Тактика прямого наступления

С того дня визиты «мистера Джефферсона» стали регулярными. Он появлялся раз или два в неделю, всегда неожиданно, как сквозняк из приоткрытой форточки. И каждый раз он приносил с собой не только свой навязчивый парфюм, но и какую-нибудь новую, изощрённую проблему для России. Он не пытался больше заговаривать с ним о чувствах или давать советы. Вместо этого он вёл себя как инженер, изучающий сложный механизм. В один из дней он принёс коробку с конструктором — не детским, пластмассовым, а серьёзным, металлическим, с винтиками, шестерёнками и схемами сборки маленького двигателя. Он поставил её перед Россией в той же гостевой комнате. — Соберёшь? — коротко спросил он, садясь на стул и закидывая ногу на ногу. Россия, привыкший к подачкам в виде еды, смотрел на детали с подозрением. Это была не еда. Это было непонятно что. — Зачем? — пробурчал он, не дотрагиваясь до коробки.— Мне интересно, справишься ли ты, — невозмутимо ответил Адлер. — Говорят, ты в математике силён. Проверим. Это был вызов. Глупый, прямой и задевающий его за живое. Он не силён. Он просто знал, что хорошая оценка в табеле — один из немногих способов избежать наказания от воспитателей. Но он не мог просто так принять этот вызов. Принять — значит играть по правилам этого американца. — Не соберу, — отвёл глаза Россия. — Слабо? — усмехнулся Адлер. И это слово, это глупое, подростковое слово, сработало как спичка, брошенная в бензин. Ярость, горькая и беспомощная, снова закипела в нём. Он молча, с таким видом, будто делает одолжение, потянулся к коробке и принялся разглядывать схему. Пальцы дрожали, но он стиснул зубы. Адлер не помогал ему. Он сидел, уставившись в окно, изредка поглядывая на мальчика. Ваня провозился весь отведённый час. Он собрал какую-то хуйню из металла, которая даже не думала двигаться. Когда время вышло, он с ненавистью отшвырнул от себя непослушную конструкцию. — Ничего не вышло, — прошипел он, чувствуя себя униженным вдвойне. Адлер поднял взгляд с пола. — Зато пытался. Уже результат. В следующий раз он принёс книгу. Не детскую сказку, а сборник задач по логике. — Порешаем? — предложил он, и в его голосе снова звучал тот же вызов. Россия ненавидел эти визиты. Он ненавидел этого наглого, самоуверенного американца, который смотрел на него как на подопытного кролика. Он ненавидел его прямолинейность, его глупые ухмылки, его манеру говорить то, что думает, не заботясь о последствиях. Но ещё больше он ненавидел то, что эти встреки стали единственным событием в его серой, безнадёжной жизни. Событием, которого он... ждал? Нет, не ждал. Просто мысленно готовился к новой битве. И битвы случались постоянно. Они спорили обо всём: о прочитанной книге, о политике (Адлер как-то раз назвал его страну «брошенным медведем», на что Россия, забывшись, прошипел, что медведь ещё покажет свои когти), о музыке, о еде. Адлер всегда настаивал на своём, Иван — яростно противостоял. Это было изматывающе. Но это заставляло его мозг работать, а не просто прятаться в оцепенении страха. Однажды, после особенно жаркого спора о космосе, Адлер, уже стоя в дверях, обернулся. — Эй, щенок. Россия вздрогнул. Он не слышал этого прозвища с тех пор, как его обзывали старшие в первые годы детдома. — Не смей... — Ты сегодня огрызался, — перебил его Адлер. — Молодец. Похоже, зубки у тебя всё-таки есть. И он ушёл, оставив Россию в полной прострации. Это была... похвала? Самая уродливая и странная похвала в его жизни. Но что-то тёплое и колючее зашевелилось у него внутри. Что-то похожее на гордость. Эта иллюзия разбилась в тот же вечер. Когда он возвращался из гостевой в спальню, Петр и его компания поджидали его в привычном месте — в глухом углу коридора. — Ну что, пай-мальчик? — Пётр толкнул его плечом в стену. — Опять со своим сахарным папочкой встречку устроил? Что он тебе сегодня принёс? — Оставь меня, — тихо сказал Россия, чувствуя, как привычный страх сковывает тело. — Или что? Пожалуешься? — другой парень вырвал у него из рук ту самую книгу по логике. — О, смотрите, умник наш! Книжки читает! Книгу швырнули на пол и принялись пинать ногами. Россия видел, как рвутся страницы, и что-то в нём надломилось. Это была не просто книга. Это было доказательство того, что за стенами этого ада существует другой, нормальный мир. И этот мир сейчас уничтожали грязными подошвами. Он не помнил, что было дальше. Какая-то пружина в его мозгу лопнула. С криком, больше похожим на вой, он бросился на Петра, царапаясь, кусаясь, избивая его своими худыми, слабыми кулаками. Это была не драка, а истерика, припадок бессильной ярости. Естественно, его быстро скрутили и избили ещё сильнее, чем обычно. Но в этот раз, лёжа на полу и глотая кровь, он не чувствовал пустоты. Он чувствовал жгучую, всепоглощающую ненависть. Ко всем. К Петру. К детдому. К Адлеру Джефферсону, из-за которого всё это началось. Когда он приполз в спальню и попытался залезть на свою койку, его остановил тихий голос. Маленькая Катя, она же Беларусь, та самая, ради которой он когда-то попал в первую историю, сидела на соседней кровати и смотрела на него огромными глазами. — Ваня... тебе опять больно? Он не ответил, просто отвернулся. — А этот дядя... американский... — девочка понизила голос до шёпота, — он... хороший? Россия резко обернулся. Его глаз, заплывший от нового удара, безумно блестел в полумраке. — Нет, — прошипел он так ядовито, что девочка отпрянула. — Он худший из всех. Потому что остальные... они просто бьют. А он... он даёт надежду. А это больнее всего. Он рухнул на койку, повернувшись лицом к стене. Он был прав. Интерес — вещь временная. И когда Адлеру надоест его маленький эксперимент, он уйдёт. И оставит его здесь одного. Но уже не просто затравленным щенком, а тем, кто на мгновение поверил, что может быть кем-то ещё. И эта мысль была страшнее любого количества побоев от Петра.