Цементный пол и кровь на рубашке

Холод. Это было первое, что он чувствовал всегда. Цементный пол в спальне впитывал ноябрьскую сырость и отдавал её обнажённым пяткам. Россия поджал под себя ноги, стараясь занять как можно меньше места на своей койке. Второе чувство — боль. Глухая, разлитая по всему телу, с особенно яркими точками на рёбрах и под левым глазом. Сегодняшний «урок» от старших был особенно наглядным. Он посмел спрятать пайку сахара из полдника, которую заставили его отдать. Не для себя — для семилетней Кати, которую вчера так избили, что она не могла жевать. Но его поймали. Всегда ловят. В этом мире, где выживает сильнейший, он был самым слабым. Зашуганным щенком, который однажды попытался оскалить зубы и с тех пор лишь подставлял шею под удары. Он сидел, сгорбившись, стараясь дышать мельче, чтобы боль в боку не раскалывала его надвое. В углу рта стоял солоноватый привкус крови. Он откашлялся в кулак — на смуглой коже остался алый след. Старая, рваная футболка, бывшая когда-то белой, а ныне серой, служила ему и одеждой, и полотенцем, и бинтом. Дрожащими пальцами он пытался замотать ею окровавленные костяшки на другой руке. Получалось криво. Всегда получалось криво. В голове гудело. Не от ударов — от привычного, въевшегося в кости страха. Шаги за дверью, любой скрип, голос — всё заставляло его внутренне сжиматься в комок. Он боялся всего. Теней на стене, громкого смеха из соседней комнаты, даже собственного отражения в грязном оконном стекле, в котором угадывались лишь бледное лицо и огромные, полные ужаса глаза цвета зимнего неба. Внезапно дверь в спальню с скрипом открылась. Россия инстинктивно вжался в стену, делаясь невидимым. На пороге стояла воспитательница Тамара Ивановна, от неё пахло дешёвым табаком и равнодушием. — Ульянов, — бросила она, не глядя в его сторону. — К директору. Быстро. Сердце упало куда-то в пятки и замерло. Директор? Его? Зачем? Он не делал ничего такого... ну, ничего такого, за что бы его не били сразу, а вели в кабинет. Может, из-за Кати? Может, она всё рассказала? Или старшие нажаловались, что он мало денег вчера на улице наклянчил? Ноги стали ватными, но ослушаться было нельзя. Нельзя никогда. Подчинение — единственный способ хоть как-то существовать. Он побрёл по длинному, тёмному коридору, пахнущему капустой и хлоркой. Со стен смотрели на него потускневшие портреты писателей и космонавтов, чужие и безразличные. Дверь в кабинет директора была массивной, дубовой. Он постучал, едва слышно. — Войдите! Голос был не директорский. Более молодой, уверенный, с сильным иностранным акцентом. Россия толкнул тяжёлую дверь и замер на пороге. В кабинете, кроме директора — полного, лысеющего мужчины с красным от давления лицом, — был ещё один человек. Он сидел в кресле, развалившись, с такой непринуждённой позой, которая бывала только у тех, кто никогда не знал, что такое голод и страх. Его одежда — тёмные джинсы, кожаная куртка, чистые кросски — кричала о деньгах. О другом мире. Но больше всего Россия смотрел на его лицо. Уверенное, с острыми скулами и ярко-голубыми глазами, в которых плескалось любопытство, граничащее с безразличием. На солнцезащитных очках, заправленных в V-образный вырез свитера. Этот человек пахл дорогим парфюмом, и этот запах перебивал вонь детдома. — Вот, мистер Джефферсон, — сипло сказал директор, улыбаясь во всю свою одутловатую физиономию. — Наш... э-э-э... контингент. Как видите, всё строго по программе. Дисциплина, труд. Мистер Джефферсон, не спуская с России глаз, лениво улыбнулся. Улыбка у него была широкой, белоснежной и совершенно недоброй. — Да уж, вижу, — произнёс он по-английски, а потом перешёл на ломанный русский. — Видок у него, конечно... боевой. Россия понял, что он про его синяк под глазом и разбитую губу. Он потупил взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жгучий стыд. Ему хотелось провалиться сквозь этот грязный, протоптанный пол. — Ульянов, не тупи! — рявкнул директор. — Поздоровайся с мистером Джефферсоном! Он наш спонсор. Благодаря ему у вас новые одеяла и гречка на обед! — З-здравствуйте, — прошептал Россия, едва шевеля губами. США не ответил. Он медленно, оценивающе осмотрел его с ног до головы: рваные носки, тонкие ноги в синяках, застиранные штаны, забинтованные окровавленной тряпкой руки, испуганное лицо. Его взгляд был как рентген, видящий всю грязь и всю боль. — Ладно, свободен, — махнул рукой директор. Россия резко развернулся и почти выбежал из кабинета, не глядя. Он прижался спиной к холодной стене в коридоре, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Эти глаза... эти холодные, голубые глаза, которые смотрели на него не как на человека, а как на диковинного зверька в клетке. «Поглазеть на брошенных котят». Эта фраза сама пришла в голову, горькая и точная. Он снова был просто вещью. Предметом. Объектом для чужих взглядов и жалости, которую он ненавидел больше, чем побои. Внезапно он услышал шаги. Быстрые, уверенные. Из-за угла вышел Пётр, самый старший и самый жестокий из обитателей их блока. Его лицо расплылось в ухмылке. — Ну что, сиротка, — просипел он, подходя вплотную. — Тебя к начальству вызывали? Нашёл новых папочек? Думаешь, тебя кто-то заберёт? Россия попыталось отступить, но упёрся спиной в стену. — Н-нет... Я... — Молчи! — Пётр резко схватил его за волосы и ударил головой о стену. В глазах потемнело. — Деньги есть? Тот американец дал тебе долларов? Давай сюда! — Нету... — захлёбываясь, попытался объясниться Россия. — Он... ничего не дал... — Врёшь! — ещё удар. По лицу. По животу. Знакомая, старая боль накрыла с головой. Он скрючился, пытаясь защитить голову руками, принимая удары, как дождь. Унижение было горше боли. Всегда горше. И в этот момент, когда Пётр оттащил его за шиворот, чтобы швырнуть на пол, Россия поднял глаза. В конце коридора, у открытой двери кабинета директора, стоял он. Мистер Джефферсон. Он уже надел свои солнцезащитные очки, но по напряжённой позе, по тому, как он замер, было ясно — он всё видел. Видел весь этот маленький, грязный спектакль. Их взгляды встретились на долю секунды. Взгляд испуганного, затравленного зверька и взгляд равнодушного наблюдателя. И тогда американец сделал самое страшное, что можно было сделать. Он просто развернулся и ушёл. Его шаги гулко отдались в коридоре и затихли. Пётр, фыркнув, плюнул в сторону России и ушёл, посчитав инцидент исчерпанным. Россия остался лежать на холодном полу, в пыли и грязи. Он сжался в комок, пытаясь стать ещё меньше, ещё незаметнее. Слёз не было. Он отучился плакать года три назад. Была только пустота. Глухая, всепоглощающая пустота, в которой тонула последняя искра надежды. Он был никому не нужен. Ни отцу, бросившему его, ни воспитателям, ни этому наглому американцу в дорогой куртке. Он был просто заброшенным щенком. И мир был огромной, безразличной помойкой.