимое. Есть и другая гипотеза, гласящая, что это уже произошло». (Дуглас Адамс «Ресторан в конце Вселенной»)

– Стелла, дорогуша! Глаза б мои тебя не видели. Чем объясняется твоя вездесущность? – Я человек многих талантов. – Воистину. И это не устаёт меня удивлять. – Тем лучше для вас. Удивление напрямую связано со способностью испытывать интерес, а тот в свою очередь стимулирует тягу к познанию, а, следовательно, и жизни в целом. Выпьете? – После лекции от тебя? Да, чёрт возьми. Пространство ресторана «Проснись и пой», явив невероятную стойкость по отношению ко внешним разрушениям, было по-прежнему окутано уютным бархатистым сумраком и наполнено тихой музыкой и шепотками посетителей, как никогда сильно напоминая внутреннее убранство затонувшего в глубоких водах корабля с призраками. Авантюрин пришёл сюда в надежде затеряться и не быть найденным чересчур расторопными коллегами, чтобы хотя бы перевести дух, раз уж возможность выспаться стала недостижимой для него привилегией. Он предпочёл бы не столкнуться ни с кем из знакомых и находил компанию чудаковатых монстров более привлекательной; их существование напоминало ему сюрреалистичный сон, и он намеревался насладиться хотя бы им. Впрочем, вид мисс Стелларон в униформе, какую он видел ранее на других барменах, тоже можно было счесть частью до крайности правдоподобной иллюзии. За взаимным изучением они провели по меньшей мере две трети минуты. Смирившись с неизбежным, Авантюрин вздохнул, заняв один из табуретов за стойкой. Разумеется, он знал, что экипаж экспресса ещё не покинул Пенаконию – их поезд всё ещё занимал значительную часть доков. Кроме этого ему было известно о предварительном устном соглашении, составленном между уполномоченным представителем КММ в лице Топаз и навигатором экспресса Химеко, об обеспечении последней пассажирскими местами беженцев с Пенаконии. Таких, ограниченных в возможностях и застрявших на планете из-за жёсткой политики Семьи, оказалось немало. Формальные бюрократические процессы были подобны массивным космическим дырам, беспощадным и неуступным, и потому необходимость соблюдения всевозможных протоколов грозила экипажу славного экспресса провести в звёздном пространстве Пенаконии ещё не одну неделю. Тем не менее, посчитав вопрос уместным, Авантюрин спросил: – Разве вы не закончили все свои дела? Путь Освоения не влечёт Безымянных к новым звёздам? Чего ради вы продолжаете здесь торчать? – Я ещё не всех птичек нашла. – … В последнее время Авантюрин слишком мало спал и слишком много общался с параноиками, контрол-фриками, сумасшедшими мистификаторами и доктором Рацио, иначе не объяснить, почему невинная реплика так его напрягла, вновь напомнив о собственном птичьем прозвище. В смысле, никто его так не называл, кроме, собственно, Рацио, но, искренне любопытствуя, Авантюрин поискал в сети изображения различных видов павлинов и нашёл их очень симпатичными, следствием чего стала переоценка ранее нанесённого оскорбления и отнесение его к категории верных замечаний. Оскорбления они ведь как подарки – не твои, пока ты их не примешь. – Какие-нибудь пожелания или предпочтения ко вкусу коктейля? – На твоё усмотрение. Только без горечи, прошу тебя, – «Её мне хватило с лихвой», – и чтобы отражало мой глубокий внутренний мир. – В рюмке много не намешаешь. – …Тебе обязательно нужно упражняться в остроумии за мой счёт? – Можете не оставлять чаевые. Неодобрительно проворчав исключительно для проформы, Авантюрин усмехнулся. Не то чтобы совместные злоключения на изнанке мира грёз сделали их закадычными друзьями, но Безымянные в целом и Стелла в частности проявили себя отважными и героическими борцами за всё хорошее против всего плохого, что не могло не вызывать скепсис, но на практике оказалось очень полезным. Смешно сказать, но по всем своим составляющим спорное предприятие обернулось успехом, потому что в окружении Авантюрина собрались люди достаточно надёжные, чтобы им можно было доверить предательство, смерть и спасение. …Тогда, во мраке коридоров тюрьмы, близкий к помешательству из-за отсутствия света и надежды найти выход самостоятельно, услышанные шаги он принял за поступь чудовища, оберегающего тайны Часовщика. Рукой в кармане он крепко сжимал свиток Рацио, так что пальцы свело судорогой, застыл в кромешной темноте, задержав дыхание, обратившись в слух, так, что стук собственного сердца оглушил его. Но в окружении всполохов света перед ним возникла всего-навсего Безымянная со стеллароном в сопровождении Охотницы за стелларонами, и в тот момент ему трудно было представить картину отраднее. …Позже Стелла призналась: «То, что мы вас нашли, заслуга Часика, а не моя. Он привёл нас к вам, по тиканью». Пока Стелла возилась с шейкером, изобретая коктейль имени его, Авантюрин проворачивал браслет на запястье, погрузившись в неясные мысли о произошедшем. После возвращения с изнанки он обнаружил, что его часы остановились. Для него это был просто аксессуар, и он никогда не придавал значение времени раньше. Но теперь стрелки замерли на отметке между цифрами три и четыре и Авантюрин не мог перестать думать о том, что это могло что-то значить. Например, время его нового рождения. «Тьфу, какая банальщина». Самообманом было призывать себя к здравомыслию и уверять в том, что он не придаёт значение вещам. Едва ли это было правдой. Амулет матери был единственным, что хранило память о ней, и расставание с ним причинило ему боль в прошлом. Он и побрякушке Рацио склонен был причислять большие свойства, чем те, которыми она обладала. Не мог же футляр для бумажки быть просто футляром для бумажки?! Бумажка-то по итоге оказалась заклинанием! …Первые часы в темноте он провёл веселясь, просто потому, что не мог перестать смеяться над абсурдностью ситуации. Он рискнул всем, поставил на кон жизнь, а выкарабкаться рассчитывал, лишь полагаясь на написанные слова. «Ох, доктор-доктор, непроходимый вы идеалист и романтик». В реальность, прочь от нахмуренных бровей под непослушными кудрями, Авантюрина вернул перестук льда в бокале, который Стелла поставила перед ним. Оценив глубину его души наибольшим объёмом из доступных, она использовала напитки разной плотности, чтобы воссоздать градиент из бирюзового в солнечный жёлтый, в качестве украшения использовала мяту и увенчала композицию зонтиком. Авантюрин усмехнулся. Пожалуй, зонты у него ещё долго будут вызывать одну определённую реакцию. Эманатор Небытия ни в чём, что касалось жизни, не ошиблась. Приятно впечатлённый увиденным, Авантюрин улыбнулся, встретившись взглядом со Стеллой, и протянул ей руку. – Мир? Девушка с подозрением воззрилась на протянутую ладонь. – Капитулируете? – Что ты?! Это всего лишь стратегическое отступление. Ослабите бдительность, и я снова явлюсь к вам с очередной провокацией, обещаю. – Знаете, даже с такой формулировкой я вам не верю. Но зато помню, что вы у нас в долгу. С этими словами Стелла пожала его ладонь, разумеется, не отказав себе в удовольствии самодовольно ухмыльнуться. Авантюрин сам всегда так делал, поэтому винить её не мог, и подумал с нежностью: «Вот же, зараза». Возможно в иной раз Авантюрин и задержался бы за стойкой, чтобы развлечь Стеллу забавными байками и самому время убить, но новые посетители алкали завладеть вниманием прекрасной барменши. Неприветливого вида пёс сообщил Авантюрину, что тот занимает его любимое место, а кот с писклявым голоском его поддержал, вынудив и огромную гориллу подтвердить его слова, из-за чего топ-менеджер КММ вынужден был с позором ретироваться прочь, не сильно, впрочем, расстроившись. Прихватив напиток, он глотнул на ходу и, оставшись довольным результатом, с широкой улыбкой обернулся и отсалютовал Стелле, которая в ответ успела только кивнуть, всецело захваченная болтовнёй новоприбывших. Про себя посмеявшись над забавным зрелищем, Авантюрин в следующий же миг врезался в препятствие и успел легкомысленно извиниться за неловкость, прежде чем идентифицировал, с кем именно столкнулся. «Ах, как некстати». Ввиду многих обстоятельств, объяснять себе которые он устал ещё вечность назад, ко встрече с Рацио Авантюрин был не готов. – Подобного рода невнимательность в заведении такого типа может стать основанием для ссоры. Проявите бдительность, картёжник. – Зачем же мне её проявлять, если вы с этой задачей явно справитесь лучше, доктор. – Никогда не поздно учиться новому. – Хотел бы я с вами согласиться, но то вопрос всё же дискуссионный. Позвольте мне присесть, наконец, иначе мы здесь вечность простоим. Авантюрин выбрал место в углу зала, слева от сцены, но Рацио остался стоять, точно не вполне уверенный в том, как ему следует поступить. Скованность позы и выражение лица отражали испытываемые им затруднения, природой которых Авантюрин не успел озадачиться в полной мере, отвлечённый следующей репликой: – Вас разыскивают коллеги. – Ну разумеется, – ворчливо отозвался Авантюрин. – Но я смею надеяться, вы не опустились до уровня простого посыльного и не станете настаивать на том, чтобы проанганжировать меня на работу. В то время, как Авантюрин избегал смотреть в его сторону, он явственно ощущал на себе пристальный взгляд Рацио, с каким тот его изучал. Авантюрин полагал, что всем своим видом представляет зрелище весьма печальное и располагающее к постановке всевозможных диагнозов и заключений о множественности переносимых им болезней. Но Авантюрин предпочитал оценивать компетенцию Рацио в диагностике сердечных недугов как неудовлетворительную и не опасаться, что тот что-то там не то себе придумает. – Вы плохо выглядите. Вам стоит отдохнуть. И для этого как минимум воздержаться от алкоголя. – Что поделать, дух мой слаб. Избавьте меня от своих нравоучений, доктор. Лучше составьте компанию. Наша общая знакомая с удовольствием обеспечит вас подходящим коктейлем. Не без удивления, что отразилось на его лице в виде высоко поднятых бровей, Рацио хмуро осведомился: – Вам ещё не осточертела моя компания? – А моя вам? Авантюрин не помнил, было ли в нём это раньше – манера отвечать вопросом на вопрос. Но с Рацио это работало: тот с явным трудом мог удержаться от соблазна отвечать на сколь угодно незначительную реплику, если в ней был озвучен хотя бы намёк на вопросительность. – Должно быть, мы разделяем общие черты, – сказал он, – Какие, например? Авантюрин услышал тихий смешок и, решившись поднять взгляд, успел заметить тень улыбки, мелькнувшую по губам Рацио. – Упрямство. Авантюрин улыбнулся в ответ. – Неужели вы не оставили ещё попыток оказать на меня благотворное влияние? – Почему бы и нет? Ваш случай не безнадёжен ведь. Чувствуя себя польщённым и осмеянным одновременно, Авантюрин ответил заранее заготовленной шпилькой: – На самом деле, доктор, ситуация такова, что здесь вам попросту не с кем больше поговорить, кроме меня. Рацио вздохнул. – В таком случае, плохи мои дела. С этими словами Рацио, наконец, занял место за столом, перестав довлеть над Авантюрином с высоты своего роста и принялся заниматься этим на расстоянии вытянутой руки. «Но едва ли они столь же плачевны, сколь и мои». Авантюрин сдержал рвущийся из груди жалобный стон и вместо того, чтобы от души приложиться лбом о столешницу, сделал значительный глоток из стакана. Час от часу не легче, и он точно не собирался иметь дело с Рацио на трезвую голову. Непереносимость Рацио как человека казалась Авантюрину преувеличенной, но он склонен был списывать то на собственные искажённые представления о нормальности. В конце концов, та же молва, что демонизировала Рацио, нелестно отзывалась и о нём самом. На деле Рацио оказался пусть и не самым приятным в общении человеком, но предсказуемым в достаточной степени для того, чтобы этим можно было пользоваться. Правда, он не один так подумал и в то время, как счёл Рацио предсказуемым, тот в свою очередь учёл его непредсказуемость. Как, интересно, он её описал? Какой-то зубодробительной вероятностной функцией с интервалами, выраженными интегралами, и производными закорючек от других закорючек? Или – о, ужас – он просто доверился интуиции? Ну нет, это же совсем не рационально, а мы ведь о докторе Рацио говорим. Последняя мысль прозвучала в полной тишине погружённого в сумрак сознания Авантюрина. Приобретённая привычка разговаривать с самим собой была явно дурным звоночком. Можно подумать, он соскучился без гармонического вмешательства в собственные мысли одного крылоголового галовианца. Думать о том, что тот был в его голове и прочитал все его мысли, было крайне неприятно и, вновь испытав ужас от ощущения преследования, Авантюрин опрокинул в себя содержимое стакана поспешно и без изящества. «После всего, что между нами было, ты просто обязан взять на себя ответственность, урод», – подумал Авантюрин, почти надеясь, что мысль телепатически достигнет адресата, который в настоящее время оставался под стражей до выяснения если не всех, то хотя бы некоторых обстоятельств преступлений, имевших место в Семье. Вспомнив Воскресенье, Авантюрин почти забыл о присутствии рядом Рацио, о чём, впрочем, быстро пожалел. – Я хотел извиниться. Авантюрин едва не подавился, застигнутый врасплох услышанным. Не веря своим ушам, он взглянул на Рацио, который приобрёл на редкость сконфуженный вид, так словно его внешняя оболочка бунтовала против мыслей и чувств, которые распирали его изнутри. Его попытка удержать маску невозмутимости на лице привела к тому, что он стал выглядеть ещё более недовольным, чем обычно, а равно высокомерным и снисходительным. Вероятно, что произносимые через небывалое сопротивление всего его естества слова причиняли Рацио боль практически невыносимую. – Пусть решение было верным, а риск оправданным, всё же мои действия привели к тому, что вы оказались подвергнуты опасности большей, чем то могло быть уместно. Заверяю вас, что мне вовсе не доставило удовольствия наблюдать ваши затруднения, но моё поведение было всецело обосновано возложенными на нас обязательствами… И бла-бла-бла. В тот момент Авантюрин ясно понял, что иногда лучше не извиняться. И такому, как Рацио, уж точно не следует утруждать себя подобным неподходящим занятием. – Прошу вас, доктор, остановитесь, – всплеснув руками. вскричал Авантюрин. – Я не держу на вас обиды. Более того, мне становится не по себе, когда вы извиняетесь. Перестаньте это делать немедленно. – В таком случае я продолжу, – ответил Рацио, явно уязвлённый. – Ах, вы безжалостны. – Первостепенно то, что я испытываю потребность вам сказать. Можете не слушать, если не хотите, более я не буду отнимать ваше безусловно крайне драгоценное время, кое приличествует вашему высокому статусу. – Вы уверены, что в процессе своих излияний не пропустите ещё пару штук высказываний, за которые вам снова придётся извиняться? В смысле, вы уже это сделали! – Если вам угодно на них обидеться, кто я такой, чтобы вам это запрещать. – Я понял, мистер Дарси, дело дрянь. Не смею больше вас прерывать. Стоило им замолчать, как оба оказались погружены в гробовую тишину. Не только другие посетители, но и музыка словно бы умолкла, и они осознали, что их ссора привлекла всеобщее внимание. – Мне их вывести? – Да ну, ты что, самое интересное ещё не началось. – Барменша, ты так и будешь молчать? Сделай им выговор. – А мне так нравится видеть, что жизнь дерьмо не только у меня. – Ах, пылкие речи, страстные сердца! А ведь когда-то и я был молодым. – Это когда было? Эры три назад? – Может быть две, я точно не помню. Авантюрин расхохотался. Поднявшись со своего места, он обратился к обращённым к ним лицам с извинениями и заверил, что они больше не доставят хлопот и будут вести себя как подобает ныне собравшемуся здесь приличному обществу, точно склонность к витиеватости передавалась воздушно-капельным путём и Рацио его заразил. Он, конечно, откровенно потешался, но, вновь усевшись, чувствовал себя прекрасно. – Знаете, доктор, я только сейчас понял. Все те разы, когда вы драматично уходили, тем самым словно бы оставляя за собой последнее слово, – вы ведь просто убегали, чтобы не поддаться иррациональному в вас и не закатить скандал. Рацио вздохнул. Склонившись над столом, он был вынужден подпереть явно отяжелевшую от мудрствований голову и, явив редкое для себя смирение, спросил: – Вы отдаёте себе отчёт в том, что на самом деле произошло? – Более чем. – Вы могли умереть. – Безусловно. – И это было бы на моей совести. – Нет. – … То, что на самом деле произошло, – Авантюрин добился желаемого. В сущности, только это имело значение. Общее разбитое состояние, достигнутое из-за перенапряжения и испытанного стресса, в общем и целом компенсировалось вернувшимся к Семье бумерангом и реальностью, в которой полотно грёз, скрывавшее истину, оказалось разорвано. Этот бар был редким местом, которое ещё не затронули изменения, из-за чего Авантюрин стал думать, будто оно одно было реальным всё это время. – Нет, – повторил Авантюрин, сумев сказать это, глядя в лицо Рацио. – Вы не властны над моей жизнью, доктор. Сколь бы вам ни хотелось обратного. – А вы не властны над моей совестью, картёжник. Страшно представить, в противном случае, к чему бы меня это привело. – Хах, а мне не страшно. Рацио скупо усмехнулся, но Авантюрин и тому был рад. – Док. Вы ведь не сомневались тогда, и всё сложилось идеально. К чему теперь эти сожаления о разыгранной партии? Победителей раскаяние не красит. – Пожалуй, я жалею, что оказался подвернут вашему влиянию. – Не так уж плохо, скажите. – … Ничего Рацио не сказал, но из-под упавшей на глаза чёлки посмотрел так, что Авантюрину стало не по себе. Он вдруг вспомнил, как обрадовался, когда, благополучно вернувшись, увидел Рацио и подумал о том, какой тот невозможный, невыносимый, занудный засранец, невероятно раздражающий и такой красивый. – Пожалуйста, не смотрите на меня так. Если бы не был уверен в том, что это невозможно, я бы подумал, что вы так флиртуете. – Вы не в себе. – Это правда. Рацио был привлекательным, и, с точки зрения Авантюрина, даже притягательным в своей холодной и строгой отстранённости. Отчасти потому, что фантазии о том, как всё внешнее может быть отброшено прочь в порыве страсти, пробуждали тот же азарт, что Авантюрин испытывал за игорным столом. И в иных обстоятельствах он бы поддался соблазну и постарался спровоцировать Рацио, пробудив в том любопытство. Авантюрин небезосновательно полагал, что Рацио мог бы ответить согласием, замечая за ним жесты, что выражали его ответный интерес. Они могли бы провести ночь вместе, просто секс без всяких обязательств. Славно бы повеселились и разошлись без претензий, довольные друг другом. Но после всего произошедшего подобная возможность его больше не прельщала. Слишком много всего произошло, он слишком устал и сколь угодно хороший секс явился бы лишь малым утешением, буквально ничтожным. Впоследствии он отяготил бы Авантюрина многократно возросшей массой сожалений из-за навсегда упущенных возможностей. Они могли бы дать друг другу больше – вот о чём он думал. Свыше того, он хотел получить это больше. Но не то время, не то место и нет слов, чтобы говорить о любви. И, да, он был не в себе. – Это место сводит меня с ума. Я уже не помню, сколько дней не спал и, кажется, будто вовсе утратил эту способность. Я не владею собой и мой рассудок помутился. Я постоянно слышу голоса и вижу вещи, которых нет. – Вам следует рассказать об этом руководству. При необходимости я обеспечу вас заключением врача. Яшма наверняка пойдёт навстречу, даст вам пару выходных, вернётесь к себе, отдохнёте. – Видите ли, доктор, вы безусловно правы. Но, возвращаясь к теме упрямства, я не могу позволить себе явить слабость перед тем, кто и так сделал мне значительное одолжение в прошлом. Перед кем я обязан жизнью. – В данном конкретном случае это вовсе не слабость, а здравый смысл. Он обычно отличает сознательных и ответственных людей и не является чем-то дурным. Впрочем, если допущение о присутствии в ваших заключениях здравого смысла оскорбляет вас, могу заверить, что вы успешно с ним боритесь. – Я боец по натуре, всё верно. На дне стакана оставалась лишь неясная бирюзовая муть с конфетно-фруктовым вкусом, но по консистенции похожая на песок. …А ведь он уже и забыл, каким был песок на вкус. И спустя долгие и долгие годы вдруг снова почувствовал, как он облепляет горло, внутренности, затрудняет дыхание и отнимает волю к жизни. Необходимость жить в целом всегда вызывала у Авантюрина экзистенциальный ужас. Но смерть просто пугала ещё больше. Смерть в пустыне была бы мучительной. Если бы он мог выбирать, то предпочёл бы умереть во сне, без страданий. Вместо этого он собственными руками помог уничтожить мир, в котором идеальная смерть была возможна. Вопреки собственным желаниям, но во имя Сохранения. Будь оно неладно. – Вы сделали достаточно для КММ и можете теперь подумать о себе. – Ох, док, я достаточно долго занимался только этим. С радостью бы делегировал эту сомнительную честь кому-нибудь ещё. Как насчёт вас? Пожалуй, вам я бы мог перепоручить заботу о себе. – Я пытаюсь. Но вы не помогаете. Авантюрин зажмурился от удовольствия. Это было лучшим в общении с Рацио: его прямолинейность и откровенность открывала возможности для любого толка ухищрений. И он был не против – ему наверняка это тоже нравилось. – Последний вопрос, доктор. На сколько свиданий я должен вас сводить, прежде чем вы позволите себя поцеловать? – Сорок два. – Помилуйте, док! Это даже больше, чем может вместить в себя супружеская клятва! – Вас никто за язык не тянул и не вынуждал задавать дурацкие вопросы. – Ах, вот оно как! Дурацкий вопрос, значит. Ну может хоть во сне мне посчастливится встретить более сговорчивую вашу версию. «Ах, вот оно как!» – воскликнул Авантюрин мысленно, в душе ликуя и веселясь. Нахохлившийся на своём месте Рацио прятал улыбку за ладонью, точно подтверждая догадку: «Никакого порога нет». Открывшаяся перед ним масса будущих возможностей поистине ужасала, но вместе с тем наполнила уставшее трепыхаться сердце лёгкостью и обещанием возможности чего-то хорошего. – У тебя впереди новая жизнь! – донеслось возбуждённое восклицание со стороны барной стойки – О боже, – раздался преисполненный истинного отчаянья ответ, – еще одна!