Доверяй, не проверяй

Когда от тебя ничего не зависит, понятие времени размывается. Тело, застывшее в неудобном положении, предательски ноет. Плотный полителен пакетов вокруг мешает дышать. Знание о том, что он вдобавок отделяет Энджела от наркотика, который словно по волшебству унесёт все его печали и сомнения прочь, поможет забыться блаженным неведением на то время, пока он никак не может повлиять на происходящее с ним, свербит изнутри и не даёт покоя. Даст пытается уснуть. Он ведь не спал всю ночь, и короткие периоды полузабытья в багажнике и дремоты в машине Черри не покрывают эту проблему совсем. У него ведь есть в распоряжении несколько часов. А что если он во сне слишком расслабится? Разворошит укрытие из пакетов наркоты, выдаст себя и в произошедшем будет винить до конца дней — возможно недолгих — только себя? Что если он проспит собственный приговор? Как имп, пообещавший ему проезд в круг Гнева, спалится перед таможенниками, и Энджел утратит даже призрачный шанс защитить себя? Что если имп вздумает его перепродать и сейчас вместо границы едет к порностудии? Подобный плохой сценарий заставляет Даста содрогнуться всем телом. Тошнота становится практически невыносимой, к горлу подкатывает настолько, что когда он сглатывает, чувствует привкус желчи. Сколько он уже так едет? Пару минут? Час? Несколько часов? Куда важнее, сколько ему осталось ехать. Энджел с тоской думает о том, что все его молитвы сводятся не к удачному стечению обстоятельств, не к чужим словам и поступкам, а всего лишь к ходу времени. Чтобы стрелки часов бежали быстрее, и жить в неведении не приходилось слишком долго. Пусть даже всё закончится плохо. Только бы побыстрее. Не мучаться от того, что он ничего не в силах сделать со своей жизнью. Но он ведь делает? Решился на побег. Придумал план, нашёл нужных людей, организовал. Пусть и с помощью Черри. Она точно не пропадёт без него, но на душе всё равно становится как-то тоскливо. Энджел пытается восстановить в голове её образ, который захватил прежде чем лечь в прицеп: фигурка, кажущаяся маленькой, с недоеденным воппером в руке и грустной улыбкой. Память уже подводит его, и воображение начинает дорисовывать часть деталей, повинуясь его желанию запомнить момент прощания навсегда. Сердце щемит. Извернувшись, Энджел кусает ближайший пакет. Зубы скользят по крепкому пластику, и он больше мусолит упаковку "ангельской пыли", чем причиняет ей какой-то вред. Слюна быстро покрывает его щеки и нос. Когда он прогрызает наконец дыру и глотает "пыль" вместе с ошмётками пластика, она прилипает к коже, намокнув от слюны. Но Энджелу уже всё равно. Он вдыхает наркотик, совершенно не беспокоясь о том, что у него больше нет доступа к свежему воздуху. Второй раз от передоза всё равно не сдохнуть. Боль и усталость покидают тело, а ряды фасованного белого порошка начинают напоминать матрас в гримёрке Энджела: в меру мягкий, в меру упругий — то что нужно, чтобы крепко уснуть и забыться. Образы один за другим смягчаются в чертах и истаивают совсем — стираются из памяти лица громил, подобравших его от порно студии, перестают иметь значение лица охранников, способных удержать его внутри здания. Все они позади и больше его не потревожат. Последним истаивает лицо Черри. — Мне будет тебя не хватать, шлюшка. — Мне тоже будет тебя не хватать, — он берёт её за руку сам, первый. И она соглашается пойти с ним. Это логично. Правильнее, чем в реальности. Она ведь всегда была авантюристкой. С чего бы Черри отказываться от очередного приключения, которое наверняка завершится хорошо? Он ведь Энджел Даст — самое узнаваемое лицо в Аду. Его популярность работает лучше угроз и кошелька, любые двери, даже вне круга Гордыни, открыты для него. Гордыня это грех, но Энджел бежит от него навстречу другим грехам. От чего он бежит? Валентино давал ему всё. Славу, деньги, безопасность. Да, для того чтобы получить всё это, пришлось хлебнуть немало грязи, но ведь в Аду без этого никак. Щепетильные неженки дохнут, выживают сильнейшие. Энджел не просто вышел, он пробился к высотам и пробьётся выше. Нужно лишь остаться. — Детка, но ведь всё было хорошо? — голос Валентино раздаётся сверху, и прикосновения сразу четырёх пар рук ощущаются ласково. Даст напрягается, боится даже вздохнуть лишний раз, и ждёт боли, которая неизменно следует за обманчивой лаской, но она всё не приходит. Руки Валентино на этот раз все свободны для него. Он не держит ни сигарету, ни телефон, и всё его внимание тоже безраздельно приковано к нему. — Давай обсудим. Мы ведь всегда можем просто поговорить, детка. — Просто поговорить? — Энджел замирает на его коленях. Недоверчиво смотрит снизу вверх. В самом деле, зачем было бежать, когда он мог получить всё? Он не просто игрушка оверлорда, и даже не просто самая любимая игрушка оверлорда. Он лицо и основа его империи, бренд, знакомый всем и каждому, личная муза. Зачем было бежать? — Я хочу выходной. Нет, два выходных, пусть за исключением "сезона" и недельных показов. Замок на гримёрку. Изнутри. Мне важно быть одному иногда. Все сценарии я вычитываю перед утверждением, я могу решать, в чём мне сниматься... Вместо ответа Валентино наклоняется к нему за поцелуем, но, когда Энджел торопливо и коротко отвечает на него, и так же торопливо укладывает ему руку на грудь, отталкивая, чуть отстраняется и не давит дальше. — Да или нет? Глаза мотылька щурятся под очками, по лицу растекается улыбка, заставляющая Даста вздрогнуть, но он упрямо продолжает ждать ответа. Молча. — Да, — в этот раз Даст не прерывает поцелуй, обхватывает босса за плечи, аккратно зарывается пальцами в меховую оторочку шубы. "Ты поверишь ему на слово?" — свербит внутренний голос. "Передышка, иллюзия безопасности и иллюзия выбора — тебе нужно так мало, чтобы остаться?" Энджел улыбается в чужие губы, поднимает голову с чужих колен и, подобравшись на заднем сидении лимузина — они ведь в лимузине, где же им ещё быть — садится на Валентино сверху. — Это не всё. Я хочу десять процентов от всей выручки. Свою долю в компании. Сутенер усмехается, оглаживает его горло, но не сжимает, чтобы напомнить, где его место. — Не много ли ты хочешь, кексик? — Нет, Вэл. Это... Это не только твоя компания. Я — залог её успеха. Я её лицо. Я заслуживаю большего. — Три процента. Почувствовав, что лёд тронулся, Энджел ёрзает на чужих коленях, гладит Валентино по груди, и нижними руками берёт его за руки. Этот жест куда интимнее, чем сосать ему или подставляться. Это означает, что точка невозврата пройдена. — Пять. — Договорились, — Валентино, не отнимая рук, притягивает его к себе. Аккуратно, без давления, перебирает волосы на затылке, ведёт по позвоночнику ниже, срывая довольный стон как куш. Энджелу трудно сказать, что его возбуждает больше: ласка, отзывчивость и отсутствие эгоизма со стороны Валентино, или то, что он никогда не продавал своё тело за так дорого. — Пиздец, я ведь предупреждал тебя, — злость в голосе Валентино нарушает иддилию. Холодок по позвоночнику, поднимающий пух, не даёт спрятать страх. Пощёчина обжигает. Энджел дёргается. Валентино уменьшается в росте в несколько раз, и его усики становятся похожими на рога. Они становятся рогами. — Не надо было пиздить мой товар, — Энджел всё ещё в лимузине, но руки Валентино тащат его дальше, чем позволил бы салон автомобиля. Оверлорду требуется куда больше усилий, чем обычно, чтобы ворочать его тушку. Взгляд никак не фокусируется в ярком марве очередного клуба или студии. — Тут слишком жарко, я не могу работать в таких условиях, — пот пропитывает его костюм для съёмок. Он сегодня снимается в пиджаке? Как необычно, но эффективно. Ему идёт пиджак, рейтинги взлетят вверх. Но не когда он намокает в нём быстрее, чем успевает возбудиться, — мне нужно в душ. Кто-то гримирует его, щекоча макияжной кисточкой нос, и Энджел морщится, пытаясь увернуться, отпихнуть от себя чужие руки и дать волю капризам. Он ведь самая известная во всём Аду порнозвезда. Имеет право. Слишком жарко. Это наверняка очередная пытка. Валентино и его сценаристы не имеют проблем с воображением. Тут тебе и игры с воском, и задержка дыхания под водой, и закапывание заживо. Теперь что-то с тепературой. Голова раскалывается. Ужасно хочется пить. Просто пить, не выпить, хотя второе тоже было бы славно. — Ты что, передумал? Я думала ты хоть мне не врёшь, — Черри дуется. Она имеет право. Энджел хочет ей сказать, что не передумывал. Он твёрд в своём желании уйти от Валентино. Просто не вышло. Просто круг Гордыни не выпустил его, и он снова каким-то образом оказался у сутенёра на коленях. Может дурацкий имп так и не выполнил свою часть соглашения, может их завернули на границе, перехватили люди оверлорда. Слова так и не вырываются из пересохшего горла, но от усилия лопаются губы, забрызгивая кровью рубашку. Ему нельзя выходить на сцену в таком виде. Слипшиеся ресницы едва позволяют разомкнуть веки, когда Энджел приходит в себя. Внутренний голос и здравый смысл подсказывают ему, что вокруг раннее утро, если судить по розоватому небу. Очень жарко. Вместо асфальта под ногами и задницей чёрный песок, похожий на пепел, но куда более твёрдый. В нос бьёт резкий запах рвоты, и по подсыхающему пятну на пиджаке и кислому привкусу во рту, Даст понимает, что всё хуево. Хочется пить, как и во сне или в трипе — что бы это ни было — но воды у него с собой нет. Есть сумочка. Шумно вздохнув, Энджел торопливо дёргает её к себе. Денег нет. Ёбаный имп забрал за беспокойство. Как и его личные запасы пыли, явно лучшей по качеству чем та, на которую порноактёр позарился в прицепе. Хотя бы пистолет имп оставил, и на том спасибо. Чтобы ему гореть в Аду, если у импов существует посмертие. Встать получается не с первой попытки. Стоя на четвереньках, Энджел оглядывается в поисках чего-то, что могло бы послужить опорой, и даже ползёт к подходящему на вид камню, но он оказывается вблизи более плоским, чем издалека. Подстава. Когда он, пошатываясь, наконец выпрямляется, то понимает: подстава куда глубже. Вокруг глазу не за что зацепиться. Черные горы, розовое небо, едва выделяющаяся от остальной почвы оттенком дорога. И больше ни-че-го. Добро пожаловать в Гнев, Энджел Даст. Так далеко ты свой план не продумывал, не так ли?