14. Гори или ясно?

      В темноте дышалось легче. Тело никак не хотело возвращаться в норму. Леви уперся ладонями в стену стойла и выдохнул. Дерьмо. Внутри было нехорошо, как бывает после драки, в которой ты победил, но быстро понял, что тебя задело сильнее, чем показалось. Он все еще чувствовал расстояние между ножом и ее телом, ее доверие, если эту дурь можно было так обозвать.       В темноте Леви наконец смог назвать свое ощущение честно. Он изнывал от желания к женщине, которая ему даже не симпатична. Вот уж действительно повод удавиться от отвращения. И ладно бы только это. Ева наверняка сейчас сидит у себя и думает, что все прошло, как она хотела. Он вышел на арену, метнул в нее ножи, вызвал бурную реакцию зала и, значит, поводок на нем защелкнулся. Мысль была настолько оскорбительной, что у него сбилось дыхание. Он мог поклясться, что Ева не нравилась ему как женщина ни коем образом. Но факт оставался фактом, он откликался на ее эмоции, особенно если Ева находилась поблизости, и не мог это контролировать.       Он поднял голову. За шатром людской гул редел, расползался по ночи.       «Придешь ко мне в гримерную?»       В голове до сих пор звучал этот вопрос. Нет ничего хуже человека, который решил, что может тобой управлять. Леви медленно повернул голову в сторону дорожки, ведущей к гримеркам, потом в сторону выхода. Выдохнул сквозь зубы и пошел. Куда именно — даже себе не стал проговаривать.       Еву все еще лихорадило от предвкушения. Жар, от которого не спасало ни открытое окно, ни прохладные пальцы, скользящие по шее. Она сидела перед зеркалом, пытаясь прийти в себя. В отражении смотрела женщина с влажным блеском в глазах. Хороша. Даже слишком. От блеклой моли из подземелья не осталось и следа. Сейчас она была яркой, алой, живой до неприличия. Она, привыкшая приказывать одним взглядом, сегодня стояла перед Леви и чувствовала, как горит под его вниманием. Он забрал власть над ней, ее жизнью, а она просто подчинилась. И теперь ждала его как последняя дура в надежде испытать это снова.       Раздался стук в дверь. Сердце ударило в горло. Упрямый ублюдок все-таки пришел. Ева успела бросить мимолетный взгляд в зеркало, подправить губы, придать лицу ленивую скуку, будто она готовилась ко сну, а не ночным визитам. Дверь распахнулась, и она едва не выругалась. На пороге стояли циркачи с размазанным гримом, все сразу, с вином и оглушительным восторгом на лицах.       — Ева! Это было безумие!       — Ты видела зал? Они чуть с ума не сошли!       — Мы войдем?       Можно было и выгнать. Нужно было. Но Ева только отступила и с кривой улыбкой дала им пройти. Не хватало еще показать, что они явились не вовремя. Гримерка наполнилась голосами. Кто-то сунул ей бокал. Клоун рухнул в кресло, девица из воздушного номера уселась на подлокотник, один из акробатов — высокий, разгоряченный после сцены, встал у Евы за спиной и слишком по-свойски склонился над ней.       — И что это было, куколка? — усмехнулся он, почти касаясь губами ее волос. — Аккерман чуть не сожрал тебя глазами. Если бы не публика, вы бы там прямо на арене…       — Подбери слюни. Или уже представил себя на его месте?       Акробат рассмеялся, но не отступил. Его локти легли на спинку ее кресла. Другие заговорили, о том, как замер зал и орали с галерки. Как Леви будто был рожден для сцены, даже если бы за это сам плюнул кому-нибудь в рожу. Как между ними на арене искрило так, что можно было прикуривать. Ева кивала в нужных местах, бросала короткие реплики, но почти не слышала собственный голос. В голове стоял только один образ: его руки, взгляд по ее телу, точность. И мучительная мысль — уже прошло достаточно времени, чтобы прийти. Аккерман в своем репертуаре. Ева сделала большой глоток вина и почувствовала, как разочарование скребет по венам. Вот и вся гроза. Сорвался на арене, испугался и уполз обратно в свою благородную нору. Она почти убедила себя, что так даже лучше, когда дверь открылась без стука. Разговор захлебнулся на полуслове.       Он не извинился за вторжение, лишь окинул комнату скучающим взглядом: бутылка, бокалы, чужие лица, акробат слишком близко к Еве. Вот как, хмыкнул он про себя. Где надо было, зубки она не показывала. Ну что ж, придется ему.       — Веселье окончено. Все на выход.       Циркачи переглянулись, не понимая, шутка это или всерьез. Акробат за спиной Евы ощетинился первым.       — С какой радости? — хмыкнул он. — Мы вроде не у тебя в гостях.       — Верно. У меня бы ты уже лежал лицом в пол. Пользуйся разницей.       Акробат дернул челюстью и медленно отступил от Евы. Остальные зашевелились мгновенно. Недопитые бокалы остались на столике. Кто-то едва не опрокинул стул, торопясь к выходу. Шумная компания вдруг превратилась в людей, которым срочно понадобилось оказаться в другом месте. Леви великодушно затворил за ними дверь и только тогда перевел взгляд на Еву. Она сидела с таким видом, будто ей только что показали лучший номер вечера. Она ждала его и скрывать не пыталась.       — Можешь не делать такое лицо, — выдавил Леви. — Я не польщен.       — Какое именно? — чуть не засмеялась она. — Лицо женщины, которую ты все-таки не смог проигнорировать?       — С этого места слушай внимательно. То, что сегодня произошло на арене, ничего не меняет.       Леви подошел ближе, остановившись на расстоянии от нее приличном, но уже небезопасном. Ева посмотрела снизу вверх, свет от лампочек сделал ее глаза хрустальными.       — Ты хотела номер, ты его получила, — продолжил Леви. — Но если вдруг решила, что теперь можешь тянуть меня за поводок, ты ошиблась.       Ева приподняла бровь.       — Поводок? Громкое слово для человека, который сам пришел в гримерку и всех прогнал.       — Не вздумай строить из этого что-то еще.       — Что именно «это»? Ты ведь сам никак не решишь, как это назвать.       — Искусственная связь, которую кто-то вшил между нами. Она дергает сильнее, когда мы рядом. И ты тоже это чувствуешь.       — Ты заврался, Леви. Пришел сюда весь собранный, с этим своим лицом моралиста… Думаешь, если назовешь желание ошибкой, оно исчезнет?       Леви раздраженно дернул щекой. Ева поднялась, сократив расстояние. Оно и без того держалось только на благоразумии.       — Еще шаг, — глухо сказал Леви, — и я решу, что ты нарываешься.       — Все еще пытаешься выставить границы? Так тебе проще притворяться, будто ты тут из принципов?       — Закрой рот.       — Заставь.       Ева шагнула еще, и расстояние стало издевкой. Ее губы шевельнулись так близко, что он почувствовал их дыхание, но не отстранился. Ее близость зашевелилась под кожей, как насекомое. Это чувство его сжирало. Ева хотела, чтобы он был здесь с ней, хотела этого так явно, что его тело мгновенно подчинилось этой эмоции.       — Так давай, — выдохнул он зло, — расскажи мне правду. Что же я на самом деле чувствую?       — Нет. Ты мне сам это покажешь.       Их носы соприкоснулись. Дыхания столкнулись, но никто не пошел дальше. Это опьяняло. Взгляды блуждали по губам, но никто не касался первым. Да разрази гром эту гримерку. Пауза тянулась так долго, что стала пыткой. Ева видела, как Леви держит себя насмерть. Еще секунда, и он соберет эту бурю в кулак, раздавит, оставит ее одну снова. Когда Леви ожидаемо подался назад, внутри нее что-то оборвалось. Глаза вспыхнули остро, она понимала, что скорее пойдет на слабость, чем упустит момент.       — Сделай же то, ради чего ты пришел на самом деле.       Приказ вошел в его голову без сопротивления. Он не ударился о стенку воли, и оттого ощущался еще гаже. Он совпал с импульсом, который Леви в себе душил. Только не это. Он сжал челюсть, и под скулами проступили тени. Еще можно было остановиться. Перетерпеть эту секунду, сжечь ее в злости, развернуться и уйти. Оставить ее с этим приказом во рту и собственной самоуверенностью — пусть подавится.       Он почти так и сделал, одернул себя и удержал от ошибки. С ненавистью уперся в нее взглядом — разгоряченную, красивую до отвращения в своем алом рте, светлых волосах, этой нарочитой хрупкости шеи, как тщательно намешанном яде, поданном ему с праздничным зонтиком. Ева оказалась права, и это было унизительно. Свое задавить бы он смог, но внутри властвовали ее эмоции.       — Черт бы тебя побрал.       Он схватил ее за шею так резко, как хватают то, что сейчас разобьют о стенку, и дернул к себе. Его рот нашел ее с точностью, с какой руки метали ножи. Это не было похоже на поцелуй. Скорее на попытку заглушить приказ прямо у нее во рту, раздавить зубами, вернуть себе хотя бы одно решение.       Мгновенно стало мало воздуха. Ее ядовитый язык переплелся с его. Тело перестало различать приказ и настоящее желание. Ее пальцы прошлись по его шее, слегка сжали волосы. Ткань чулок скользнула по брюкам, и от этого трения у Леви опасно потемнело в глазах.       Он повел ее, не глядя, и усадил на край гримерного столика. Стекло за ее спиной поймало их отражение. Что-то покатилось по столешнице и упало на пол. Ее коленки сомкнулись, и его руки легли на бедра. Рот снова нашел ее жаднее, глубже, пока не почувствовал металлический привкус на языке. От Евы пахло пудрой, раскаленной кожей и чем-то сладким, почти стертым сценой. Она была огнем, в котором он предпочел бы сгореть заживо. Пальцы вплелись в ее волосы, запрокинули голову. Он пожалеет. Он обязательно об этом пожалеет. Но язык уже прошелся по шее, зубы прикусили ключицу там, где черное кружево едва прикрывало грудь. Ева застонала и выгнулась.       Она поплыла почти сразу. Так срываются в воду с обрыва. Пальцы торопливо цеплялись за пуговицы его рубашки, забирались под ткань. Она касалась его, будто не верила, что он и правда здесь, этот колючий, невозможный человек, и сейчас горит вместе с ней. Сильная шея под губами. Жесткие плечи. Он весь был собран из сдержанности, и каждая трещина в его броне сводила с ума. Ева сдавленно выдохнула в рот, потом в щеку, опалила висок. Нарочно мазнула губами по скуле, краю шрама, оставляя новый отпечаток помады. Пусть потом трет до красноты. Пусть смотрит в зеркало и бесится, что не ушел чистым. Леви понял это и сильнее сжал ее бедра.       — Решила пометить территорию? — хрипло бросил он.       — Доказательство преступления, — прошипела ему в губы.       Придушил бы за дерзость, но тут же отвлекся. Пальцы зацепились за стрелку на ее чулке. Как в том дурацком кабаке, когда помогал ей обуться. Тогда она вертела ногой, как избалованная дрянь, проверяя, сколько он выдержит. Сейчас она была у него в руках.       В этот момент Леви окончательно понял: Ева больше не управляет моментом. Он подмял ее под себя, не оставляя расстояния, хотел убедиться, что это не иллюзия. Пальцы дернули шнуровку корсета. В Еве не было стыда, когда обнажились бледные позвонки. Когда его пальцы с несвойственной нежностью провели по ним сквозь веревки, словно хотели пересчитать. Она вздрогнула, укусила его губу, и в каждом движении было то самое продолжай. Ее заводило, что он перестал быть каменной грядой, стал живым, опасным, жадным. Слои одежды мешали, хотелось ощутить этот жар кожей, но Леви колебался.       На миг ему показалось, что дальше уже незачем сдерживаться. Нужно дожать этот момент, а не снова загонять себя в клетку. Его руки уже забрались под шелк юбки, ухватились за резинку чулок. Ева простонала в губы и вцепились в пряжку ремня. В зеркале за ее спиной он увидел их обоих: себя — с расстегнутой, почти сброшенной с плеч рубашкой, в помаде на шее. И ее — с широко разведенными ногами, корсетом, держащемся на честном слове, прогнутой поясницей под его рукой. Спутанные волосы в его пальцах. Нет, ему не хотелось доводить до конца в таком виде. Точнее, хотелось так, что сводило зубы. Хотелось задрать ей юбку, порвать чулки и насадить жестко, грубо вырывая из нее каждый крик. Она была бы очень громкой. Но за этим не стояло ничего, кроме голода и той уродливой сцепки, которая уже успела усложнить им все, что могла. Ни доверия. Ни нежности. После этого не станет проще. Только еще одна петля на горле и не его выбор.       В этой точке его окончательно протрезвило. Миг, когда жар дошел до предела, разум стал предельно ясным. Приказ в голове израсходовал сам себя, и импульс стих. Леви оторвался от ее губ через усилие. Как человек, что вытаскивает руку из огня, понимая, что уже обжегся. Ева потянулась следом в попытке забрать еще один поцелуй. Но он не позволил и резко развернул ее к зеркалу. Ева ахнула от неожиданности. Его ладонь легла на линию челюсти, удерживая лицо, вторая обвила живот.       — Посмотри.       Голос прозвучал низко. Большим пальцем он провел по ее губе, стирая остатки помады, но только сильнее размазал алый след. Ева дернула подбородком, будто намеревалась его укусить.       — Что? Не нравится отражение?       — Нравится, — коротко ответил Леви. — В этом и проблема.       Она замерла. Он удерживал ее не грубо, но достаточно, чтобы не дать отвернуться. Чтобы она увидела себя, сбитое дыхание, разошедшуюся шнуровку, его пальцы на шее.       — Власть над собой. Вот, что на самом деле ты хотела почувствовать.       Леви застыл, губами почти касаясь ее виска.       — Ради этого ты и бесишь меня раз за разом. Хочешь чувствовать на себе ответ. Чтобы кто-то оказался достаточно жестким и властным, чтобы тебя усмирить.       Рука на ее шее чуть сжалась, и Ева глубоко втянула воздух. Двинула бедрами, прекрасно чувствуя, как он уязвим. Раздраженно прикрыла глаза, не понимая, к чему все эти разговоры, но его ладонь тут же вернула лицо прямо.       — Еще минуту назад ты строила из себя хозяйку положения. А сейчас готова на все, лишь бы я не останавливался.       Да, все, чего она сейчас желала, чтобы он уложил ее грудью на стол, завел руки за спину и продолжил. Этот мужчина со шрамами, искалеченный снаружи так, как она изнутри. Ева изнывающе замычала, смыкая коленки. Из губ вышел нетерпеливый, болезненный стон. Безумно взаимное желание обладать. Он дал им прожить это еще несколько секунд. Губами ощутил как горячо пульсирует жила на ее виске. Как вторит его сердце. И отстранился. Тепло его тела исчезло так внезапно, что Ева неосознанно подалась назад. Пустота оказалась всепоглощающей, но ошарашенность длилась ровно секунду.       — Ты… ты издеваешься?       Леви уже застегивал рубашку, не торопясь и не оправдываясь, будто только что не вжимал ее в себя. В этом спокойствии было столько невыносимого, что Еву перекосило.       — Ты уходишь?       — Да.       — Какого черта?       Леви повернулся к ней вполоборота. В глазах больше не было жара, которым минуту назад он прожигал ее насквозь.       — Я и так зашел слишком далеко.       — О, ну надо же, — ее голос дрогнул от злости. — И что с того?       — Мной двигает связь с тобой, а не собственная воля. Непонятно, откуда она взялась, но влияет на меня сильнее, чем я полагал. Я не знаю, что из этого мое, понимаешь? И пока не узнаю, дальше не пойду.       Вот тут ее накрыло по настоящему. То, что между ними было, он посмел назвать не взаимным желанием, а чем-то чужеродным. Леви двинулся к выходу. Тогда Ева окончательно перестала быть взрослой женщиной и стала ребенком, у которого забрали игрушку.       — Ты гребаный моральный урод! Ненавижу тебя! — кричала ему в спину. — Устроил все это, облапал меня, чуть не разложил на этом блядском столе и теперь делаешь вид, что это не твое решение?       Леви даже шага не сбавил.       — Ты сама приказала мне это.       Он толкнул дверь на улицу, и в гримерку хлынул ночной воздух. Ева почти в отчаянии вылетела за ним на крыльцо.       — Да у тебя у самого встал на меня! — разразилась ему в спину так громко, что казалось, слышал весь район.              Тишина после этой фразы стала почти что священной. Леви не обернулся. Ева продолжила стоять на крыльце, ощущая остаточное тепло его рук и пустоту там, где он был. Пальцы невольно коснулись губ.       — …серьезно? — выдохнула она едва слышно.       В голове не укладывалось. Не то, что он ушел, а то, как он это объяснил.       — Ублюдок, — выругалась уже без крика.       Ответа, разумеется, не последовало. Ева еще постояла, глядя в пустоту, потом провела ладонью по шее, по тому месту, где он ее держал. Тут же зло одернула руку, будто поймала себя на чем-то постыдном. Захлопнула в свирепой ярости дверь и прислонилась спиной. Только сейчас до нее дошло, насколько сильно он ее всколыхнул. Она привыкла жить короткими вспышками: захотела — взяла, разозлилась — ударила, стало скучно — ушла первой. А он буквально рушил весь ее привычный мир.              «Мной двигает связь с тобой, а не собственная воля». Ева фыркнула. Да о чем он вещал? Очередное мужское — свалить все на какую-то абстрактную херню, лишь бы не признать, что хотел ее не меньше? Но мысль не удержалась в этом удобном русле. В памяти слишком некстати всплыло другое. Случай в тюрьме. Его запястья в железе. Удар сапога в ребра. И та резкая боль, от которой у нее самой тогда скрутило живот, будто били ее, а не его. Она ведь почувствовала это, как свое. Что если Леви ощущает ее примерно также, только глубже… Если уверен, что эта связь взялась не сама по себе…       У нее заболело где-то под ребрами. Нет-нет. Только не очередная история с лабораторией и тайнами. Но другого варианта не нашлось. Она же вообще ничего не знала о Леви. Где он жил после войны, что делал. Не знала толком, зачем так вцепился в нее, кроме его упрямого «разобраться». Ева считывала, что он зол и опасен, слишком живуч и почему-то каждый раз возвращается. А если ему действительно что-то вкололи? Что если он всегда ее чувствует, куда бы она ни пошла. По голым плечам побежали мурашки.       Тогда он был прав, и все «это» — ненастоящее.

***

      Пусть Ева орет вслед. Пусть хоть весь чертов цирк сбежится послушать, какая у него дрянная выдержка. С каждым шагом Леви становилось яснее: уйти из гримерки оказалось проще, чем из поднятой внутри бури. Ночной воздух остужал кожу, но не голову. Он все еще видел ее в зеркале — не ведьму с арены, а живую до неприличия женщину, которая затягивала все сильнее. Ведьму хотя бы можно было сжечь на костре. А тут, пока он не поймет, где заканчивается вколотое и начинается его собственное, любое решение рядом с Евой будет гнилым. Нельзя вести дело с головой, в которой роется чужая женщина и дергает за нервы. Если однажды эту связь создали, значит, можно и сломать. Или хотя бы заглушить.       Он вспомнил Марка, вспомнил лекарство, которое тому давали, чтобы притупить приступы. Мысль всплыла абсурдная — применить его на себе. И все же, чем дальше Леви шел, тем меньше она казалась идиотской. А почему, собственно, нет? Если препарат действительно глушит связь, хоть на время, он попробует. Или выжжет у себя изнутри пол черепа, если придется. Лишь бы не чувствовать снова, как любая мысль Евы находит в нем отклик по щелчку пальцев. Да лучше прострелить себе башку. С этой почти утешительной мыслью он свернул к дому и тут же насторожился. В окнах горел свет.       Леви замер на секунду у подъезда, потом поднялся быстрее, чем позволяла нога. Чуть не вышиб в боевой готовности дверь и застал в квартире Габи и Фалько. Оба сидели за столом так чинно, будто вернулись не из вынужденной ссылки, а с воскресной прогулки. На столе чайник, хлеб, в проходе два рюкзака. Вот и приехали.       Первой на Леви уставилась Габи, и ее взгляд медленно пополз по нему. И чем дольше она смотрела, тем сильнее вытягивалось ее лицо. Фалько тоже скосился на Габи, проверяя общую на двоих мысль. Им не почудилось. Оба молчали так оглушительно, что Леви захотелось вышвырнуть их за дверь.       — Ну? — сухо бросил он, снимая плащ. — Чего вылупились?       — Капитан… — начал Фалько осторожно. — У вас очень необычный вид.       — Это еще мягко сказано, — пробормотала Габи. Потом внезапно оживилась в лице. — Дядюшка, у вас что, появилась личная жизнь?       Леви ненароком поднял глаза на узкое зеркало у порога: следы помады на шее и правда зияли так, будто по пути домой он попал в сомнительное приключение. Алые мазки тянулись к краю шрама. Ева нарочно оставила его ближе к лицу, чтобы не стерлось воротником. Дрянь. Пальцы потянулись к коже, но Леви вовремя одернул руку. Не хватало еще начать оттирать ее следы при этих двоих.       — С каких пор моя личная жизнь стала предметом семейного совета?       — С тех пор, как она у вас обнаружилась, — не смутилась Габи. — Это научное открытие, между прочим.       — Запиши в журнал наблюдений и закрой тему.       — Так кто она? Местная? Явно из тех женщин, что любят мужчин со скверным характером.       — Браун!       — А что? Я просто пытаюсь понять масштаб катастрофы.       — Если честно, то мы рады за вас, — Фалько, к несчастью, заулыбался.       — Вы в своем уме?       Леви уставился на обоих с выражением, предвещающим чью-то скорую смерть. Но это только подогревало их интерес. Габи изучала помаду слишком внимательно. Быстро складывала в голове цирк, его вид и предмет их миссии.       — Только не говорите, что это Ева, — скривилась она.       Всего секунда. Жалкая, ненужная секунда, за которую в голове успело вспыхнуть зеркало, влажные губы, пальцы на его ремне и сучий манящий взгляд, от которого так и хотелось разложить ее на столе. Потом вернулась злость. Спасительная и чистая.       — Даже не упоминай это имя, — могильно произнес Леви. — Повторяю в последний раз, закрыли тему.       — Все, все! Я молчу. Просто… хотелось исключить самый худший вариант.       — Исключай молча.       Фалько кивнул, принимая ответ быстрее, чем Габи.       — Поняли.       — Вот и хорошо.       На кухне повисла уютная тишина, если не считать, что Габи все еще косилась на его шею. Эта бестия непременно будет вспоминать этот случай в самые неподходящие моменты. Леви сел напротив и только теперь перевел разговор, куда и хотел изначально.       — Где вас носило?       — Нас выпроводили из города одним приказом. Сами понимаете, чьим.       Леви только едва заметно качнул головой: дальше.       — Мы доехали аж до семьи Браусов, — вступил Фалько уже спокойнее. — Они приняли нас ненадолго. Передавали вам привет. И сказали, что если понадобится, мы все можем приехать к ним в любое время.       — Потом мы поспешили обратно, потому что думали, что вы до сих пор в тюрьме, — Габи снова соскользнула в сторону. — А вы, оказывается, времени зря не теряли.       Леви смерил ее взглядом и постучал пальцами по столу. Потом провел по шее, стирая остатки помады, будто это могло что-то исправить. Выражение его лица окончательно закрылось.       — Отлично, все живы и здоровы. Давайте к делу.       Оба сразу собрались.       — Мне нужно достать лекарство, которое дают Марку.       — То самое? — тихо спросил Фалько.       — Да.       — Зачем?       — Потому что теперь оно нужно мне.       Габи нахмурилась так резко, будто по лицу провели линейкой.       — Подождите. Вы серьезно?       — Более чем.       — Вы хотите выпить непонятную дрянь, которую давали ребенку с галлюцинациями? — уточнила она.       — Да.       — Ну отлично, — Габи всплеснула руками. — Просто прекрасно. Мы вернулись, чтобы спасти вас из одной катастрофы, а вы уже строите себе новую.       Фалько напрягся сильнее.       — Капитан… мы не знаем, что за лекарство это было. Только Михей утверждал, что его сыну от него становилось легче.       — И вообще, — резко сказала Габи. — Неужели вы не читали последнее письмо?       — Какое? — Леви нахмурился, припоминая, что со всей этой возней с Евой, даже не проверял почтовый ящик.       — Последнее от Армина, — Фалько помрачнел.       А потом Габи без своей обычной резкости сказала:       — Марк выбросился из окна.       Леви не шевельнулся. Только пальцы на краю стола медленно сжались. В голове на секунду стало ясно от слишком точного совпадения.       «…один мальчик выбросился из окна». Ной сказал ему это пару дней назад, запинаясь над собственным пророчеством. Тогда это звучало как очередной обломок его мутных видений. Теперь его слова встали на место.       Плакаты о розыске Евы вели к Михею. Его сын слышал в голове не абы что, а некую куклу с красными губами. Лекарство не лечило, только притупляло. А когда у Евы, по словам Ноя, трескался мир внутри, люди делали то, чего делать не должны. Леви медленно выпрямился.       — Когда это случилось? — спросил он.       — Несколько дней назад. Армин писал, что все произошло без причины, по крайней мере видимой. Состояние Марка было стабильным благодаря лекарству. Но Армин описывал, что… у него были скачки. Иногда его как будто резко выбивало из нормальности.       Все сходилось, Марк был связан с Евой. Какой-то дрянью, уколом, сывороткой, командой — неважно чем именно. Леви наконец сложил дважды два. И если ребенок, никогда не видевший Еву, слышал ее в голове и срывался следом за ее состоянием, значит, связь работала в одну сторону. Леви провел ладонью по лицу. Помада на шее уже стерта, но мысль от этого не стала менее поганой. Неужели он связан с ней по такому же образу и подобию? Тогда связь работала не одинаково. Леви не слышал голоса в голове, как Марк, но чувствовал глубоко в себе ее эмоции. Как будто разные уровни одной и той же дряни. И тогда вставал другой вопрос. Если они были связаны с ней, то зачем?       — Мне все равно нужны эти лекарства, — отрезал Леви. — Напишу Армину, пусть вышлет. Я вам позже все объясню.       Если блокатор сдерживал мальчишку, который слышал Еву в своей голове, значит, он действовал не на болезнь, а на канал. На саму нитку. А что, если резать надо не только с одного конца? Что, если эту дрянь дать не связанному, а источнику? Еве. Если она и правда была центром этой паутины, то лекарство могло приглушить не только ее саму, но и все эхо, что расходится от нее к другим. Мысль была дрянная. Именно поэтому так быстро встала на место. Леви почувствовал, как по спине прошел холод. Оставалось решить только одно: как скормить такое лекарство женщине, которая скорее откусит ему руку, чем позволит этому случиться.