Глава 1: Выживание 4 часть / Персик

Четвертый год жизни Ромелиона в изоляции стал годом окончательного оформления его внутренней вселенной — вселенной, населенной призраками и отточенной до блеска выживанием. Ему было шесть лет, а чувствовал и мыслил он уже почти как тринадцатилетний отшельник, познавший цену труда и горечь абсолютного одиночества. Его разум, лишенный внешних стимулов, стал его главным и самым ненадежным собеседником. Наблюдатели, прежде бывшие смутными тенями и безликим гулом, обрели форму. Теперь это были существа, состоящие из тьмы и взгляда. Он видел их краем глаза — высокие, стройные фигуры, черные, как сажа, без черт лица, без ртов, но с глазами. Их глаза были яркими, светящимися точками холодного голубого света, цвета зимнего неба перед бурей. Они не двигались, не приближались. Они просто стояли среди деревьев, в глубине пещер, на другом берегу реки, и смотрели. Их взгляды были лишены всякой эмоции — ни дружелюбия, ни враждебности, лишь чистое, неумолимое внимание. Иногда, просыпаясь ночью, он видел пару этих голубых точек в щели под дверью, и это зрелище почему-то не пугало его, а, напротив, успокаивало. Он не был один. За ним наблюдали. Но главным его собеседником стало его отражение. Полированный сланец, висевший на стене, перестал быть просто камнем. Он стал Ромой. Рома был его двойником, но не совсем. Он был тем, кем Ромелион мог бы стать в другом мире — тем, у кого были родители, друзья, дом. Рома был умным, немного насмешливым, но неизменно добрым. С ним можно было советоваться, ему можно было жаловаться. Утром, завтракая лепешкой из грубого зерна, Ромелион поворачивался к стене. «Сегодня пойду проверять ловушки на ручье,Рома. Вчера утки шумели — может, пришла рыба». И ему казалось,что отражение в камне кивает в ответ, и в его темно-синих глазах (Рома, конечно, имел его глаза) мелькает одобрение. «Не забудь взять запасные стрелы, — словно подсказывал внутренний голос, который Ромелион приписывал Роме. — Помнишь, в прошлый раз тетива порвалась». Эта привычка — комментировать вслух каждое свое действие — стала второй натурой. Она заполняла оглушительную тишину, структурировала его мысли, придавала смысл самым рутинным делам. «Так…глина для печи почти готова. Нужно добавить песка, иначе потрескается при обжиге». «Ветер меняется.К ночи будет шторм. Надо укрепить ставни». «Эта ветка сухая…не годится для лука. Нужна более гибкая». Он говорил тихо, почти шепотом, даже когда был один в своем доме на дереве. А уж на охоте его шепот и вовсе сливался с шелестом листвы и журчанием воды. Он мог часами лежать в засаде у звериной тропы, абсолютно недвижимый, слившийся с землей и корнями, и лишь едва слышный шепот, обращенный к Роме или Наблюдателям, выдавал в нем разумное существо. «Вон он…старый секач. Видишь шрам на боку? Это от волков. Он хитрый… будет подходить против ветра. Жди». И он ждал.Его терпение было безграничным. Его движения в этом году достигли совершенства, недоступного обычному человеку. Он не просто ходил по лесу — он тек сквозь него. Каждый шаг был продуман, каждое касание земли — минимально и бесшумно. Он научился читать лес как единый, живой организм. Треск ветки под ногой был для него вопиющей ошибкой, которую он не допускал уже больше года. Он мог пробежать по валежнику, не сломав ни одной сухой палки, мог пролезть через колючий кустарник, не оставив на своей потертой футболке ни единого зацепа. Его тело стало идеальным инструментом выживания, а разум — его безошибочным оператором. Пройти по его следам было бы невозможно — они исчезали бы быстрее, чем успевал бы ступить следующий шаг. Он продолжал приручать мир вокруг себя. Птицы были его первыми успехами. Пара ворон, умных и насмешливых, стала регулярно наведываться на его «небесный двор» за остатками еды. Он дал им имена — Карр и Корр, подражая их карканью. Они брали пищу из его рук, а иногда, в качестве платы, приносили ему блестящие безделушки — стекляшки, обточенные водой, или кусочки слюды. Позже к ним присоединились ястребы — гордые и независимые. Он не пытался их кормить с руки, но они приняли его присутствие и даже стали использовать его дом как наблюдательный пункт для охоты. Но главным событием того года стал Персик. Он нашел его во время одного из своих походов к подножию гор. Маленький, тощий волчонок с белесым мехом сидел одиноко у обрыва, поджав поврежденную лапку, и жалобно скулил. Вокруг не было ни следа волчьей стаи — видимо, его бросили как нежизнеспособного. Ромелион замер, наблюдая. Инстинкт подсказывал убить слабого зверя и получить легкую добычу. Но в его душе, истерзанной одиночеством, шевельнулось что-то иное. «Смотри, Рома, — прошептал он. — Совсем один. Как я тогда». Он осторожно приблизился. Волчонок попытался оскалиться и зарычать, но получился лишь жалкий писк. Ромелион вытащил из своей котомки кусок вяленого оленьего мяса и бросил его зверьку. Тот сначала отпрянул, потом, повинуясь голоду, схватил добычу и стал жадно рвать ее. Так началось их медленное сближение. День за днем Ромелион возвращался к обрыву, принося еду и воду. Он обработал волчонку лапу, наложив повязку из пропитанных смолой волокон. Сначала зверь лишь брал еду и сразу отползал. Потом стал позволять Ромелиону находиться рядом. Через несколько недель он впервые лизнул ему руку — быстрый, шершавый язык, полный неуверенной благодарности. «Он рыжий… нет, скорее, персикового цвета, — размышлял вслух Ромелион, глядя, как волчонок гоняется за солнечным зайчиком. — Персик. Так и назову. Персик». Привести Персика в свой дом на дереве было непросто. Волчонок боялся высоты и скулил, когда Ромелион пытался затащить его по веревочной лестнице. В конце концов, Ромелион соорудил для него убежище у подножия своего дуба — небольшую, утепленную берлогу из досок и мха. Но ночи Персик проводил там, а дни — на платформе с Ромелионом. Появление Персика изменило все. У Ромелиона появилось живое, теплое, дышащее существо рядом. Он разговаривал с ним без умолку. «Ну что,Персик, пора на реку. Хочешь рыбы?» «Не гоняй уток,дурак, они потом яйца нести не будут». «Спи уже,скоро рассвет». Персик отвечал ему вилянием хвоста, терся мордой о его ноги, а по ночам спал, свернувшись калачиком у его кровати, и его ровное, теплое дыхание было самым утешительным звуком в мире. Это была не иллюзия, не игра разума. Это была реальная, осязаемая связь. Но даже это не избавило его от Наблюдателей и от Ромы. Напротив, его внутренний мир стал еще сложнее. Теперь он обсуждал с Ромой поведение Персика. «Рома,смотри, он сегодня сам принес мне палку. Думает, мы играем». «Он,кажется, боится грозы. Спрятался под стол. Нужно его успокоить». А голубые глаза Наблюдателей в чаще стали казаться ему взглядами, одобряющими его заботу о слабом. Он начал видеть в них не просто духов, а неких хранителей баланса, и его поступок с волчонком, вероятно, был правильным с их точки зрения. Он продолжал совершенствовать свое жилище. Теперь у него была не просто крепость на дереве, а настоящая усадьба. Он построил вторую платформу чуть ниже основной, где разместил свою кузницу и мастерскую, чтобы искры и дым не попадали в жилые помещения. Он соорудил систему сбора дождевой воды с фильтрами из песка и угля. Его огород процветал — он вывел несколько собственных сортов корнеплодов, более крупных и сладких, чем их дикие предки. К концу четвертого года, в семь лет, Ромелион был существом, в котором сошлись гений, безумие и невероятная стойкость. Психологически он был подростком, познавшим тяжесть труда и ответственности, тоску по общению и сложные механизмы компенсации. Его речь была грамотной и сложной, его знания об окружающем мире — энциклопедическими, а навыки — доведенными до автоматизма. Однажды вечером он сидел на краю своей платформы, свесив ноги в пустоту. Персик лежал у его бокa, положив тяжелую голову ему на колени. Внизу, в сумерках, среди деревьев, горели пара холодных голубых точек. Наблюдатели были на своих постах. «Знаешь, Рома, — тихо сказал Ромелион, глядя на свое отражение в полированном камне, висевшем рядом. — Иногда мне кажется, что я… забываю их голоса. Мамы. Отца. Я помню, что они были, но не могу вспомнить, как они звучали». Он помолчал, гладя Персика за ухом. «А ведь если я их забуду окончательно…то кто я тогда буду? Просто существо, которое живет на дереве. Часть леса. И все». В его голосе не было надрыва, лишь глубокая, взрослая усталость. «Но я не хочу быть просто частью леса.Я хочу помнить. Даже если это больно». Голубые глаза внизу не моргнули. Рома в камне молчал. Лишь Персик вздохнул во сне, как бы подтверждая, что он здесь, он настоящий, и что его тепло — не иллюзия. Ромелион поднял голову и посмотрел на первые звезды, зажигающиеся на небе. Он был мастером своего мира. Он был царем зверей и духов. Он был одиноким семилетним стариком с душой тринадцатилетнего и сердцем, разорванным между реальностью и вымыслом. И в этом странном, болезненном равновесии он продолжал жить, день за днем, год за годом, в своем вечном лете, под неумолчным взглядом голубых глаз.