Обещание, которое не стоит давать

Следующие несколько дней слились в одно сплошное серое пятно. Унижения стали будничными, как чистка зубов щёткой без пасты — ритуал бессмысленный и неприятный. Синяк под глазом сменился жёлто-зелёным оттенком, ссадины на руках затянулись тонкой плёнкой. Но внутренняя дрожь, эта вечная готовность к удару, не проходила никогда. Россия научился быть тенью. Перемещаться по коридорам так, чтобы его заметили в последнюю очередь. Есть так быстро, чтобы никто не успел отнять миску. Спать так чутко, чтобы проснуться от шагов за дверью. Он почти убедил себя, что тот визит в кабинет директора и взгляд того американца — всего лишь галлюцинация, вызванная голодом и побоями. Пока однажды его снова не вызвали. На этот раз не в кабинет, а в так называемую «гостевую» — убогую комнатушку с парой пластиковых стульев и столом с отколотым краем. И снова там был он. Мистер Джефферсон. На нём была другая дорогая куртка, но та же самая уверенная поза и те же солнцезащитные очки, задвинутые на лоб. Он что-то оживлённо говорил директору по-английски, и в его речи то и дело проскальзывало слово «investment» (инвестиции). Когда Россия зашёл, робко прижавшись к косяку, директор фальшиво улыбнулся.— Ну вот, мистер Джефферсон, наш Ваня Ульянов. Парень хоть и замкнутый, но... трудолюбивый. — Он повернулся к мальчику, и улыбка мгновенно исчезла с его лица. — Веди себя прилично. Мистер Джефферсон проявил участие. Директор вышел, оставив их одних. Дверь прикрылась, но не закрылась наглухо. Россия стоял, не поднимая глаз, чувствуя, как каждый мускул его тела напряжён до дрожи. Американец какое-то время молча его разглядывал. Пахло его парфюмом, резким и чужим.— Ну так, — наконец произнёс Адлер, снова переходя на ломанный русский. — Как дела, малыш? Россия молчал. Глаза упёрлись в трещину на линолеуме. — Ау, я с тобой разговариваю, — голос Адлера стал чуть твёрже. Он сделал шаг вперёд. Мальчик инстинктивно отпрянул, налетев спиной на дверь. Сердце заколотилось в панике. Адлер замер, и на его лице мелькнуло что-то похожее на понимание. Он медленно, очень медленно, поднял руки, показывая открытые ладони, как перед диким зверем.— Эй, спокойно. Я не укушу. Он отошёл назад, к столу, и взял с него небольшой бумажный пакет.— Держи, — он протянул его России. Тот не двигался. Это ловушка. Это должна быть ловушка. Любая доброта здесь — лишь приманка для последующей жестокости. — Ну же, — Адлер потряс пакетом. — Это тебе. Шоколад. Шоколад. Слово, которое казалось призраком из другой жизни. Сладкий, тающий во рту вкус, который он почти забыл. Но его рука не поднималась. Горло сжалось. — Я... не надо, — просипел он, наконец найдя в себе силы говорить. Адлер нахмурился. Он явно ожидал другой реакции — слёз благодарности, радостной улыбки.— Почему? — спросил он, искренне не понимая. — Все дети любят шоколад. Эта наивная, глупая уверенность в своих знаниях о «всех детях» внезапно вызвала в России вспышку ярости. Ту самую, за которую всегда били по зубам. Но сейчас он не сдержался. — Я не «все дети»! — он крикнул это, голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. Он поднял наконец глаза, и в них пылала ненависть. — Убирайся к чёрту со своим шоколадом! Ты пришёл посмотреть на цирк уродов? Посмотрел? Доволен? Теперь оставь меня в покое! Он тяжело дышал, весь трясясь от выплеснувшихся эмоций. Он ждал, что сейчас этот наглый американец рассердится, ударит его, позовёт директора. Но Адлер не двинулся с места. Он смотрел на него. Не с гневом, а с каким-то странным, пристальным интересом. Как учёный на редкий химический реактив.— Хм, — произнёс он на своём родном языке. — Искра есть. Хорошо. Он положил пакет со шоколадом на стол.— Ладно. Как знаешь. Оставлю тут. — Он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым и целенаправленным. — Я видел, что тогда было. В коридоре. Россия снова съёжился, ожидая продолжения. Сейчас начнётся нотация. О том, что «нужно давать сдачи» или «жаловаться взрослым». Он ненавидел эти глупые советы из другого мира. — Я не буду тебе говорить, что тебе делать, — неожиданно сказал Адлер. Его русский вдруг стал чуть более чётким, будто он концентрировался на каждом слове. — Потому что я там не живу. А ты — живёшь. Ты выживаешь. И то, что ты ещё жив и можешь так орать на взрослого, который тебе «помогает»... — он странно усмехнулся, — ... это уже о чём-то говорит. Он снова посмотрел на Россию, и в его голубых глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Был холодный, расчётливый интерес.— Мне стало интересно. Вот и всё. С этими словами он развернулся и вышел из комнаты, оставив Россию в полном недоумении. Мальчик стоял, всё ещё прижавшись к двери, пытаясь осмыслить произошедшее. Его не ударили. Не унизили. Не прочитали нотацию. Его... заинтересовались? Как вещь? Как странный экспонат? Его взгляд упал на бумажный пакет на столе. Искушение было слишком велико. Озираясь, он рванулся к столу, схватил пакет и сунул его под свою тощую, выцветшую рубашку. Сердце бешено колотилось — не от радости, а от страха, что его поймают. Он выскользнул из гостевой и помчался в самый дальний и тёмный угол двора, за старые сараи. Только там, зарывшись в кучу прошлогодней листвы, он дрожащими руками развернул пакет. Там была не просто плитка шоколада. Там был большой, дорогой батончик с орехами, тот самый, что он видел только в рекламе по убитому телевизору в актовом зале. Он отломил крошечный кусочек и положил его на язык. Сладость ударила в голову, заставив закружиться. Это был не просто вкус. Это был вкус того другого мира. Мира, где живут такие, как тот американец. Мира, который был жесток по-своему, но не так, как этот. «Мне стало интересно. Вот и всё». Эти слова звенели в его ушах. Они были страшнее любой жалости. Потому что интерес — вещь временная. Его можно потерять. И что будет с ним, с брошенным щенком, когда этот интерес у того человека закончится? Он доел шоколад, тщательно слизав каждую крошку с обёртки, и спрятал её глубоко в карман. Он не чувствовал радости. Лишь новую, незнакомую и оттого ещё более страшную тревогу. В его клетку заглянули не для того, чтобы бросить кость. Его начали изучать. И он не знал, чем для него закончится этот эксперимент.