🗡️💀🔥👁️

***

Тауриэль поселилась на краю леса, подальше от сородичей, но и с людьми не сближалась по-настоящему. Сердце её всё ещё кровоточило от потери любимого, однако эллет не подавала виду. Лишь изредка она появлялась на деревенской ярмарке, стояла у косяка таверны и, по просьбе хозяина, выводила во двор тех, кто перебрал вина. В этот раз отмечали десятилетие со дня падения башни Саурона. Люди радовались, пели и танцевали, а Тауриэль наблюдала со стороны, прислонясь к тёплому бревну. Ей нравилось смотреть, как они умеют забывать тьму и жить дальше. Хозяин таверны щедро заплатил ей за то, что она разняла двух разгорячённых купцов. Один уже занёс нож, другой размахивал осколком кувшина. Тауриэль вывела обоих за шиворот и бросила в кучу конского навоза под хохот гостей. Не заглядывая в мешочек, трактирщик ловко бросил ей кисет в ладонь. — Спасибо, эллет. Без тебя они бы здесь всё разнесли, — усмехнулся толстый Джек. Эльфийка кивнула и направилась к своей хижине — той самой, что деревенские построили для неё в благодарность за защиту от волков и разбойников. Дома она высыпала монеты на стол. Среди медяков и серебра блеснуло кольцо. Простое на вид, гладкое, золотое, но в его поверхности словно дремало что-то живое. На внутренней стороне мелькали тонкие знаки на языке, которого она не знала, — то появлялись, то исчезали, будто угли под пеплом. Кольцо манило взгляд. Не властно, а почти ласково, приглашая к знакомству. Тауриэль взяла его. Металл оказался тёплым — слишком тёплым. Она надела его на палец. По телу пробежал приятный озноб. Голова слегка закружилась, огонь в очаге вытянулся золотым языком, а стены хижины дрогнули. Перед ней возник тот, кого она не смела даже во сне звать по имени. Кили. Он стоял у стола, всё такой же юный и живой, с озорной улыбкой и ясными тёмными глазами. — Кили? — радостно выдохнула эллет. Она бросилась к нему. Он не исчез. Он обнял её в ответ, крепко, по-настоящему. Тауриэль первой поцеловала его в тёплые губы, смеясь и плача одновременно под его знакомым, любимым взглядом. Сказать, сколько времени она не появлялась среди людей, было невозможно. В хижине время будто замерло. Дни и ночи слились. Мир сузился до огня, шёпота и рук, до дыхания рядом. Тауриэль наслаждалась любовью с единственным мужчиной, которого желала всем сердцем, — с гномом Кили. Она не спрашивала, как он вернулся из смерти. Не спрашивала, почему не изменился. Не спрашивала, как нашёл её спустя столько лет. Ей было так хорошо, что думать об этом не хотелось. Когда жена трактирщика наконец решила проведать свою любимую защитницу, она застала Тауриэль беременной, уже на последних сроках. Эллет сидела у огня, бледная, с зачарованным взглядом. На вопросы почти не отвечала — смотрела то в угол, то на пламя, будто рядом стоял кто-то невидимый. На пальце поблёскивало кольцо. Оно врезалось в отёкшую кожу, оставляя багровую полосу. Женщина, недобро прищурившись, мягко взяла её за руку. — Ах, милая моя, оно же палец тебе отрежет. Сними, пока беды не случилось. Тауриэль сначала не хотела. Потом послушалась. Стоило кольцу соскользнуть с пальца, как с неё будто сошло наваждение. Она вздрогнула, шумно вдохнула и побледнела ещё сильнее. — Ах, дорогая, как же ты так? Отец малыша где? — засуетилась старушка. Тауриэль не смогла ответить ничего внятного. Только прошептала, что он гном и зовут его Кили. — А где же он сейчас? — Только что был здесь, — ошарашенно сказала эллет, глядя на пустое место у очага. Старушка перекрестилась по-деревенски и поджала губы. — Ох, не нравится мне твоя история. Но делать нечего. День или два, и тебе рожать. Ох уж эти гномы. Она взяла Тауриэль под своё крыло. Если бы эллет знала, какое кольцо носила всё это время на пальце, если бы знала, как оно вернулось в мир эльфов и людей, она поняла бы, кто затаился в её чреве и скоро воплотится снова, неся с собой войны, раздор и жажду власти. Когда жерло горы, куда Фродо бросил Кольцо Всевластья, остыло и покрылось чёрным камнем, туда пришли гномы. Они искали металл и самоцветы. Один из них наткнулся на блестящую безделушку, впаянную в породу, и выковырял её киркой. Это было кольцо Саурона. Ссора началась сразу. Сначала из-за находки, потом из-за доли, потом из-за того, кому суждено владеть такой вещью. К вечеру в живых остался лишь один. Он сбежал с кольцом, но и его настигла та же участь. Его ограбили. Кольцо попало к разбойнику, и тот перерезал всю свою банду, опасаясь, что его разлучат с «прелестью». Но и он не удержал добычу: лошадь понесла, разбойник свалился в овраг и сломал шею. Там его нашёл странствующий купец. Похоронил, как сумел, а кольцо забрал и положил в кисет вместе с монетами. В таверне лучшего друга купца едва не охватила безумная жадность. Он уже тянулся к ножу, но вмешалась Тауриэль. И приняла все беды на себя. Будто ей мало было тех, что уже выпали на её долю. Родился мальчик. Здоровый, крепкий, удивительно красивый. Ни намёка на гнома или эльфа в его милом личике никто не заметил. Чёрные кудри и карие глаза действительно напоминали Кили. Но теперь Тауриэль уже понимала: возвращение любимого было мороком, колдовством, сладкой ложью, сотканной из её тоски. Оправившись после родов, она вспомнила всё яснее. Тот, кто пришёл к ней, принял облик Кили только после того, как она надела кольцо. Тауриэль подошла к колыбели. Младенец сыто потягивался, вытянув ручки над головой, и причмокивал розовыми губами. Потом улыбнулся сам себе, и на его щёчках проступили ясные ямочки. Малыш не был виноват. Но у эльфов дети не рождались без любви. Как объяснить то, что случилось с ней? Тауриэль достала кольцо и долго разглядывала его. Смутно вспоминая рассказы о Кольце Власти, она всё сильнее склонялась к страшной мысли. Это оно. Но ведь его уничтожили. Был взрыв, от которого содрогнулась вся Арда. Тень пала. Башня рухнула. Саурон исчез. — Не может быть, — прошептала эллет и отбросила кольцо, словно оно обожгло её. — Только не он. У Тауриэль не нашлось сил отречься от ребёнка. Она приняла на себя ответственность за новое воплощение будущего зла — смиренно, испуганно, но твёрдо. Верила, что сумеет подавить в крохе задатки его истинного «я». Верила, что любовь сильнее древней тьмы. Мальчику дали имя Тристан. Простое, человеческое. В нём не было ничего ни от эльфов, ни от гномов, ни от легенд о Мордоре. Тауриэль говорила сыну, что его отец был гномом по имени Кили. Рассказывала о его храбрости, о клятвах, о битвах. Мальчик слушал и верил. Он знал также о подвигах Леголаса, о войнах Средиземья, о падении тёмной башни, но не понимал, против кого велась та борьба. Ему говорили только о воплощении Зла. Кто или что это было, Тристан не знал.

***

Тристан взрослел слишком быстро. Вся деревня удивлялась этому, ведь считалось, что эльфийские дети растут медленно. Но поскольку с отцом ребёнка всё было неясно, из уважения к Тауриэль никто не обсуждал вслух, как скоро у мальчика начали шириться плечи и крепнуть руки. С ранних лет он пропадал в кузнице — днями, а иногда и ночами. Чего только не наковал: рессоры, подковы, вилы, скобы, ножи для крестьян, петли для ворот. Молот стал продолжением его руки. К шестнадцати годам Тристан уже мог поднять то, что двое взрослых мужчин волокли бы с трудом. Тауриэль гордилась сыном и почти забыла о его происхождении. Борода у него не росла, так что к гномам его отнести было трудно. Рост тоже выдавал в нём кого угодно, только не дитя гномьего рода. И всё же в остальном эллет могла бы поклясться, что перед ней её Кили. Кареглазый озорник. Балагур с доброй улыбкой. Сын, беззаветно любящий свою мать. Иногда Тауриэль вспоминала их с Кили встречу у решётки темницы. Тогда он говорил о клятве, данной матери: он обещал вернуться из похода. Но не вернулся. От этих воспоминаний в сердце эллет поднималась тоска, тихая и тяжёлая, как осенний туман. Когда она смотрела на сына, часто думала о той клятве. Ей хотелось верить, что войны больше не придут в их края. Что этот ребёнок, пусть даже рождённый хитростью Кольца, всё равно принадлежит ей, а не тьме. Кольцо она закопала под старым дубом на заднем дворе. Дерево вскоре усохло. Листья почернели, ветви сделались ломкими, кора пошла трещинами. Но так Тауриэль хотя бы могла быть уверена, что мальчик не найдёт проклятый артефакт и не наденет его, сливаясь со своим прошлым. Однажды, когда Тауриэль сопровождала купеческий караван и отлучилась на три дня, Тристан решил выкорчевать сухой дуб. Он не стал ждать помощи. Чувствуя в себе достаточно сил, пару раз ударил молотом по трухлявому стволу. Дуб заскрипел и рухнул набок, выворачивая корни. Из земли вместе с сухим наростом вылетело то самое кольцо. Тристан поднял украшение. Оно не потускнело. Золото блестело так, будто его только что вынули из пламени. Парень с любопытством повертел кольцо в пальцах. В ушах вдруг зазвенело от вкрадчивого шёпота на незнакомом языке. Тристан был не глуп. Надевать на себя неизвестный магический артефакт он не стал. Просто сунул безделицу в карман брюк и вернулся к работе, вскоре почти забыв о находке. Когда Тауриэль вернулась и увидела, что дуба больше нет, страх холодной рукой сжал ей сердце. Она внимательно вгляделась в тёмные глаза сына. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросила она, взяв его за руки. Тристан виновато улыбнулся. — Да. Я хотел спросить, можно мне пойти на праздник Летнего Равноденствия? Хочу с ребятами повеселиться. Обещаю вернуться с рассветом. И никого не побить. Он заглянул в её встревоженные глаза с такой детской надеждой, что Тауриэль невольно смягчилась. — Точно не побьёшь? — спросила она, зная его силу и упрямство. — Точно. — Тогда ступай. Она решила, что под корнями дерева он ничего не нашёл. И успокоилась. Как её сын, такой нежный и наивный, так горячо любящий деревню и людей в ней, подковывающий их лошадей, чинивший их ворота и не бравший лишнего, мог стать злодеем? Нет. Это невозможно. Саурон мёртв. Она сама всё придумала. Возможно, случилось чудо. Возможно, сам Эру даровал ей сына за все страдания, через которые она прошла. Тем временем деревенская молодёжь с криками и смехом прыгала через высокие языки пламени. Костёр развели в полночь на берегу небольшого озера. Девушки плели венки из луговых цветов и пускали их по воде, надеясь, что кто-нибудь из парней выловит именно её венок и наденет себе на голову. Тристан давно приметил Маришку, дочь скорняка. Невысокая, пышногрудая, с румянцем на круглых щеках, она была первой хохотушкой среди деревенских девушек. От её звонкого смеха у Тристана замирало сердце. В её присутствии у него отнимался язык, и все посмеивались над неуклюжим чернявым кузнецом-верзилой. Маришка последней опустила венок на воду. Тристан заметил это. Отошёл чуть дальше, скинул рубаху и вошёл в озеро. Но венок перехватил Вердан, сын местного егеря, охотника на волков. Тристан не решился тянуть венок к себе, боясь разорвать его. — Отдай, — тихо попросил он. — Я давно Маришку люблю. Ты же знаешь. Вердан ухмыльнулся. — Ты бастард от оборотня. Так ворожеи про тебя говорят. Не видать оборотню ни одной девицы. Убирайся подобру-поздорову, пока тебя на вилы не подняли. — Что? — рявкнул Тристан. Венок всё-таки порвался. Тристан ударил Вердана в нос. Кровь брызнула во все стороны. Не думая, он надел остатки веток себе на голову и вышел из воды. Перед Маришкой он предстал мокрый, широкоплечий, с тёмными волосами, прилипшими ко лбу, и с обломанными прутьями на голове. Они странно торчали вверх, напоминая корону. — Это не мой венок, — сказала Маришка и отвернулась, поджав губы. — Ты всегда всё ломаешь, Трис. Ты увалень. Опять кого-то избил? Уходи. Впервые он почувствовал себя отвергнутым. Обида обожгла его сильнее стыда. Тристан побрёл домой, забыв у костра рубашку. Он не заметил, как достал из кармана шипящее, будто змея, кольцо. В расстроенных чувствах он надел его на палец, словно надеялся вместе с ним провалиться сквозь землю.

***

Дорога домой казалась длиннее обычного. Тристан не хотел возвращаться, хотя знал: мать будет тревожиться, как тревожилась всегда, стоило ему задержаться хоть на миг. Её чрезмерная опека не то чтобы раздражала его, но заставляла чувствовать себя слабым, неуверенным, виноватым. И слухи. К слухам он мог бы уже привыкнуть, но не умел. Каждый раз, когда кто-то бросал грязное слово о нём или о матери, в груди что-то взрывалось. Люди завидовали их покою, их дому, их нежной привязанности друг к другу. Завидовали и потому выдумывали мерзости. Тропа свернула к лесному гроту, скрытому в холме. Так что желание провалиться сквозь землю почти исполнилось. Тристан сорвал с головы остатки венка, больно зацепив волосы, и отшвырнул прочь. Потом сел на замшелый камень и заплакал. Рой светлячков закружился перед его лицом назойливым танцем. Мальчик сквозь слёзы улыбнулся. На щеках проступили простодушные ямочки. В пещере стало светло от их золотистой игры. Тристан горько всхлипнул, не стыдясь того, что кузнецы назвали бы девчоночьими соплями. Здесь он был один. Он наклонился к лужице, чтобы смыть слёзы, и увидел в воде не своё отражение. А его. От неожиданности Тристан отшатнулся и замер. Отражение не повторило движения. В воде стоял чёрный силуэт мужчины в доспехах и жуткой трезубой короне. В прорезях шлема пламенели красные глаза. Кольцо на руке зашептало сильнее. Шёпот стал страстным, повелительным, невыносимым. Голова раскалывалась от переполнявших её знаний. Образы сменялись один за другим: огонь до начала мира, музыка Айнур, сияние Валар, кузни Аулэ, гордыня Мелькора, падение, войны, башни, пепел, железо, чёрная земля, огромные армии, кольца, власть, поражение, пустота. Тристан не выдержал. Он упал на сырой пол пещеры, зажимая ладонями окровавленные уши. Он больше не хотел ничего знать. Хотел только остановить поток страшной силы, пронизывающей его тело. Но остановить его уже не мог. Утром Тристан очнулся воплощением духа майа. Юное лицо обрело печать обречённого безразличия и усталой апатии, будто за одну ночь он прожил половину вечности. Поёжившись от утренней прохлады, Саурон зевнул и направился к дому Тауриэль, которая уже не находила себе места. — Наконец-то! — воскликнула эллет, бросившись к нему. — Я думала, ты никогда не вернёшься. Она обняла его обнажённый торс и только теперь заметила, что на нём нет рубашки. — Почему ты раздет? Тауриэль понимающе улыбнулась, подумав о Маришке. О любви сына к этой девушке она давно догадывалась. Саурон поцеловал её в лоб и снисходительно улыбнулся, снова очаровав её ямочками Кили на усталом, как ей показалось, лице. — Купался, мама… — ответил он. — Рубашка осталась у костра. Переоденусь, схожу за ней. Но в этот момент на улице раздались крики. К их дому приближалась толпа людей из деревни. То были родители юношей и девушек, что так и не вернулись с гулянок у костра. Их всех нашли растерзанными каким-то диким зверем, похожим на огромного волка. — Выходи, ублюдок! — кричали за окном. Тауриэль, ничего не понимая, пыталась своей грудью защитить сына от гнева толпы. — Что случилось?! — воскликнула она. — Он убил их всех! — орали люди. — Он был дома! — соврала эллет. — Не лги нам! Мы видели, как он вышел из своего логова, проклятый оборотень! Народ не унимался, разбил окна, подожёг солому на крыше. — Беги, — прошептала Тауриэль сыну. — Пусть сами бегут, — сказал Саурон и вышел навстречу разгневанным односельчанам. Взглянул на полыхающую крышу и незаметным жестом кисти руки перекинул пламя на толпу. Люди кричали и корчились, не умея противостоять стихии и его колдовству. Тауриэль завороженно наблюдала за незнакомцем, в котором не узнавала больше своего возлюбленного Кили. Теперь она точно знала, что позволила Саурону вернуться в давно забывший о нём мир.

***

Тауриэль и теперь не могла не продолжать обманывать себя. Люди горели в пламени у неё на глазах. Её сын был виновником этого, но эллет искала ему оправдание. Одно пугало мать — его холодный взгляд на происходящее. Казалось, её мальчик испытывал некоторое удовольствие от криков и стонов, исходящих от умирающих мучительной смертью. — Нам нужно уходить в лес. Сейчас сюда придут другие, — произнесла мать, положив ладонь ему на плечо. — Да, мама, — ответил Саурон, улыбаясь как ни в чём не бывало. Путь в Ласгаллен она не смогла забыть за столь долгое время своего отшельничества. Тауриэль знала, что Леголас отбыл в Валинор, а король Трандуил не желал прощаться с привычным ему здесь образом жизни. Эллет надеялась, что он не прогонит её и уж точно без Галадриэль не станет подозрительным в отношении её, пусть и жестокого, но любимого сына. Им бы только укрыться от погони и обвинений. — Мама, я знаю, кто я, — этого-то она больше всего боялась услышать за весь их долгий путь. — Ты мой сын, Тристан, — отрезала бывший командир королевской стражи. — Что за глупое имя. Я теперь знаю, как меня все зовут, — нахмурился Саурон. — Тебе это кольцо нашептало? Ведь ты его нашел, правда? И из-за него ты теперь так холодно смотришь на меня? — печально спросила Тауриэль. — Оно так же наделило меня силой магии и открыло знания, дремавшие в глубине сознания. И я по-прежнему люблю тебя, мама. — Это не означает, что ты свободен делать в этом мире, что захочешь. Я всегда учила тебя быть разумным. Любить Арду. Прислушиваться к Эру. — Эру изгнал меня. — Твой господин ослушался его. А ты был на его стороне. — Моргот мне не был господином, он любил меня. Мы были на равных. Эру был несправедлив, — капюшон низко спадал на лицо кузнеца, не давая матери узреть тень раздражения на его челе. — Хорошо, сынок. Я не знаю, что произошло тогда с айнур. Я всего лишь нолдор, обычный лесной эльф. Но я люблю тебя всей душой. А знать, что ты превосходишь меня в знании мироздания и пытаешься вернуться к тёмной стороне, мне очень страшно, но не даёт повода судить тебя, поверь. — Откуда у тебя такая любовь ко мне? Ты же эльф, должна меня ненавидеть. Неужели это потому лишь, что я похож на твоего любимого гнома? — Не скрою, ты выбрал хитрый ход, Саурон, придав себе с ним внешнее сходство, но я люблю тебя, потому что ты моё дитя. Как хочешь, так и понимай. Но мне тоже интересно было бы понять тебя. Великий дух майа, помощник Валар, почему ты стремишься снова и снова возродиться в Средиземье? Ради чего ты покинул небеса? — Тауриэль понимала, что, рискуя, дерзит. С виду он мальчик, но душа в её сыне — не мальчика, а бога, пусть ужасного, но бога. — Потому что, мама, я люблю жизнь. И не хотел прозябать в сферах великой пустоты. Мой учитель Мелькор поспорил с Эру, попытался нарушить закон. Он тоже желал воплощения, чтобы ощущать боль, счастье, иметь возможность пролить слёзы, прикоснуться к своему творению… Тебе не понять! Ты имела эту возможность изначально, потому что мы помогали Эру создавать твой народ, даровав ему часть себя. Но сами были обделены… — Чем? Страданиями? — Теперь мы страдаем одинаково! — Это был твой выбор! Дальше они следовали молча. Добравшись до Ласгалена, они спешились, когда их встретила стража Трандуила. — Прошу, нам больше не у кого просить кров. Пожалуйста, не выдай себя, — шепотом взмолилась Тауриэль, снимая с пальца сына тугое кольцо Всевластья и пряча его в карман своего платья. Как ни странно, Властелин Колец не попытался ей возразить. Король Трандуил радушно принял Тауриэль в своём тронном зале, с прежней помпезностью расспросил, как она всё это время жила, и посматривал на её спутника, которого эллет представила своим сыном. От короля не ускользнуло сходство мальчика и гнома, но времени прошло со смерти Кили очень много, и он решил, что ребёнок унаследовал эльфийскую кровь и был рождён сразу после ухода Тауриэль. Так ей удалось убедить глупого короля в отсутствии какого-либо чародейства при рождении Тристана. Отсутствие войн между народами породило праздность. Трандуил предложил новому подданному поохотиться. Саурон согласился. Тауриэль решила, что с таким влиятельным покровителем может позволить себе больше не волноваться за сына.