15. Корм для хищников

      — Предлагаю начать с главного, — Жан угрожающе поставил руки на стол. — Кто из вас, уродов, выпил мой кофе?       Конни, который как раз допивал что-то темное и пахнущее чужой собственностью, замер. Медленно оторвал кружку от губ.       — Смотря что ты называешь «своим», — осторожно сказал он.       — То, что я налил себе пять минут назад.       — Боюсь, оно уже в прошлом.       Жан некоторое время смотрел так, будто прикидывал, сколько лет тюрьмы дадут за убийство идиота в условиях повышенной общественной пользы.       — Я однажды напишу книгу, — процедил он. — «Конни Спрингер, или как человек пережил титанов, но не пережил моей ярости».       — Главное, чтобы с картинками, — оживился Конни. — А то я твои мысли без рисунков не понимаю.       Райнер, сидевший у окна, коротко усмехнулся в кулак, у Армина дрогнули губы. Хороший знак — они все еще реагировал на тупость.       — Как трогательно, — Жан возвел руки. — Браун смеется. У нас тут, значит, день чудес.       — За чудеса, — Конни торжественно поднял кружку.       — За то, чтобы ты подавился, — буркнул Жан.       На секунду в кабинете стало нормально. Четверо взрослых мужчин, переживших титанов, войну и собственные моральные трупы, сидели вокруг стола и спорили из-за кофе. Как будто худшее, что могло случиться утром, это Конни, присосавшийся к чужой кружке. Почти худшее. Армин качнулся на стуле и бросил потрепанное письмо на стол.       — Что-то от Леви?       Армин кивнул и развернул лист. Почерк выдавал человека, переученного писать левой рукой. Под торжественный вздох зачитал.       — «Нужны образцы препарата, который глушит связь. Срочно. Отправьте ближайшим каналом. Подробности позже. Л.»       Повисла тишина. Жан медленно поднял брови.       — Великолепно. Старик освоил краткость в совершенстве.       Письмо было настолько коротким, что после него осталось больше вопросов, чем ответов. Леви мог молчать неделями, выжимать из себя соки, но не признавать, что нужна помощь. Поэтому это короткое «срочно» прозвучало зловеще. В нем был неоспоримый факт: на Парадизе что-то пошло не так.       — Леви хочет использовать препарат, — на всякий случай пояснил Армин.       — Надеюсь, не на себе. — Райнер нахмурился.       — Может, на Еве? — присвистнул Жан, — Если так, то женщина на Парадизе оказалась настолько невыносимой, что Леви запросил химическое оружие против их общения.       — Если ему понадобился препарат, значит, он считает воздействие Евы реальной угрозой.       — А у нас вообще остались блокаторы? — осведомился Конни.       — Нет, часть ушла на проверку состава, другая часть у Алисы. Придется забрать у нее.       При имени Алисы Жан двусмысленно усмехнулся, и Райнер тут же записал это на свой счет.       — Что смешного?       — Ничего.       — Если есть что сказать, говори.       — Меня просто восхищает, как ловко эта девица Алиса стала у нас частью рабочего процесса.       — О, начинается, — протянул Конни и поставил кружку на стол.       — Нет, пусть выскажется, — Райнер подался вперед.       Жан указал пальцем на письмо.       — Леви просит блокатор. Кто у нас знает все про блокатор? Алиса. Кто принес нам препарат? Алиса. Кто сделал крайним Зика? Алиса. Кто был в контакте с Михеем, к которому вели плакаты о розыске Евы? Опять Алиса. И теперь, разумеется, именно она должна помочь собрать партию для Леви.       — Потому что она разбирается в составе, — твердо сказал Райнер.       — Разбирается, — кивнул Жан. — И это очень удобно.       — У тебя паранойя.       — У нас работа такая, Браун. Когда вокруг дохнут люди, а красивые девушки появляются в нужных местах, я начинаю нервничать.       — К чему ты клонишь? — Райнер нервно поднялся.       — Ты, должно быть, позабыл, как сам был врагом под видом полезного солдата? — Жан не сдвинулся с места. — Прости, если у меня к твоему нюху вопросы.       — Ох, нехорошо пошло, — тихо выдохнул Конни.       Райнер даже не взглянул на него, все внимание впилось в Жана.       — Именно поэтому я и знаю, как выглядит ложь. Не хуже тебя.       — Тогда почему так старательно ее выгораживаешь?       Райнер сжал челюсть, чтобы не выпалить, что Жан вообще-то напрочь отказался вмешиваться в расследование, а теперь строит из себя великого следователя. Что Алиса полезна и без нее они бы до сих пор тыкались, как слепые котята. И если она врала, Райнер должен был заметить. А если не заметил, значит за годы так и не научился отличать спасение от предательства.       — Алиса для нас риск, — Армин поспешил сгладить углы. — Нам не обязательно ей доверять, чтобы использовать знания. Жан прав, Алиса слишком часто оказывается с нужными дверьми. Райнер прав в другом. Пока эти двери открываются с ее помощью.       — Прекрасно, — скривился Жан. — Идем за ручку с подозреваемой.       — Райнер пойдет к ней в больницу. Проконтролирует, как она подготовит препараты и поможет с инструкцией.       — Уж с этим я справиться в состоянии, — насупился Райнер.       — Надеюсь, считать будешь ампулы, а не ее улыбки.       — Еще слово, и я начну считать твои зубы.       — Какой деловой подход.       Армин постучал по столу.       — Давайте подытожим. Плакат о розыске Евы вел к Марку, Марк был связан с Евой. Зик когда-то нашел лекарство, которое эту связь глушит. Теперь Леви просит его.       Жан помрачнел.       — Самое странное. Мы не знаем, как именно людей связывают с Евой, но Марка для этого никто не похищал.       В этом была главная загадка. Некоторых людей похищали, и больше их никто не видел. Но Марк сидел дома, болел дома и медленно сходил с ума. Маленький мальчик, которого никто никуда не тащил, вдруг начал говорить о женщине за морем так, будто она поселилась у него в голове.       — Что-то вспомнилось тут, — Жан поджал губы. — Как разведчиков напоили вином и обратили в титанов.       — Только вот всю гуманитарку мы уже давно проверили.       — Обожаю, когда мы звучим так, будто всем пора перестать пить воду, — скривился Конни, громко хлюпая остатками из кружки.       — Начни с того, чтобы перестать пить мой кофе.       — Поздно. Мой желудок уже связан с ним.       — Оборви эту связь, пока я не вколол тебе блокаторы внутривенно.       Конни в притворном ужасе округлил и без того большие глаза, а Жан застонал по невыпитому кофе. Райнер засобирался на выход, и веселье сдулось, как брошенный в воздух шарик. Жан вдруг перегородил ему проход.       — Мы с Конни поедем с тобой, — заявил он.       — Это еще зачем? — Райнер напрягся и упер кулаки в бока.       — Знаешь, внезапно вспомнил, что мне нравится запах больницы.       — Ты едешь, потому что не доверяешь мне.       — Я еду, потому что хочу приблизиться к разгадке этого затянувшегося расследования. Разницу чувствуешь? Я не собираюсь стоять у тебя над душой и считать, сколько раз ты улыбнулся Алисе. Я хочу открыть медкарту Марка и, если повезет, поговорить с его лечащим врачом. Туда мы еще не копали.       — Хорошая мысль, — признал Армин.       — Можешь выдохнуть, Райнер, — Жан примирительно поднял ладони. — Если Алиса чиста, я первым признаю, что был мудаком. С поклоном, фанфарами и извинениями.       Райнер заметил, как Жан машинально коснулся внутреннего кармана пиджака. Там обычно лежали письма, которые он регулярно носил в порт и передавал матросам, идущим на Парадиз. Жан писал девушке, что все еще оплакивала Эрена. Писал упрямо и зло, будто каждое письмо могло доказать, что жизнь не обязана закончиться подле чужой могилы. Поэтому он так открещивался от расследования и миссии. Хотел доказать себе и Микасе, что все это можно оставить в прошлом. И сам же не удержался. Райнер спокойно выдохнул.       — Поехали.       — Вот и славно, — улыбнулся Жан. — Утро началось с украденного кофе, а продолжится больницей. День явно пытается понравиться.

***

      Райнер всегда считал, что у больниц есть особый шарм: даже здоровый человек, переступив порог, начинал чувствовать себя плохо. Сам он старался не дышать здесь слишком глубоко и часто. Воздух в приемном покое был спертым и пропитанным лекарствами. Очередь двигалась медленно, как похоронная процессия, люди сидели на лавках, кашляли в кулаки и нетерпеливо вздыхали, будто могли этим поторопить докторов.       — Обожаю больницы, — пробормотал Конни, скукожившись. — Уже на входе хочется умереть.       — Постарайся дотянуть до регистратуры, — оскалился Жан. — Не хочу раньше времени занимать очередь в морг.       Райнер почти не слушал их треп, он уже заметил Алису у стойки регистрации. Она была в закатанном до локтей белом халате, волосами, небрежно заправленными за уши и сосредоточенно писала в журнал. Вокруг нее суетились люди, но Алиса выглядела слишком мирной для этого хаоса. Она подняла глаза. Заметив Райнера, просияла так, что у него на секунду сбился весь суровый настрой.       — Капитан Браун, — проворковала она, явно довольная его визитом. — Если вы пришли арестовать меня, то придется записаться в очередь. Сегодня слишком много пациентов.       Жан за спиной злобно фыркнул. Алиса перевела на него взгляд и тут же стушевалась, погасив улыбку. Райнер почувствовал, как внутри него неприятно скрипнуло раздражение. Ему захотелось встать между ними, хотя здравый смысл сообщил, что это идиотизм.       — Мне нужно поговорить с тобой о блокаторах. Дело срочное.       — Хорошо, — лицо ее приняло серьезное выражение. — Отойдем ко мне в лаборантскую, блокаторы как раз там. А чем могу помочь твоим друзьям?       — Нам нужно другое, — вмешался Жан, отнимая у Райнера любое право на флирт. — Медкарта Марка, сына Михея.       — Она в архиве на втором этаже, — сказала Алиса. — Спросите госпожу Крамер.       — Госпожу? — Конни подозрительно вытянул шею. — Всех страшных женщин называют госпожами.       — Если она сделает вид, что не слышит, повторите громче, — добавила Алиса. — Слух у нее отличный, просто характер дрянь.       — Родственная душа, — отметил Жан.       — Будьте с ней нежнее.       — За нежность у нас отвечает Конни.       — Я? — возмутился Конни. — С чего это?       — У тебя лицо человека, которому верят дети и собаки.       — Вообще-то однажды меня покусала собака.       Алиса тихо рассмеялась, но смех вышел не таким свободным, как прежде. Взгляд Жана все еще держал ее за горло.       — Ну бывай, старик, — Жан хлопнул Райнера по плечу. — Если что, кричи. Мы будем неподалеку героически сражаться с архивариусом.       Конни тяжко вздохнул:       — Вот ради таких профессиональных разговоров мы и спасли человечество.       Жан усмехнулся, но перед тем как уйти, снова посмотрел на Алису.       — Полезный ты человек, Алиса. Надеюсь, это не единственное твое честное качество.       За стойкой больничного архива Жана и Конни и правда ждала женщина лет шестидесяти, с лицом человека, который пережил Гул Земли только затем, чтобы до конца жизни ненавидеть посетителей. На табличке значилось: «Крамер Л». Сама Крамер была похожа на высушенную в шкафу птицу: тонкая шея и острый нос, очки на цепочке и пальцы, которыми, казалось, можно было соскребать с людей кожу. Жан оценил ее взгляд и понял сразу: родственная душа.       — Доброе утро, — начал он.       — Оно было добрым до вашего прихода, — проскрипела Крамер, даже не поднимая головы.       Конни тихо присвистнул.       — О, наша женщина.       — Мы по важному делу, — Жан положил на стойку два удостоверения. — Нужна медкарта Марка. Сына Михея с овощных рядов. Недавно погиб.       — После смерти все становятся резко внимательными, — фыркнула женщина. — Пока мальчик бился головой о стены, всем было удобнее считать, что семья преувеличивает.       — Карта у вас? — Жан выбрал тактику игнорировать ее злободневность.       — А где ей еще быть, в булочной? — кажется, она исчерпала свои выпады, потому что все-таки тяжело поднялась. — Ждите. Ничего здесь не трогайте.       Шаркающими шагами она скрылась за стеллажами. Папки стояли там плотно и криво, предвещая долгий поиск. Конни проводил ее взглядом и понизил голос:       — Как думаешь, если я попрошу у нее воды, она меня проклянет?       — Сначала даст воды. Потом проклянет.       — Настоящий профессионал.       — Я все слышу, — донеслось из архива.       Конни вытянулся по струнке.       — Говорим, что восхищаемся вашей работой!       Крамер вернулась с толстой синей тетрадью и шлепнула ее на стойку.       — Читать здесь. Не выносить, не пачкать, не вырывать листы. Не делать умных лиц, если не понимаете написанного.       — Так точно, — пробормотал Конни. — Спасибо… госпожа.       — Благодарности в письменном виде, — отрезала она и снова уселась за стойку. — Устные засоряют воздух.       Жан восхитился. Из Крамер вышел бы неплохой капитан разведотряда, она смогла бы не хуже капитана Леви построить новобранцев. На первой странице в тетради Марка были общие данные мальчика: вес, рост, дата рождения, адрес. Дальше — результаты осмотров, все те же данные, которые и так им известны. Жан читал быстро, не пропуская ни слова, умел он это: внешне скучать, но внутри собирать картину по костям. Записи были сделаны разными почерками.       — Смотри! За все время Марк проходил через пятерых врачей.       Конни заглянул в карту через его плечо.       — Лечили всем комитетом?       — Похоже на то.       В списке значились имена: Доктор Мара Хольц — педиатр. Вильгельм Фрей — невролог. Петер Зальц — токсиколог. Эдвин Краус — хирург. Антон Войчек — психиатр. Он перелистнул дальше и нашел заключение Войчека. Почерк оказался ровным, без истерики и врачебной спеси. Жан мысленно поблагодарил его, терпеть не мог неразборчивые каракули.       «Галлюцинаторный образ устойчивый, эмоционально окрашенный. Прослеживается зависимость от воображаемого объекта. При попытке разорвать фиксацию — тревога, агрессия, стремление к самоповреждению. Рекомендовано наблюдение. Семья начала давать мальчику лекарства не по медицинскому назначению, однако они улучшили его состояние».       — Лекарства не по назначению, — повторил Жан.       — Блокаторы.       — Судя по записям, психиатр видел картину шире, чем остальные.       — Но если блокаторы помогли, почему Марк все равно сиганул из окна?       — В архиве не говорят о трупах, — заскрипела Крамер.       — Извините. Профессиональная деформация.       Жан захлопнул тетрадь резко, будто хотел прищемить Конни язык.       — Доктор Войчек сегодня принимает?       — Войчек? Третий этаж. Кабинет тридцать два.       — Отлично.       — Ничего отличного. Он занят.       — Мы подождем.       — Доктор Войчек человек востребованный. Не какой-нибудь цирюльник с табуреткой.       — Мы будем вести себя достойно, — Конни положил руку на сердце.       — Сомневаюсь.       Внутри тридцать второго кабинета доктор Антон Войчек как раз обсуждал с Яношем столь скоропостижную смерть Марка. Было время подводить итоги.       — Что ж, Марк оказался полезен. Блокатор приглушил связь, но не отменил власть Евы. Их разделяло море, в значит границы с расстоянием нет.       В этом и заключалась их главная победа. Янош почувствовал, как внутри поднимается темное праздничное возбуждение, и тут же задавил его. Слишком рано. Марк был удобен именно тем, что умирал медленно и оставлял после себя понятную траекторию.       — Мы все время смотрели на него как на пациента, — прищурился Янош.       — А ты предлагаешь смотреть иначе?       Пальцы Тони застыли на краю стола. От этой реакции стало интереснее, Янош оперся о подоконник, чувствуя легкое дуновение ветра в затылок.       — Когда препарат работает только на связанном, мы видим половину реакции, — продолжил рассуждать он. — Если поставить блокатор с другой стороны, у источника… Не разрушится ли власть Евы окончательно? Или даст сбой? Такой вариант мы не проверили.       В него уперся глубокий внимательный взгляд Тони. Его мягкость выражала удовольствие от смышлености сына, но за ней стояло предупреждение.       — Блокатор был создан для тех, кто слишком остро реагирует на связь с Евой, чтобы удерживать их рассудок. Оборвать Еву, значит посеять хаос на двух континентах…       Тони не успел закончить, за дверью поднялся шум.       — Тут очередь, — недовольно гаркнули из больничного коридора.       — Нам бы только спросить, — выпалил в ответ незнакомый голос, и ручка двери жалобно дернулась.       Очередь взорвалась.       — Идите-ка лесом, голубки!       — Я тоже с утра только спросить и сижу!       — Молодые совсем обнаглели!       Тони прикрыл папку. Незваные пациенты норовили снести дверь с петель.       — Кажется, к нам пожаловали.       — Весьма экстравагантные гости, — закончил мысль Янош.       Тони открыл дверь. Коридор стих не сразу. Очередь спорила с Жаном и Конни так ожесточенно, будто решала судьбу континента. Усатый мужчина надвигался на Конни, тот держал руки поднятыми в знак капитуляции. Жан подобрался, будто выбирал между дипломатией и хорошим ударом. Тони вошел в разгар бури и поднял руку, призывая к тишине. Толпа нехотя осела на места, как плохо сбитая пыль.       — Господа, — произнес Антон, глядя на взъерошенных Жана и Конни. — Вы ко мне?       Усатый мужчина тут же вскинулся:       — Доктор, они без очереди.       — Я вижу, — спокойно ответил Войчек.       Возмущение вылилось в недовольные гримасы. Жан открыл рот, чтобы объясниться, но встретился с Антоном взглядом. На секунду коридор отодвинулся. Голоса распались на глухое бульканье, свет вытянулся тонкими полосками и начал бить по глазам, точно стробоскоп. Жану показалось, что он резко устал, как человек, что всю ночь ворочался с закрытыми глазами. Внутри вспыхнуло обрывками. Кабинет Армина, письмо Леви с просьбой передать блокаторы. Предположение Жана, что Леви решил отравить им Еву. Райнер у стойки регистрации, уводящий Алису, чтобы забрать блокаторы. Подозрения Жана в ее сторону.       Тони моргнул. Все вернулось на место. Жан нахмурился, точно забыл слово, которое держалось на языке, и потер потяжелевшие глаза. Конни в этот момент не отрывался от Яноша, что стоял чуть позади. Бледный юноша, с аккуратно зализанными от пробора волосами. Собранный и замкнутый. Он словно обдумывал что-то глубоко в себе, но, заметив пристальное внимание, попытался сгладить впечатление мальчишеской улыбкой. Получился оскал, или Конни слишком буйно фантазировал. Ему показалось, что в юноше, в отличие от его старшего коллеги, много тихой опасной тьмы, как у подворотни поздней ночью.       — Я приму этих господ сейчас, — безапелляционно заявил Тони толпе, пока Жан тупо хлопал глазами. — Разговор займет несколько минут. Если кто-то считает, что ожидание ухудшит его состояние, сестра в конце коридора запишет жалобу на мое имя.       Жаловаться никто не пошел. Очередь обиженно замолчала. Янош вышел из кабинета, намереваясь уйти, но на плечо опустилась рука Антона.       — Янош, и еще, проверь, не всплыли ли у нас старые рыбки из холодного шкафа. Не люблю, когда хищники получают лишний корм.       — Да, доктор, — улыбнулся он. — С вашей рыбой все будет в порядке.              Когда Янош проходил мимо Конни, тот уловил на его лице неуместную тень удовольствия. Тони отступил в сторону, приглашая их внутрь кабинета. Ребята отвлеклись, не заметив, как Янош поднял с пола письмо Жана.       — Входите. Прошу вас.       Жан вошел первым. Конни задержался на миг и обернулся на Яноша.       — Странный тип, — пробормотал он.       — В больницах редко задерживаются простые люди, господин Спрингер. Мой помощник бывает диковат, но я списываю на возраст.       Конни медленно повернул голову и уставился на Тони.       — Я не называл свою фамилию.       — Ваш друг держит удостоверение, будто хочет вручить его каждому встречному.       Жан машинально опустил взгляд вниз. Удостоверение было зажато между его пальцами. Наверное, доктор успел прочитать.       И все же Жан с Конни вплыли в кабинет с победными лицами. В схватке с очередью они одержали верх. Кабинет психиатра оказался просторным и чистым. Здесь не чувствовалось привычной больничной суеты, и взгляды ребят невольно поплыли по комнате. Пока тут же не зацепились за странную деталь. В углу стоял крупный аквариум, разделенный на три отсека. В среднем плавала стайка мелких серебристых рыбешек. Они дергались кучно, ведомые стадным чувством. В боковых отсеках жили две темные рыбины покрупнее, с острыми плавниками и голодными глазами. Они медленно ходили вдоль стекла, каждая со своей стороны, не отрываясь от серебристой мелочи в центре.       — Они у вас что, поссорились? — не сдержался Конни, хоть и смекнул, что доктор, должно быть, увлекается рыбами. Войчек посмотрел на аквариум, будто вопрос был вполне рабочим.       — Нет. Их пока нельзя держать вместе.       — Тогда зачем рассадили?       Темный хищник вдруг дернулся и ударился носом о стеклянную перегородку. Стук вышел неожиданно громким. Рыбешки в центре шарахнулись и сбились в дрожащий ком.       — Чтобы хищные рыбы не съели мальков в первые десять секунд.       Он сказал это так буднично, что Конни даже рот приоткрыл, но ответа не нашел. На лице Спрингера было написано: псих, и Жан был склонен согласиться.       — Я наблюдаю за их поведением. Первую неделю они били морды о стекло, — продолжил Антон. — Рыба из первого отсека быстрее поняла, что перегородка не исчезнет, и стала вести себя спокойнее. Когда они будут готовы, я объединю их.       — Занимательное у вас хобби, — пробормотал Конни. По спине прошел холодок.       — Это профессиональная деформация, — произнес Тони, и Конни подумалось, что сегодня он тоже произносил эту фразу.       Тони наблюдал за Жаном и Конни, как они за аквариумом. Тоже видел в них рыб, но еще не определил, хищные они или нет. Войчек жестом предложил им места напротив. Жан только что уверовал, все психиатры психи, и теперь пытался держать лицо. Светлые волосы Войчека уже тронула седина, но не состарила, а сделала лицо строже. Взгляд был хуже всего. Глаза напомнили Жану спокойствие моря перед разрушительным штормом, когда лучше держаться от воды подальше.       Прежде чем сесть, Тони открыл небольшой шкафчик, достал три чашки и жестяную банку.       — Кофе? — предложил он. — Судя по вашему виду, утро началось трагически.       Жан нахмурился. Доктор что, насквозь его видел?       — С чего вы взяли?       — У людей, лишенных кофе, особое выражение лица. Смесь скорби и готовности к убийству. — Тони перевел взгляд на Конни. — У вас, кстати, такого нет.       Жан отчетливо вспомнил, как утром чуть не пришиб Спрингера за спертую кружку кофе.       — Но я бы не отказался еще от одной чашечки, — Конни расплылся в милейшей улыбке, в которую Жан готов был вписаться кулаком. Наглость наивысшего пошива.       — Доктор, если у вас есть яд, — могильно произнес Жан, — добавьте ему. Мне так будет спокойнее.       — Тебе бы не помешало лекарство от злопамятности.       Тони прервал их, поставив ароматные чашки. Жан отхлебнул жадно и наконец ощутил блаженство на языке. Крепкий нормальный кофе, даже вкуснее того, что он обычно заваривает у Армина. Его страдания были вознаграждены.       — Благодарю, — буркнул он.       — Не стоит. Иногда человеку нужно вернуть утраченное.       — Доктор Войчек, — начал Жан.       — Можете называть просто Тони, — мягко перебил он.       Жан кивнул, он как раз не любил формальностей.       — Мы хотели поговорить о вашем пациенте Марке. Мы расследуем его гибель. Нас интересует ваше мнение, как врача, почему он погиб, если принимал блокаторы?       Тони не попросил уточнить детали, только сцепил пальцы на столе, будто вопрос был ожидаемым.       — Марк погиб не потому, что блокаторы не лечили, а потому что источник связи оставался активным.       — Вы говорите про источник, будто это человек.       — По образам Марка и других людей с похожими симптомами я склонен считать, что это реальная девушка.       Тони поднял неприятно внимательные глаза. У Жана мелькнуло чувство, будто он смотрит сквозь них в воду и видит собственное лицо.       — Источник — живой человек, — повторил Тони. — Вероятно, со способностями, которые мы пока не умеем описывать. Но если вы хотите понять, как Марка связали с ним и что случилось в день его гибели, лучше изучать источник.       Жан сжал челюсть. Вот она, дрянная логика, от которой никуда не деться. Мертвый мальчик был отпечатком силы Евы, которая находилась слишком далеко, чтобы ее разгадать.       — И сколько таких, как Марк? — спросил Конни.       Тони открыл ящик и достал тонкую папку без подписи.       — Достоверно похожих сорок пять. Неподвержденных — около сотни.       — И все просто ходят по городу? — Конни присвистнул.       — Не все, господин Спрингер. Некоторые затворничают дома. Некоторые исчезают или молчат, потому что после Гула человек с голосами в голове уже не кажется чем-то выдающимся.       Жан поймал себя на том, что больше не считает Войчека психом с рыбами. Странный, да. Но говорил он четко, без лишней драмы, и видел проблему с разных сторон, а не обманывал удобными словами.       — В вашем заключении, — сказал Жан, не отрывая взгляда от Тони, — написано, что на фоне приема блокаторов Марку становилось легче.       — Да.       — Но вы не назначали их.       — Нет.       — Тогда кто?       — Я не знаю, — Тони покачал головой.       — Странно, — Жан усмехнулся. — Пациенту становится лучше от препарата, который он получает вне схемы, а врач не знает, откуда он берется.       — Это не странно. Это нарушение. Семья Марка выбрала такой путь, несмотря на мои предостережения.       — Мы знаем, кто передавал их, — перебил Жан и потянул паузу. — Ваша коллега Алиса Вебер. Лаборантка.       — Если это так, — спокойно ответил Тони, — ее следует уволить. Она вышла за пределы должностных полномочий.       — Как бы вы охарактеризовали вашу коллегу? — напирал Жан.       — Она исполнительная, но слишком жалостливая.       — Значит, добрая дурочка, которая решила помочь больному мальчику?       Жан хотел добавить что-то еще, но снова провалился во взгляд Тони, слова застряли между зубами. Мысль об Алисе, до этого четкая и колючая, расплылась, будто ее провели влажной тряпкой. Жан попытался зацепиться за прежнее раздражение, за ту четкую линию, где Алиса стояла как враг. Но линия ускользала. Может, он и правда смотрит не на факты, а на женщину, которая симпатизирует Райнеру, а Жан не выносит, когда девушки влюбляются в безнадежных мужчин.       — Мы примем к ней меры, — закончил он пространным тоном.       — Разумеется, — кивнул Тони. — Девушки часто путают жалость с долгом. Особенно когда перед ними тот, кого хочется спасти.       — Вы об Алисе?       — О привычках, — мягко поправил Тони. — Представьте, женщина годами любит человека, который приносит ей только боль. Потом своими руками его останавливает и все равно не может вытащить из сердца.       Шарф. Дерево на холме. Могила. Пустой взгляд Микасы после того, как она вернулась с головой Эрена в руках. Жан хотел вскрикнуть: откуда вы это знаете? Вопрос даже поднялся к горлу, острый и правильный, но тут Жан по привычке тронул карман с письмом. В нем оказалось пусто. Сердце ухнуло вниз — твою ж мать. То самое письмо, которое он таскал с собой как последний идиот, переписанное, недописанное, снова сложенное. Письмо женщине, которая жила с призраком человека, почти убившего мир. Но именно ей он так отчаянно желал донести свои чувства и каждый раз останавливался, считая, что она не готова. Он написал множество черновиков, а теперь еще и обронил самое достойное из них в коридоре, видимо, пока доставал удостоверения. Жан сильно сжал ткань пиджака, и пальцы заныли.       — А вам, господин Спрингер, — Тони опустил тяжелый взгляд на Конни. — Наверняка было бы спокойнее, если бы кто-то проявил жалость к вашей матери. Заглянул в дом, помог с продуктами. Сказал пару теплых слов, пока ее сын снова занят чужими бедами. У жалости бывает много граней, не находите?       Конни побледнел. Парадиз встал перед ним так резко, будто кто-то распахнул окно и ткнул носом. Дом. Мать, которую он вернул в мир людей, но так и не смог забрать с собой. Письма, где он бодрился, как последний дурак, писал веселую чушь, будто смех мог заменить его присутствие. А сам каждую неделю думал: вдруг она снова одна, заболела и не сказала, чтобы он не переживал.       Тони великодушно молчал и не собирался давить дальше. Уже вспорол больное место и оставил прижимать рану.       — Вы оба очень занятые люди, — продолжил Тони, пока парни угнетенно молчали, периодически потирая глаза. — Помогаете миру, решаете чужие судьбы. Это ведет в маленькую ловушку. Когда человек постоянно спасает, у него появляется удобная иллюзия, что его собственная жизнь может подождать. Вопрос в цене.       Жан сжал челюсть. Пустой карман жег грудь сильнее гордости.       — Иногда, — продолжил Тони, понизив голос, — человеку нужно не правильное решение, а ближайшее честное действие. То, которое откладывается дольше всего.       Конни заерзал в кресле. Ближайшее честное действие было простым до тупости: написать матери правду, что скучает и боится за нее. Что, как только получится, приедет. Жан вскочил первым. Ему захотелось выйти в коридор и найти проклятое письмо. А если не найдет — купить новый лист и перестать наконец страдать херней. Сказать Микасе о своих чувствах, а не ждать удобного случая или, чего хуже, когда она забудет об Эрене.       — А вы неплохой мозгоправ, доктор.       — Всегда к вашим услугам.       Когда они вышли, Тони аккуратно постучал по стеклу аквариума, отпугивая хищника к другому краю. Два человека вышли от него с облегчением и благодарностью. Оба унесли с собой не то, зачем приходили. Доктор Антон Войчек любил чистую работу.

***

      Лаборантская, где хранились блокаторы, оказалась узкой комнатой с высоким потолком и мутным окном. Они остались одни, и Алиса замерла у двери на долю секунды. Физически ощутила, как много пространства занимает натренированное тело Райнера в этой тесной комнате.       — Я пока достану коробку с блокаторами, она на самой верхней полке.       Дабы не выдать волнение, она потянулась к стулу, но в дверь коротко постучали. В лаборантскую вошел Янош. На нем был темный жилет под низом идеально выглаженного халата, в руках журнал учета и тонкая тетрадка. На вид — молодой помощник врача, которому дали полномочия высокомерно подпирать порядок. Алиса впервые поблагодарила судьбу, что они не были похожи внешне. Янош холодно окинул взглядом комнату и остановился на Райнере.       — Мне передали, что в лаборантской посторонние. Вам запрещено находиться здесь.       Райнер повернулся к нему всем корпусом. В тесной комнате это выглядело как угроза, даже если он просто стоял.       — Капитан Райнер Браун. Полиция.       — Это объясняет оружие, но не отменяет правила.       Алиса едва не застонала. Янош умел разговаривать так, что у людей появлялось желание выбить ему зубы.       — Он со мной, — сказала она быстро. — По делу Марка.       — Прекрасно. Тогда тем более все должно быть оформлено.       Янош положил журнал на стол и развернул его перед Райнером.       — Фамилия, должность, цель визита, время входа. Пишите разборчиво.       Райнер посмотрел на журнал так, будто ему плюнули в лицо.       — Серьезно?       — Абсолютно. В помещении хранятся препараты. Без отметки здесь не находятся даже врачи.       — Я не собираюсь воровать ваши склянки.       — Давайте не будем тратить время на споры.       Райнер скрипнул зубами, склонился над столом и взял ручку. В этот момент Янош перевел внимание на Алису — цепкий взгляд, без малейшего братского тепла. Он сместился за Райнера и раскрыл перед ней тетрадь, где ровными буквами было вычерчено: «Уничтожь блокаторы любой ценой». У Алисы похолодели пальцы. Янош чуть приподнял бровь, спрашивая без слов: поняла? Она едва заметно кивнула. Райнер закончил запись и выпрямился. Янош тут же снисходительно улыбнулся ему, будто ничего не произошло.       — Теперь все? — спросил Райнер.       — Да. Ничего сложного, так ведь?       Райнер посмотрел на Яноша с явным неодобрением. Так молод, а язык уже отрава.       — Вы недавно закончили обучение?       — Почему вы так решили?       — Только молодые специалисты так уверены, что весь мир держится на их папках.       Алиса поджала губы, чтобы не рассмеяться от ужаса. Ее брата подцепили за вздернутый подбородок.       — А как же! — Янош ничуть не смутился. — Эти самые папки вы же потом первым и спросите для улик.       — Не сомневаюсь, что вы будете рады мне их предоставить.       — Я задержал вас достаточно, капитан Браун, — Янош склонил голову, собираясь удалиться. — Алиса, не забывайте исполнять больничные распоряжения.       Когда дверь за ним закрылась, Райнер несдержанно выругался:       — Заносчивый щенок.       Алиса нервно усмехнулась, сама не понимая, от чего ей страшнее: от того, что Райнер прав, или от того, что Янош уже давно не щенок. Она отвернулась к шкафу, смотреть на Райнера стало невозможно. Он пришел за блокаторами, а ей только что велели их уничтожить. Хорошая девочка должна была исполнить приказ.       Она губительно подставила стул к шкафу и начала подниматься. Тело не слушалось, на лице проступила обреченность. Белый халат чуть натянулся на бедрах, и край приподнялся выше колена. Райнер поймал себя на том, что стоит как истукан и пялится на ее ноги, совершенно не замечая перемены. Пришлось прочистить горло.       — Слезай, — спохватился он.       Алиса повернула голову.       — Боишься, что я разобьюсь?       — Там высоко. Лучше я сам.       Но вместо того чтобы сразу спуститься, она потянулась к верхней полке, быстро поправляя крайний лоток. Пальцы коснулись коробки с синей этикеткой, чуть поддели, наклонив ее к краю, и прикрыли соседним лотком. Движение вышло таким будничным, что даже она поверила, что просто исправила беспорядок. Райнер потянулся к ней и бережно придержал за талию, тело оказалось легким и теплым. Через секунду они уже стояли рядом.       — Ты всегда так серьезно снимаешь людей со стульев?       — Только тех, кто может сломать себе шею.       Он отпустил ее, понимая, что несет околесицу, и взобрался на стул, мысленно надеясь, что он не развалится под его весом. Алиса отступила назад, и улыбка ее погасла.       — Блокаторы в коробке с синей этикеткой, — подсказала она. Голос не дрогнул.       Цель стояла в самой глубине шкафа, чуть выше головы, и Райнер потянулся за ней. Коробка застряла, как Алиса и рассчитывала. Райнер дернул ее осторожнее, но полка скрипнула, и соседний лоток медленно пополз к краю. Все произошло в один миг. Райнер рефлекторно поймал его в воздухе, но коробка с блокаторами уже полетела следом. Перехватить не успел. Она ударилась о плитку с оглушительным звоном. Ампулы вылетели наружу, и жидкость полилась по полу.       — Черт. Что я наделал?       Райнер мигом слетел со стула и упал на колени. Его пальцы, способные переломать человеку кости, судорожно искали уцелевшие пузырьки среди стеклянной крошки. Алиса смотрела на его руки, и все внутри мерзко холодело. Вот так просто он поверил, что это его вина.       — Райнер, лучше не трогай руками.       — Сколько их было?       — Сорок.       Он замер.       — Осталось… — он пересчитал. — Всего три, одна треснула. Какой же я идиот.       Алиса должна была почувствовать облегчение. Блокаторы лежали на полу мертвой россыпью, и она почти справилась с задачей. Хорошая девочка, послушная. Райнер потянулся к пузырьку, закатившемуся под шкаф. Колено съехало вперед, прямо на стекло. Хруст вышел негромким, но Алису будто ударили розгами.       — Стой!       — Мне нужно собрать…       Под грузом вины, Райнер, ничего не замечал и не слышал. Алиса схватила его за плечо. Только тогда Райнер заметил кровь, быстро расползающуюся по ткани брюк.       — Райнер, пожалуйста, сядь.       В ее голосе было столько настоящего испуга, что он подчинился. Сел и прислонился спиной к шкафу. Алиса, вся бледная, смотрела на колено так, будто ранила его сама. Она подтащила жестяную аптечку, пинцет, бинты, спирт.       — Я могу сам.       — Ты сам уже достал коробку.       Ответить было нечего. Она закатала штанину, стараясь не задеть порез. Он был неглубоким, но несколько мелких осколков злобно вошли под кожу.       — Не вини себя, — сказала она шепотом и коснулась раны пинцетом.       — Я разбил то, за чем пришел.       — Осталось три ампулы. Этого хватит.       — Ты не знаешь, для чего они нужны мне, но говоришь это, чтобы я не чувствовал себя виноватым.       — Для первого применения больше и не нужно, — поспешила успокоить Алиса. — Полная доза опасна. Если переборщить, можно повредить не только воздействие, но и самого человека.       — Что это значит?       Алиса вытащила осколки и обработала рану спиртом.       — Провалы памяти. Спутанность сознания. Судороги. Резкие головные боли. Иногда агрессия и навязчивое желание вернуться к источнику связи.       — Вернуться?       — У Марка так было, — кивнула Алиса. — Хуже чужого голоса в голове бывает только тишина после. Он неосознанно тянулся за своей куклой снова.       — Не значит ли это, что Марка погубили блокаторы?       — Нет. Он принимал блокаторы достаточно долго и к моменту смерти практически не слышал голоса. Но в начале ему было тяжело справиться с пустотой в голове.       Алиса наложила бинт, но задержала ладони на колене. Убрать руки оказалось труднее, чем вытащить стекло. Непозволительно глупо. Райнер смотрел, будто не хотел ошибиться в ее невиновности. Алиса не выдержала этого взгляда. Подскочила, собрала три уцелевшие ампулы в футляр и села писать инструкцию. Все важное поместилось в несколько строк, но пальцы все равно дрожали, будто подписывали приговор. Смешно. Когда надо было лгать и ронять коробки, руки не дрожали. Райнер поднялся, осторожно перенося вес на раненую ногу.       — Спасибо.       — Просто забери.       Она сунула футляр, пытаясь вместе с ним сбросить с себя его благодарность и эту мерзкую надежду, которой не соответствовала. Но Райнер не взял сразу. Накрыл ладонями ее пальцы, до бледноты сжимающие дерево.       — Ты дрожишь.       — Просто испугалась.       — За ампулы?       — За тебя.       На миг ей показалось, что сейчас он ее раскусит. Все сложится в мерзкую картинку, и Райнер наконец посмотрит на нее настоящую. Но он смотрел иначе. Не доверчиво, но с обреченной мягкостью. А потом и вовсе поднял руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Задержал пальцы у виска и осторожно скользнул ниже к щеке. Неловко, будто Райнер Браун, который видел смерть в сотне лиц, понятия не имел, как касаться женщины, чтобы не сделать больно.       — Алиса…       От собственного имени в его голосе у нее подкосились колени. Она хотела сказать: не надо, я не та, кому можно верить, уходи сейчас, пока я еще могу быть полезной, а не дурой, которой хочется прижаться лбом к твоей груди. Ничего не сказала. Райнер наклонился и коснулся губами ее щеки, целомудренно, но так близко к уголку рта, что дыхание Алисы сорвалось и рассыпалось. В этом поцелуе была благодарность и страшная вера, которой она не заслужила. Тони ведь велел ей не привязываться. С этим было покончено окончательно.       — Уходи, — прошептала она, не открывая глаз.       Райнер обеспокоенно отстранился.       — Я сделал что-то не так?       В его лице мелькнула тревога, такая знакомая. Он уже решил, что навредил. Конечно. Он всегда первым делом искал вину в себе.       — Все так, Райнер. Просто тебе пора. А мне нужно убрать здесь, пока Янош не вернулся и не начал читать лекцию о порядке в медицинских помещениях.       Алиса отвела взгляд к полу, где стекло блестело мелкой крошкой. Она отдала Райнеру футляр. Когда он ушел, медленно опустилась на корточки и начала собирать осколки. Теперь она наверняка получит наказание, но факт не приносил огорчения, куда больше ее расстраивала слепая благодарность Райнера. Она задержала крошечный осколок на своей ладони. Комната снова показалась большой и бездушной.       Райнер вышел из лаборантской, прихрамывая, но впервые за весь день боль не занимала в нем главного места. Главное место заняла Алиса. Это было глупо и совершенно не ко времени. Но тепло ее щеки все еще держалось на губах, а пальцы помнили, как она дрожала, переживая за него. Райнер шел по коридору и чувствовал себя почти окрыленным, хотя колено ныло так, будто внутри поселился маленький злобный стекольщик. В коридоре он морально готовился к Жану. Сейчас Кирштайн увидит его с футляром, перебинтованной ногой и предъявит, что тот слишком долго задержался с подозреваемой, и начнет. Райнер заранее подобрал пару фраз, чтобы пресечь нападки на Алису. Что-нибудь короткое жесткое и желательно без мордобоя.       Но Жан и Конни встретили его не так. Они стояли у окна и выглядели странно оживленными.       — О, Браун! — Конни вскинул руку. — Отвезешь нас в канцелярию?       — В канцелярию?       — Или куда там нормальные люди ходят за бумагой, конвертами и прочей письменной ерундой, — нетерпеливо уточнил Жан.       Райнер медленно перевел взгляд с одного на другого.       — Вы ходили к лечащему врачу Марка?       — Ходили, — кивнул Конни. — Нормальный мужик.       — Кто?       — Антон Войчек, — сказал Жан. — Странноватый, конечно. Рыбы у него мерзкие. Но в целом нормальный.       Райнер нахмурился. Жан Кирштайн только что назвал нормальным человека, которого знал меньше часа. Конни согласно кивал. Ни одного вопроса про Алису. Ни одной попытки выяснить, почему Райнер хромает и почему из всей партии блокаторов он держит в руках маленький футляр. Это было хуже, чем если бы Жан начал орать.       — Вы оба какие-то пришибленные, — сказал Райнер.       — Сам ты пришибленный, — огрызнулся Жан. — Просто отвези нас.       — Срочно надо, — добавил Конни с важностью.       Неладное отчетливо царапнуло Райнеру интуицию, но времени разбираться не было. Леви ждал блокаторы. И если посылка не уйдет ближайшим каналом, Аккерман потом достанет их всех даже через море одним своим разочарованным молчанием.       — Сначала портовая почта, — решил Райнер. — Потом ваша канцелярия.       — У тебя всегда приоритеты как у больного солдата, — буркнул Жан.       Янош стоял у окна третьего этажа и наблюдал, как трое выходят из больницы. У капитана Брауна было блаженное лицо и футляр в руках. Янош неприятно поморщился. Значит, ушел не с пустыми руками, и Алиса все-таки умудрилась отдать препарат. Не весь, судя по размеру, но достаточно, чтобы Аккерман их получил. Как трогательно. Его сестрица снова перепутала слабость с благородством и благодарность с симпатией. Что ж. Она получит наказание по полной.       Янош постучал пальцами по подоконнику, провожая взглядом троицу. С блокаторами все выходило интереснее. Если препарат действительно используют на Еве, последствия могут оказаться непредсказуемыми. Разрыв. Откат. Или, наоборот, редкая возможность увидеть, что скрывается под силой Евы, когда ее вынуждают замолчать. По-научному эту оплошность можно было превратить в опыт.       Янош отошел от окна и достал письмо, которое подобрал в коридоре. То самое, выпавшее у высокого парня с вечным лицом разъяренного коня. Конверт был помят, будто его слишком долго носили при себе и передумывали отправлять. Внутри лежала фотография. Девушка на снимке была явно старше Яноша. Не намного, но достаточно, чтобы в ее глазах уже появилась зрелая глубина. Темные волосы обрамляли лицо ровными тяжелыми прядями. Глаза смотрели прямо в объектив, не вызывающе, но так, будто она давно привыкла стоять на краю и не просила никого держать за руку. Красивая.       Яноша зацепила ее неподвижность. Поза по-военному собранная, подбородок безупречно ровный. Даже на фотографии в ней чувствовалась привычка переживать боль молча, не отдавая миру лишнего жеста. Такую было бы интересно узнать. Он перевернул снимок. На обороте аккуратным почерком было написано: «Микаса Аккерман». Янош медленно улыбнулся. Он знал, кто она. До сих пор девушки казались ему либо слишком мягкими, почти прозрачными существами, которым достаточно правильно нажать на больное место, либо чем-то вроде Евы — катастрофой с зубами. Микаса не подходила ни туда, ни туда. В ней было спокойствие человека, который уже пережил самое страшное и не рассыпался после этого.       Затем Янош развернул письмо, написанное тем парнем. Читал он быстро, но на некоторых строчках задерживался дольше. Там было слишком много чувства, пылкости. Автор то злился на себя, то просил прощения за эмоции и обещал ничего не требовать, то все равно срывался в признание.       «Я не прошу тебя забыть его…». Янош приподнял брови. «Ты все еще приходишь к его могиле под деревом». «Я просто хочу быть рядом не как тень того, кого ты потеряла». Он перечитал строку еще раз и тихо фыркнул. Какая восхитительная беспомощность. Человек сам вкладывает в письмо нож и заботливо подписывает, где у него сердце. Жан Кирштайн, значит. Тот самый парень, что ломился к отцу, и спорил с очередью.       Микаса Аккерман — девушка, что убила носителя Прародителя и похоронила его голову под деревом. Там закончилась сила титанов, но они, Аккерманы с этой силой в крови, не исчезли. Старый мир явно оставил в крови занозы. Янош провел большим пальцем по краю фотографии, не касаясь ее лица. Ему вдруг захотелось написать этой девушке. Не тянуть ее на свет глупыми словами про будущее. Свет переоценен. Настоящие ответы всегда лежали ниже.