Держи карман шире

К концу вечеринки музыка не становится тише, не заканчиваются закуски и напитки, и даже градус веселья не стихает. Только гостей становится всё меньше: кто-то уходит на своих двоих, пусть и пошатываясь, кого-то, перебравшего и свалившегося, отправляют домой друзья — старые или только что приобретённые — о совсем уж гордых одиночках, не способных позаботиться о себе, пекутся приближённые Вельзевул, аккуратно выпроваживая за пределы видимости и, скорее всего, особняка. Алекс сидит на диване, запрокинув голову. Он сидит так уже третий час, но поначалу подрывался на каждый шот, теперь же мычит нечто нечленораздельное на любые попытки до него достучаться. Вилли, к которому Энджел пересел на колени, всё чаще зарывается носом ему в шею и прикрывает глаза. Рей свалил, увидев своих знакомых — только поздороваться — но Даст уверен, что больше его не увидит. Он "упал на хвост" к гончим, чтобы они доставили его в круг Чревоугодия. И если бы не было этой истории с Вельзевул и её приглашением, Энджел бы уже вовсю искал новых знакомых, чтобы отправиться в Похоть. Или хотя бы напился до беспамятства, прощаясь с последним днём своей свободы. Но падать в марево алкогольного и наркотического забытья, когда на фоне маячит знакомство со вторым Грехом и приезд Валентино, всё ещё удерживающего Черри в плену, кажется невозможным. Едва опьянение подкатывает, его мутит и тошнит, и ему приходится оставаться в абсолютном одиночестве посреди весёлых криков, орущей музыки и вспышек света. Он слезает с Вилли, отпихивает ещё чью-то руку, вяло попытавшуюся ухватить его за бедро, и пересаживается на край дивана, поджав под себя ноги. — Энджел, — над ним нависает фигура Вортекса. На этот раз пёс появляется без сопровождения своей то ли девушки, то ли хозяйки, — Би просила передать, что если у тебя нет своих планов, то одна из гостевых комнат в особняке в твоём распоряжении. Тем более, ты задерживаешься в Чревоугодии по её прихоти. Ловить больше нечего, но, кивнув, Энджел всё равно дотягивается до столика, машинально прогибаясь в спине, хотя соблазнять Вортекса в его планы на сегодняшний вечер — утро — не входит, и обхватывает один из бесхозных бокалов с напитками. Так, поддержать стиль беззаботной звезды, маска которой нужна была для публичных выходов от имени порностудии. Вортекс смотрит на его телодвижения равнодушно, как и за тем, как Энджел с готовностью поднимается, готовый следовать за ним хоть сейчас. — Если ты захочешь прихватить с собой друзей, — фаворит хозяйки вечеринки кивает на перебравших гончих, — то приглашение распространяется. А если нет, то я могу им передать, что не распространяется. Энджел в самом деле оборачивается. Их "сотрудничество", в отличие от абсолютно бескорыстной помощи Аниты, реально спасшей ему жизнь, и по сути невинного дурачества с импами-подростками, ему, как шлюхе, было понятно. Он обменял своё тело на проезд, и больше ничего не был должен Алексу и его друзьям. Даже несмотря на то, что они неплохо провели время. — Я хочу побыть один, — тихо признаётся Даст. Вортекс с пониманием кивает и кивком показывает ему следовать за ним. Они покидают главный холл через одну из неприметных дверей. Особняк выглядит снаружи куда меньше и, хотя Энджел старается смотреть, куда его ведут, после второго поворота понимает, что в поисках обратного пути будет плутать. — Располагайся. Мы оставили тебе телефон, если захочешь с кем-то связаться. В телефонной книжке вбиты номера горничных, дворецкого, мой и Би. Но не беспокой её по пустякам, — тон Вортекса подразумевает, что беспокоить не стоит совсем. Дверь отрезает Энджела абсолютно ото всех звуков, и тишина бьёт по ушам. Даст вздыхает с облегчением. Спальня, всё в тех же золотых тонах, убрана дорого, хотя в ней нет той помпезности и кричащей роскоши, как в его комнате в порностудии. И всё же ощущение, что он снова находится в золотой клетке, догоняет Энджела. Он смотрит на закрывшуюся дверь, считает про себя до десяти, и кидается к ней снова, уверенный, что его заперли. Валентино бы запер его. Но дверь легко открывается в пустой коридор, и в спальню врываются отдалённые звуки вечеринки. Энджел выдыхает снова, закрывает за собой дверь, и смотрит на дрожащие руки. Он один, но это не значит, что к нему не придёт кто-то ещё. Его отношения с Валентино построены на том, что он ждёт его всегда. Сутенёр всегда приходит внезапно. Как в последнюю ночь перед его побегом, он просто пришёл и всё. А что, если он знал про план побега заранее? Что, если ему доложили, и он специально позволил Энджелу сбежать, чтобы сделать ему больно? Чтобы отнять у него Черри таким образом? Энджел дышит глубоко и часто. Пальцы сами нашаривают замок под дверной ручкой, и Даст уверен, что запор не повернётся. Игрушка просто сменила владельца, но суть не поменялась. Замок щёлкает, дополнительно отрезая его от остального мира. В безопасности ли он? Энджел подходит к окну. Стекло покрыто мерцающей медовой плёнкой, и он смутно припоминает, что с улицы окна особняка кажутся просто жёлтыми. Он невидим для тех, кто покидает вечеринку. Гончие точно муравьи по нескольким дорожкам расползаются от Вельзевул, растворяясь в пальмах, и только изредка чья-то машина отъезжает со стоянки. И всё ещё тихо. Оглушительно тихо. Наконец вспомнив про телефон, Энджел снова заходит в свой "Синстаграм". Профиль Черри по-прежнему отмечен неактивным, и он снова пробует дозвониться до Валентино. Успели ли его псы передать ему приглашение Вельзевул? Энджел не знает толком, какие слова подобрать, но в этот раз сутенёр не берёт трубку. Аккаунт порностудии всё ещё молчит о его исчезновении, хотя по поиску собственного имени Энджел видит кучу фотографий и видео с собой с вечеринки. Валентино как минимум видел их. Чтобы ненароком не пропустить звонок босса, Энджел проверяет, что его собственный статус горит "в сети", и что телефон не стоит на беззвучном. Он кладёт его рядом, когда идёт в душ, кладёт на тумбочку у постели, и перекладывает к подушке, когда забирается к кровать кинг-сайз в полном одиночестве. Уснуть получается, только когда он прячет под подушкой пистолет, переживший с ним путь от гримёрки, и дарящий чувство безопасности лучше незнакомых стен, замка и тишины. Из сна его выдёргивает стук в дверь. Энджел не ждёт, что с ним будут церемониться, и проснувшись, но не открыв глаз, ждёт под одеялом. Но стук повторяется лишь раз, и к нему так никто и не заходит. Он спал семь часов, судя по времени на телефоне. Даст убеждается в отсуствии пропущенных, на всякий случай пролистав переписку с Валентино, снова по заколдованному кругу проверяет соцсети. Пытается получше рассмотреть фотографию Черри, но не выдерживает, и гасит экран нажатием на блокировку. Эту фотографию видела уже добрая половина Ада, но он не может заставить себя смотреть. Как будто он делает что-то дурное. Что-то, что Черри бы никогда ему не простила. "Выходи обедать, как проснёшься" — сообщение от Вельзевул заставляет экран вспыхнуть снова. "Если проголодаешься". Минуту Энджел лежит, смотря в потолок. Он вообще не контролирует то, что с ним происходит. Да и контролировал ли хоть когда-то? Всё, что ему остаётся — только подчиниться. Он рывком садится на постели, чтобы рекордно быстро собраться. Кроме помятой одежды у него с собой толком ничего нет: ни расчёски, ни косметики, чтобы хоть немного привести себя в вид, подобающий его звёздному статусу, а просить всё это у дворецкого или Вортекса, или тем более Вельзевул, Энджелу кажется странным. Выйдя в коридор, Даст наугад сворачивает направо. Он сжимает телефон в руке, но прежде чем решается спросить дорогу, натыкается на гончую в гостюме горничной. После разрешения на селфи — на вечеринке никто не считал нужным спрашивать, и Энджел остаётся смущённым тем, что она вообще спрашивает — волчица провожает его к столовой. В дверях он замирает, потому что влезает в оживлённый диалог между Вельзевул и её гостем. Вернее, в эмоциональный рассказ Королевы Пчёл: — ... поезд приближается, тачка всё ещё стоит на рельсах, я двумя лапами держу этого придурка, ещё одной ловлю сеть, и... о, Энджел! Улыбка королевы, когда она замечает грешника, почему-то кажется Дасту хищной. — Как спалось? Ты голоден, надеюсь? Проходи, садись. Это Асмодей. Оззи, это Энджел Даст. Мужчина, с волосами, напоминающими пламя, со скучающим видом подпирающий щеку, кажется просто огромным. И энергия, исходящая от него, кажется не менее сильной, чем исходящая от Вельзевул. Несмотря на приглашение, Энджел цепенеет в дверях столовой, машинально пытается пригладить волосы, и разом жалеет о том, что не остался в спальне, и о том, что не попросил себе чистую одежду и косметику, пока была возможность. Теперь поздно. Первое впечатление невозможно произвести дважды, а на Асмодея хотелось бы произвести хорошее. Надежда, что Вельзевул сможет разорвать его контракт с Валентино, всё ещё неозвученная, теплится где-то внутри. — Ну, проходи, я не кусаюсь, — ангел его забери, какой же сексуальный у него голос! Баритон князя Похоти пробирает до мурашек, и Энджел, зарумянившись под мехом, чувствует, как к щекам приливает жар, и как от живота к груди поднимается комок напряжения. Не сводя глаз с Асмодея, и всё ещё не в силах произнести ни слова, Энджел медленно подходит к столу, уставленному всевозможными явствами, как будто Вельзевул снова собралась привечать толпу, а не всего лишь их двоих. Асмодей всё ещё выглядит скучающим, когда рассматривает Даста, опустившегося на самый краешек стула, и так и не притронувшегося к еде. — Ну что за скромняшка, очаровательно, — он даже не отворачивается от Энджела, но всё равно звучит так, как будто разговаривает только с Вельзевул. Королева Пчёл пожимает плечами, явно с удовольствием наблюдая за происходящим. — Для меня большая честь познакомиться с Вами, — наконец говорит порноактёр. Голос срывается от волнения, но он делает глубокий вдох, улыбается широко, обнажив клыки, и заставляет ставшее вдруг деревянным тело принять более раскованную позу. Ноги шире, грудь повыше, излом талии глубже. — Я переволновался, извините. Сейчас я соберусь, — он лучшая куколка Валентино. Он может отыграть на десять из десяти. На двенадцать из десяти. На сколько потребуется из десяти. Другого шанса понравиться Асмодею ведь не будет. — Расслабься, пожалуйста, — лениво вздыхает князь Похоти. Его взгляд скользит по всему Дасту, вбирает очертания изящной шеи, пышный пух на груди, выставленный на обозрение в совсем несексуальном пиджаке, длинные ноги, которые Энджел старается красиво вытянуть даже за обеденным столом. Но даже намёка на заинтересованность в глазах Асмодея не заметно. Это пугает и задевает одновременно. Нет, Асмодей, конечно, Грех Похоти, воплощение желания, и наверняка он в тысячу раз больше искушён, чем любая звезда Ада, порно или нет, но Энджел был уверен, что достаточно хорош, чтобы понравиться ему. Он ведь известен во всех семи кругах. А может Валентино прав, когда говорит, что без него Энджел — никто. Он больше никому не нужен. Никто его не захочет. — Я расслаблен, — упрямо выдыхает Даст, улыбаясь своей лучшей улыбкой, вскидывает подбородок, встряхивая челкой, устраивает локоть на спинке стула, раскрывая декольте ещё больше. Чего он не ожидает, так того, что Асмодей, с грацией, неожиданной для его размеров, встанет со своего места и, быстрее чем порноактёр успевает моргнуть, окажется за его спиной. Рука князя Похоти оказывается на его плече, обдавая жаром даже сквозь ткань пиджака, и скользит выше, заставляя снова закаменеть, но так и не добирается до лацканов, после которых начинается голая кожа. — Оу, в самом деле? — голос Асмодея всё ещё кажется мягким и завораживающим, но Энджел ищет в нём насмешку и угрозу. Один из семи Грехов может сделать с ним что угодно. Любой из семи может, но Вельзевул кажется безопаснее. Даст выдаёт себя, коротким взглядом, сосредоточением просьбы о помощи. Похоть — инструмент в его руках, но Асмодей — сама Похоть. "Ты мой, малыш" — почему-то вспоминаются вчерашние слова Королевы Пчёл, которым он выбрал вчера не придавать значения. Энджел не отвечает, и Асмодей убирает руку совсем и, к его облегчению, выбирает вернуться в поле его зрения, не нервируя нахождением за его спиной. Как будто ничего особенного не происходит, Вельзевул поднимается со своего места — и Энджел с удивлением отмечает, что она такая же высокая, как и Асмодей, хотя вчера казалась не крупнее его самого — и ставит перед Дастом тарелку с чизкейком. Рот мгновенно наполняется слюной. — Поешь, — повторяет Королева настойчивее, и в этот раз Энджел не смеет ослушаться. Ему и не хочется. Послушно отломив вилкой кусок, он отправляет его в рот, позволяя практически растаять на языке. — Расскажи, как ты оказался в Чревоугодии? Под внимательным взглядом сразу двоих из Грехов, Энджелу становится неуютно. — Ну мы... — не стоит впутывать Черри ещё и в это, — я через посредника заплатил одному импу, чтобы он перевёз меня через границу Гордыни и Гнева. Энджел колеблется, раздумывая, насколько он в праве делать эту часть рассказа подробной, но воспоминания о пробуждении на обочине оказываются слишком яркими, когда он возвращается к ним, и, несмотря на то, что они с импом-перевозчиком вроде как стали квитами после того, как Даст разворошил его запасы наркоты, он продолжает: — Меня перевезли в прицепе с наркотиками. Особенно вроде не досматривали. Обычно грешники сбегают перед Чисткой, и сейчас вроде как не сезон, — это слова Аниты, и её он уж точно не собирается упоминать, — он высадил меня в Грехе. Там я на попутке добрался до Инфернополиса, где встретился с Алексом, — Фреда вычеркнуть из истории, а его знакомство с гончими не утаишь от Вельзевул, которая уже видела их вместе, — он и ребята подбросили меня сюда. Дальше я намеревался на попутках добраться до Похоти, надеялся найти, — Энджел запинается, снова наталкиваясь взглядом на Асмодея, — у Вас работу. Вельзевул цокает языком. — Нет-нет-нет, почему ты решил покинуть Гордыню? Чистка не скоро, да и у тебя есть контракт, так... — прищурившись, Королева направляет на него вилку. Энджел откладывает свою, в мгновение теряет осанку, ссутулившись, и смотрит в скатерть перед собой. — У меня не слишком хорошие отношения с боссом. С Валентино. — Но твои рейтинги выше некуда, — Асмодей не развивает мысль, рассказывая про солдаут на очных выстплениях, продажи мерча и победы в конкурсах и фестивалях. Энджел медленно кивает, но решается продолжить: — Съёмки длятся по шестнадцать часов, у меня нет личного пространства и свободного времени, я не чувствую себя в безопасности... — Валентино насилует его, когда ему вздумается, обращается хуже, чем с комнатной собачкой, снова и снова ломает его, не считаясь с его внутренними границами. Энджел не хочет продолжать. Ему казалось, что хуже уже не будет, и больше так продолжаться не могло. Пусть его план был провальным — ему было суждено исполниться в любом случае. — И ты рассчитывал, что в Похоти — у меня — всё будет иначе? — голос Асмодея звучит как приговор. Энджел чувствует себя идиотом. Ад — везде Ад. Не важно, кто будет им владеть, порочный круг из беспорядочного секса и попыток избежать грязи и отвращения к себе в наркотическом забытье, из которого и ради которого он будет приходить в себя в чужой постели не разорвать. Но он снова медленно кивает, продолжая изучать скатерть перед собой. Пока пальцы Асмодея не приподнимают его подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Ты прав. Этого Энджел никак не рассчитывает услышать. — Что? — Ты прав. Глаза Даста вспыхивают, дыхание сбивается, и он осторожно касается запястья Асмодея, но тот уже убирает руку, разрывая касание. — Я — воплощение Похоти. Не заработка на ней. Меня вдохновляют страсть и искренние чувства, — дополнительно поясняет Асмодей, — не рейтинги, продажи, и уж точно не насилие. Тишина повисает в столовой после его слов, нарушаемая только редкими взмахами крыльев Вельзевул. Энджел глубоко дышит, пытаясь осмыслить услышанное. — Вы... Вы можете разорвать мой контракт? Конечно, они могут. Наверняка они могут. Не зря же они пригласили Валентино. Не для того, чтобы вручить его обратно в руки оверлорда. Не после всех этих рассуждений о сути Похоти. — Я... Я сделаю всё. Я отработаю, сколько скажете. Пойду на что угодно. Дело не только в контракте. Дело ещё и в Черри. Энджелу стоит помнить о ней. — Пожалуйста, — Вельзевул и Асмодей переглядываются, но Энджел не считывает их взгляд. Он поднимается со своего места, обходит стол и опускается на колени. У него не так много есть, что предложить. Даже душу и ту, он уже продал. Остатки его гордости и самоуважения не самая великая цена за свободу. Вельзевул прикусывает губу и выглядит растроенной. — Энджел, — она ласково зовёт его по имени, но ничего не добавляет больше. — Энджел, — Асмодей наклоняется к нему, касается его щеки и протягивает руку, чтобы помочь подняться, — Мне жаль. Внутри Энджела всё обрывается. Остатки сердце, чувства — всё что осталось от души — срываются и летят куда-то в пропасть, оставляя после себя глухую, ноющую боль. — Не в наших силах разорвать контракт о продаже души, — поясняет Вельзевул, — мы устанавливаем многие правила игры, но не эти. — Оставаться вне Гордыни ты тоже не сможешь. Ты симпатичен мне, симпатичен Би, но этого мало. — Даже если дело дойдёт до Совета Семи Грехов, решение не факт, что будет вынесено в твою пользу. Разрешить тебе остаться — создать прецедент, который будет попирать порядок, существовавший тысячи лет. Кто пойдёт на такое? Но мы поговорим с твоим боссом, малыш. Асмодей стискивает его ладонь. — В наших силах проследить, чтобы не стало хуже, — в голосе князя Тьмы прорезается угроза, — хуже не станет. Энджел не верит им. Он поверил — и разочаровался. Он возвращается в спальню, даже не пытаясь стереть со щёк дорожки слёз. Сидит на подоконнике, прижавшись стеклом ко лбу, и время от времени проводит по экрану смартфона, обновляя "Синстаграм", который успел возненавидеть. Новостей нет. И время снова тянется как проклятое, убивая ожиданием. Проходит вечность, прежде чем на парковку въезжает красный лимузин. Высокая фигура, облачённая в такую же красную шубу, выходит после того, как водитель обходит автомобиль и открывает дверь. Валентино останавливается, окидывая особняк взглядом, и Энджелу кажется, что глаза под розовыми очками задерживаются на его окне, хотя с улицы все окна кажутся жёлтыми. Невидимая удавка затягивается на шее.