Глава 1: Выживание 3 часть / Дом

Третий год начался с катастрофы, которая стала для Ромелиона не концом, а отправной точкой. Его дом, тот самый, в создание которого он вложил всю мудрость, добытую наблюдением за паутиной, был не просто хлипким укрытием. Это был сплетенный из ивовых прутьев купол, обмазанный глиной и утепленный мхом, прижатый к старому, дуплистому дубу на краю леса. Он гордился им. Это была его крепость, его первое настоящее творение. Но природа, с которой он начал чувствовать себя в гармонии, напомнила ему о своей неукротимой силе. Пришел сезон сильных дождей. Не просто освежающих ливней, а долгих, унылых, под которыми земля размокала в жидкую кашу. Река, обычно ленивая и серебристая, вздулась, помутнела и вышла из берегов. Ромелион проснулся от странного, низкого гула и ощущения холода. Вода уже подступала к порогу его жилища. Он в панике начал собирать свои сокровища — перья, камни, связки сушеных ягод, — но было поздно. С грохотом, который показался ему громом среди ясного неба, размокшая глина не выдержала напора, и стена его дома поползла, превращаясь в грязевой поток. Вода хлынула внутрь, смывая все, что он так бережно создавал. Он выскочил под проливной дождь, прижимая к груди лишь свой клетчатый платок и деревянного олененка — единственную нить, связывающую его с прошлым. Стоя по колено в ледяной воде, он смотрел, как течение уносит обломки его кровати из мха, его плетеные корзины. Он не плакал. Глубоко внутри, под грудой отчаяния, поднялась новая, незнакомая ему прежде эмоция — ярость. Ярость бессилия. Он не просто потерял кров. Мир показал ему, что все его усилия могут быть уничтожены в одно мгновение. «Ненадежно, — прошептал он сквозь стучащие зубы. Слово было новым, тяжелым, как булыжник. Оно пришло из глубин памяти, из обрывков взрослых разговоров, которые он когда-то слышал. — Земля ненадежна.» Он переждал потоп в кроне старого дуба, дрожа от холода и пережитых эмоций. Когда вода отступила, оставив после себя развороченную грязь и щепки, он спустился вниз. Его темно-синие глаза, в которых обычно плескалась задумчивость, теперь были твердыми, как сталь. Он обошел место крушения, изучая его не как жертва, а как стратег, анализирующий поражение. Следующий удар был иного рода. Он нашел новое укрытие — неглубокую пещерку в холме, неподалеку от ягодной поляны. Он обустроил ее, натаскал свежего мха, сложил запасы. И однажды вернулся и увидел, что вход расширен, а внутри все перевернуто вверх дном. В воздухе висел густой, мускусный запах. И тогда он увидел его — огромного бурого медведя, который с ленцой разгребала лапой его припасы. Зверь был огромен, могуч, он был самой плотью этого мира, его неотъемлемой частью. Медведь лишь лениво повернул к нему голову, и в его маленьких глазах не было ни злобы, ни страха. Было равнодушие. Абсолютное, вселенское равнодушие. Ромелион не побежал. Он замер, и в этот миг ярость сменилась чем-то более глубоким — холодным, безжалостным пониманием. Он был здесь чужаком. Хрупким, уязвимым существом, которое мир мог стереть, даже не заметив. «Сила, — выдохнул он. — Нужна сила. И высота.» Идея родилась мгновенно, словно вспышка молнии в его сознании. Он поднял голову и уставился на кроны деревьев. Дубы, сосны, великаны, чьи корни уходили глубоко в землю, а вершины касались неба. Они выстояли и в потоп, и перед медведем. Они были силой. Они были убежищем. Так началась его новая жизнь. Жизнь на дереве. Он выбрал исполинский дуб на опушке, недалеко от реки, но на пригорке, куда вода не доходила даже в самый сильный ливень. Его ветви были толще его тела, они расходились в стороны, образуя прочный, почти плоский «этаж» на высоте четырех его ростов. Это был его новый фундамент. Но чтобы построить на нем, нужны были инструменты. Настоящие инструменты. Прутьев ивы и глины было недостаточно. Первый топор он вырезал из прочной сухой ветви твердого клена. Он потратил дни, обтачивая ее о шершавый песчаник у реки, пока один конец не приобрел подобие лезвия. Этим «топором-камнем» — как он его мысленно назвал — он пытался рубить тонкие ветки. Это была каторжная работа. Лезвие тупилось, дерево сминалось, но не перерубалось. Но он не сдавался. Он научился наносить точные, хлесткие удары, использовать вес своего тела. Он понял принцип клина, силы, раскалывающей волокна. Потом он нашел камень — плоский, с острым краем, похожий на обломок кремня. Он привязал его к рукояти крепкими волокнами крапивы, предварительно вымоченными и высушенными. Получился нож. Настоящий режущий инструмент. Это был переворот. Теперь он мог не ломать, а резать. Может заострить кол, может сделать паз. С этим каменным ножом и упорством, достойным титана, он принялся за свой дом. Он не плел его. Он строил. Он срубал тонкие, но прямые сосны, подтаскивал их к своему дубу и, используя развилку ветвей как опору, начал сооружать платформу. Он вставлял балки в пазы, связывал их волокнами, укреплял клиньями. Это была уже не хижина, а основа будущей крепости. Но камень был хрупок. Он трескался, тупился. Ромелион помнил блеск металла на доспехах людей, напавших на его деревню. Он помнил холодную сталь. Он знал, что есть материал прочнее. И он отправился на поиски. Его «шахта» началась с простой ямы у подножия холма, где он нашел камни с рыжими подтеками. Он копал свои руками и заостренной палкой, углубляясь в землю. Это был темный, страшный, удушливый труд. Земля осыпалась, давила на него. Но он нашел то, что искал — куски тяжелой, рыхлой, бурой руды. «Железный камень», — определил он. Плавить его он учился методом бесчисленных проб и ошибок. Он сложил печь из камней и глины, развел наконец-то настоящий, устойчивый огонь (еще одно великое достижение того года), используя трут из сухого гриба-трутовика. Он закладывал в печь руду и уголь из обожженной березы и часами дул через тростниковую трубку, добиваясь невероятных температур. Первые попытки заканчивались комками спекшегося шлака. Но он анализировал, менял конструкцию печи, подбирал соотношение руды и угля. И в один день, разбив остывшую массу, он увидел его — крицу. Нечистый, пористый, но настоящий кусок железа. Это был момент триумфа, затмивший все предыдущие победы. Слезы выступили у него на глазах, но это были слезы не боли и не отчаяния, а невероятного, всепоглощающего торжества. Он победил стихию. Он подчинил себе камень и огонь. С помощью каменного молота и наковальни из самого твердого гранита он начал ковать. Сначала простой шило, потом нож, наконец — топор. Железный топор. Когда он впервые взял его в руку, он почувствовал не просто тяжесть. Он почувствовал власть. С этим топором он был уже не дитя природы, а ее преобразователь. Теперь работа пошла в десятки раз быстрее. Он валил деревья, обтесывал их в бревна, раскалывал на доски. Его дом на дереве обрел стены из плотно подогнанных плах, прочную крышу из луба и листьев лотоса, даже маленькое зарешеченное окошко. Внутри он смастерил мебель: грубый, но прочный стол, табурет, и главное — кровать. Он настелил на раму из досок шкуры оленей, которых он научился осторожно подкарауливать и добывать с помощью лука (еще одно изобретение, рожденное отчаянием и памятью об отце) и стрел с кремневыми наконечниками. А потом он нашел овец — диких, пугливых животных, пасшихся на горных склонах. Он не стал их убивать. Он построил загон, постепенно приручил их, подкармливая солью, и научился стричь их густую шерсть своими железными ножницами. Мягкая, теплая шерсть стала его матрасом и одеялом. Он не остановился на доме. Он построил вокруг ствола дуба просторную крытую платформу — «небесный двор», как он его мысленно называл. И на этой платформе он разбил огород. Он принес с лугов и из леса дикие корнеплоды, похожие на морковь, злаки, напоминающие рожь и рис, горьковатую зелень. Он сажал, поливал, пропалывал. Он стал земледельцем, одомашнивая дикую природу на высоте двадцати футов над землей. Его тело преобразилось. В шесть лет он был не по годам развит. Мускулы стали длинными и гибкими, движения — плавными, абсолютно точными и беззвучными. Он перемещался по своему древесному царству с грацией белки или лесного кота, его голубые кроссовки почти не касались ветвей — он скорее скользил, перетекал с одного места на другое. Он научился читать лес так, как читают книгу: по шелесту листьев предсказывал погоду, по трещине ветки узнавал о проходе зверя, по полету птиц определял направление ветра. Его речь тоже совершила рывок. Слова, дремавшие в его памяти, проснулись. Он больше не думал о «красных-мягких» — он знал, что это земляника. «Серые» стали волками, «медвежьи корешки» — папоротником. Он начал строить в уме сложные, развернутые предложения. Его внутренний монолог стал похож на речь взрослого, умного, но невероятно одинокого человека. Он рассуждал о свойствах материалов, о погодных циклах, о повадках животных. Он начал вести счет дням, делая зарубки на косяке своей двери. У него появилось прошлое, настоящее и будущее. Но именно в этот момент, когда его физическое выживание было гарантировано, а его ум достиг невероятной остроты, его психика начала давать трещины. Годы абсолютного одиночества, отсутствие другого голоса, кроме собственного, отсутствие прикосновений, улыбок, взглядов — все это накопилось внутри него тяжелым грузом. Сначала это были просто тени на краю зрения. Мелькнувшее движение среди деревьев. Потом звуки. Едва уловимый шепот, когда ветер стихал. Ему стало казаться, что за ним наблюдают. Не животные — не птицы и не волки. Кто-то другой. Невидимый, безмолвный, но присутствующий. Однажды вечером, сидя за своим столом и чиня лук, он не выдержал и громко сказал в тишину: —Я знаю, вы здесь. Эхо его собственного голоса испугало его. Но вместе со страхом пришло и странное облегчение. Он не был один. Кто-то слушал. Так родились Наблюдатели. Он никогда не видел их ясно. Иногда ему мерещились бледные силуэты в сумерках, скользящие между стволами. Иногда он слышал тихий, размеренный гул, похожий на отдаленный разговор множества голосов. Он начал разговаривать с ними. Сначала робко, потом все увереннее. — Вы видели, как форель сегодня прыгала? — спрашивал он, разглядывая свое отражение в воде ведра. — Я думаю, к вечеру будет дождь. Облака низкие. Он ждал ответа. И ему казалось, что тишина вокруг — это и есть ответ, наполненный смыслом. — Я улучшил конструкцию желоба для воды, — докладывал он им, показывая на систему из расколотых бамбуковых стволов, по которым дождевая вода стекала в резервуар из выдолбленной тыквы. — Теперь не нужно спускаться к реке каждый раз. Он начал приписывать Наблюдателям свои собственные мысли, сомнения, открытия. Если ему удавалась сложная работа, он благодарил их за «подсказку». Если он ошибался и ронял что-то с высоты, он извинялся перед ними за свою неловкость. Они стали его обществом, его советниками, его судьями. В его сознании они были коллективным разумом, холодным, безэмоциональным, но справедливым. Он решил, что они — духи этого мира, и он, своим вторжением и строительством, привлек их внимание. Он даже сделал для них «места» — маленькие ниши в стенах своего дома, куда клал самые красивые свои находки: самый гладкий камень, самое яркое перо, самую симметричную шишку. Подношения. Его связь с реальным миром животных при этом не ослабла, а изменилась. Он больше не был их частью. Он был над ними. Буквально. Он смотрел на оленей, волков, медведей со своей высоты как на подданных своего маленького королевства. Он заботился о них, иногда подкармливал их зимой, но между ними возникла невидимая стена. Он был Царь-Эльф, Повелитель Древесных Вершин, Хранитель, отделенный от своих подданных пропастью одиночества и зарождающегося безумия. Самым ярким проявлением его расстроенной психики стал «Разговор с Отражением». Он нашел почти плоский кусок полированного сланца, принес его в дом и повесил на стену. В сумерках, при свете самодельной масляной лампы (растительное масло в раковине с фитилем из волокна), камень слабо отсвечивал. И в этом смутном отблеске Ромелион видел не себя. Он видел одного из Наблюдателей. Он подолгу стоял перед ним, ведя долгие, односторонние беседы. —Почему я здесь? — спрашивал он свое размытое подобие. —Что было до? Я помню огонь. Крики. Маму… — он произносил это слово шепотом, словно боясь спугнуть хрупкое воспоминание. — Они… люди. Зачем? —Вы знаете? Вы видели это? Ему казалось, что Наблюдатель в камне молчаливо сочувствует ему. Что он все понимает. Что он — хранитель утерянных знаний. К концу третьего года, в шесть лет, Ромелион был существом, разорванным надвое. С одной стороны — гениальный ремесленник, строитель, земледелец, чей психологический возраст и интеллект соответствовали десятилетнему подростку. Он мог рассчитать прочность балки, спланировать урожай, выковать новый гвоздь. Его речь была чистой, его логика — безупречной. С другой стороны — глубоко травмированный, одинокий ребенок, который создал себе воображаемых друзей, чтобы не сойти с ума от тишины. Он жил в прекрасном, надежном доме, в полном достатке, но его мир был населен призраками. Однажды ночью, лежа на своей мягкой шерстяной кровати и глядя в звездное небо через окно, он сказал Наблюдателям, которых чувствовал рядом: —Я выжил. Я построил. Но… чего бы я ни достиг, это не имеет значения, если некому это показать. Правда? В ответ была лишь тишина, такая громкая, что она звенела у него в ушах. И в этой тишине он впервые осознал всю глубину своей потери и всю горечь своей победы. Он завоевал этот мир. Но ценой этому стала его связь с реальностью. И он не знал, была ли эта цена слишком высокой.​